
Полная версия:
Пекарня Хамфри Бэйкера. Бобовый король
Энни была рыжая. Не золотая, как Полли, не каштановая, как Том, — рыжая, огненная, как морковка, с кудряшками, которые не брал ни один гребень. Веснушки у неё были везде — на носу, на щеках, на руках, даже на ушах. Зелёный капор — перешитый из Поллиного. Шарф — полосатый, жёлтый с коричневым, связанный матерью из остатков шерсти.
А ещё Энни болтала. Без остановки. С утра до вечера. С людьми, с кошками, с голубями, с фонарными столбами. Джо Пиклз говорил, что, когда Энни родилась, она не заплакала, как все младенцы, а сразу что-то сказала — только никто не разобрал что. Марта говорила, что Энни говорит за всех детей, которые молчали в этом доме: за Тома, который в детстве был молчуном, за Полли, которая была тихоней, за маленького Уильяма, который не успел.
И ещё — Энни замечала. Всё. Кто в какой шляпе. У кого оторвана пуговица. Кто пришёл в лавку Дадли с пустым кошельком и делает вид, что выбирает. Какая лошадь хромает. Какой кебмен пьян. Какое окно на Тули-стрит горит дольше других. Она замечала и говорила об этом вслух — что, по мнению Тома, было бы превосходным качеством для сыщика, если бы только она умела вовремя замолчать.
У Энни в кармане фартука всегда лежал огрызок отцовского столярного карандаша, плоского, красного. Она им записывала. На чём придётся: на обёрточной бумаге, на полях старых газет, на стенке сарая. Записывала всё, что замечала. Кристофер Дадли, которому было девятнадцать и который сам всё записывал в книжечку, сказал однажды, что у Энни — задатки летописца. Энни не знала, что такое летописец, но решила, что это что-то хорошее, и с тех пор записывала ещё больше.
* * *
Второго декабря Энни пришла в пекарню Бэйкера в пять утра.
Марта привела её за руку — по тёмному Боро, по снегу, мимо закрытых лавок. Энни болтала всю дорогу. Про пекарню, про пирог, про сэра Амброуза, про то, что, если она найдёт боб, она прикажет, чтобы все лошади в Лондоне получили по морковке. Марта слушала и улыбалась.
У дверей пекарни Марта присела перед дочерью, поправила ей капор, заправила шарф.
— Слушайся мистера Бэйкера, — сказала она. — И миссис Бэйкер. И не болтай под руку, когда месят тесто. Тесто не любит болтовни.
— А мистер Бэйкер говорит, что тесто любит, когда с ним разговаривают.
— Мистер Бэйкер — да. А ты — не мистер Бэйкер. — Марта поцеловала её в нос. — Три пенса в день, Энни. Это много. Ты их заработаешь.
Энни заработала. В первый же день. Она стояла за прилавком рядом с Бетси на ящике из-под изюма — иначе её не было видно — и заворачивала булки. Быстро. Аккуратно. И говорила с каждым покупателем. «Доброе утро, мистер Хоуп! У вас новая шапка! А у вашей жены вчера был день рождения, я знаю, мне Пегги сказала, передайте ей поздравления!» Покупатели смеялись. Покупали лишнюю булку. Мистер Хоуп купил жене кекс за шиллинг — «раз уж все знают».
К вечеру Бетси сказала мужу:
— Хамфри. Эта девочка продала сегодня на три шиллинга больше, чем я одна за любой день в ноябре.
— Значит, оставляем, — сказал мистер Бэйкер.
* * *
Но одной Энни было мало. Нужен был кто-то на разноску. Корзины с булками — по заказам. В приют. В лавки. В дома на Боро и Бермондси.
Помощницу на разноску прислала миссис Хиггинс из приюта.
Её звали Мэри Таннер. Ей было десять лет.
Она пришла третьего декабря, в шесть утра, одна, по тёмной улице. Остановилась на пороге пекарни и не вошла. Стояла. Ждала, пока позовут. Серое приютское платье, серая шерстяная накидка, коричневые башмаки — тоже приютские, на два размера больше, с ватой в носках. Тёмные волосы, остриженные «под горшок», — в приюте всех девочек стригли так, от вшей. Большие серые глаза. Худые руки, сложенные на животе.
— Мэри Таннер, сэр, — сказала она, когда мистер Бэйкер выглянул из жара. — От миссис Хиггинс. На разноску.
— Заходи, заходи, — сказал мистер Бэйкер. — Что ты стоишь на холоде?
— Меня не звали, сэр.
Мистер Бэйкер посмотрел на неё. На серую девочку на пороге. И что-то у него внутри — у толстого, весёлого, сорок тысяч раз смеявшегося над собственной фамилией пекаря — сжалось. Как сжимается тесто, когда на него надавишь пальцем.
— Зову, — сказал он. — Заходи, Мэри. Здесь тепло.
Мэри вошла.
* * *
Мэри Таннер была в приюте «Дом Джека и Билли» с шести лет — с тех пор, как её мать, вдова лодочника, умерла от тифа в Бермондси, и приходской попечитель отвёз девочку на Тули-стрит. До шести лет она жила с матерью в комнате над лодочным сараем у Чёрч-стэйрс, и это всё, что она помнила: запах реки, мамину шаль, скрип лодок у причала. Отца не помнила. Фамилия «Таннер» — «дубильщик» — досталась ей от деда, которого она тоже не знала.
В приюте ей было хорошо. Это надо сказать сразу, потому что Мэри всегда это говорила, если спрашивали: «В приюте хорошо, мэм». Там кормили три раза в день. Там была печка. Там учили читать — Полли Пиклз учила. Там по средам приходила старая леди, бабушка Лавиния, и читала вслух. Там было сорок детей, и никто никого не обижал, потому что миссис Хиггинс не позволяла.
Но в приюте ничего не было своего.
Платье — приютское. Башмаки — приютские. Ложка — общая, с выцарапанным номером «17». Кровать — одна из двадцати в длинной спальне, с серым одеялом. Даже имя — Мэри — было не совсем своё: в приюте было три Мэри, и их звали «Мэри-большая», «Мэри-рыжая» и «Мэри Таннер».
У Мэри никогда не было ничего своего. Ни игрушки. Ни ленты. Ни платка. Ни монетки. Ни письма. Она не жаловалась. Она не знала, что можно жаловаться на то, чего никогда не было. Но иногда, ночью, в длинной спальне, она лежала и думала: а как это — когда что-то твоё? Совсем твоё? Что никто не может взять, потому что оно — твоё?
Она не знала. И думала, что никогда не узнает.
* * *
К концу первой недели Энни Пиклз знала о Мэри Таннер всё, что Мэри Таннер позволила о себе узнать. То есть почти ничего.
— Она молчит! — жаловалась Энни матери вечером в Тэннери-корт. — Я с ней говорю, говорю, а она — «да», «нет», «спасибо». Я ей рассказала про Норфолка — ну, про нашего гуся, который у нас во дворе жил, — а она даже не засмеялась! Мама, может, она немая?
— Она не немая, — сказала Марта. — Она приютская. Приютские привыкли молчать. Когда тебя сорок, а взрослая одна, — молчишь, чтобы не мешать.
— А как сделать, чтобы не молчала?
Марта подумала.
— Дай ей что-нибудь, — сказала она. — Своё. Чтобы у неё было. Тогда заговорит.
Энни подумала. У неё было немного. Карандаш — отцовский, не отдашь. Шарф — мамин, полосатый. Капор — Поллин.
На следующий день она принесла Мэри яблоко. Одно. Красное. Из бакалейной лавки Дадли, где Кристофер отдал его ей даром «для подружки».
Мэри взяла яблоко. Посмотрела на него. Долго.
— Это мне? — спросила она.
— Тебе, — сказала Энни. — Своё. Насовсем.
Мэри не съела яблоко. Она положила его в карман серой накидки и носила с собой три дня. Трогала через ткань. На четвёртый день — съела. По кусочку. Медленно. Огрызок с семечками спрятала под подушку в приюте.
Энни этого не знала. Но с того дня Мэри начала с ней разговаривать.
Интерлюдия. Мука мистера Грабба
Склад фирмы «Грабб и сыновья, мука и зерно, основано в 1776 году» стоял на Бэнксайде, у самой реки, между пивоварней Баркли и угольной пристанью, — длинное пятиэтажное здание из жёлтого кирпича, с подъёмными воротами на каждом этаже и с кранами-журавлями, которые выносили мешки с барж прямо наверх. В тумане склад был похож на огромный сундук, поставленный на берег неаккуратным великаном.
На пятом этаже, под самой крышей, была контора мистера Освальда Грабба.
Мистер Грабб сидел за конторкой красного дерева и проверял муку.
Это была его ежевечерняя привычка — единственная, которая доставляла ему удовольствие. Перед ним на зелёном сукне стояли в ряд шесть фарфоровых блюдечек. В каждом — щепотка муки из разных мешков. Мистер Грабб брал блюдечко, подносил к лампе, смотрел через золотое пенсне, нюхал, растирал щепотку между пальцами. Потом брал маленькую стеклянную пробирку с прозрачной жидкостью, капал на муку одну каплю — и смотрел, какого цвета станет пятно.
Если пятно становилось синим — значит, в муке был мел. Если бурым — квасцы. Если не меняло цвета — мука была чистая.
Мистер Грабб сам подмешивал мел и квасцы. Ему не нужно было проверять, есть ли они в его муке. Ему нужно было проверять, сколько. Потому что мела должно быть ровно столько, чтобы мука была белее и тяжелее — на мешке в двести восемьдесят фунтов это давало лишних восемь фунтов веса, по полтора пенса за фунт, итого шиллинг с мешка, — и ровно столько, чтобы хлеб из неё ещё поднимался. Квасцов — ровно столько, чтобы серая мука из подмоченного зерна выглядела как белая кентская, и ровно столько, чтобы у детей, которые едят этот хлеб, не начинались колики. Сразу.
Это было искусство. Мистер Грабб гордился им.
* * *
Мистеру Освальду Граббу было пятьдесят пять лет. Он был высокий, сухой и жёлтый, как старая корка, с бакенбардами, остриженными котлетами, — точь-в-точь как дед на портрете, который висел над конторкой. Дед, Джосайя Грабб, основатель фирмы, смотрел с портрета маленькими глазками, которые никогда не смотрели зрителю в лицо — только на руки.
Мистер Грабб тоже смотрел на руки. Это было семейное.
Он был богат. У него был дом в Клэпеме, с садом и оранжереей. Жена — тихая, бледная, вечно больная, — и двое сыновей, которых он с двенадцати лет держал в конторе клерками на пятнадцати шиллингах в неделю, «чтобы знали цену деньгам». У него был выезд, ложа в опере, место в приходском совете Святого Спасителя. У него было всё.
Кроме одного.
* * *
Мистер Грабб отставил последнее блюдечко. Снял пенсне. Протёр его платком. Посмотрел на портрет деда.
— Сорок фунтов, — сказал он вслух. Портрету. — Шестого января, дед.
Портрет молчал.
Мистер Грабб открыл ящик конторки. Достал толстую книгу в чёрном переплёте — «Должники, 1872». Нашёл страницу. «Бэйкер Х., Боро, пекарня. Взято в долг: 19 февр. — 20 мешков кентской второго сорта. Сумма: 40 ф. 0 ш. 0 п. Срок: 6 янв. 1873. Обеспечение: закладная на пекарню (дом, лавка, подвал, оборудование)».
Обеспечение — закладная на пекарню.

Контора мистера Грабба на Бэнксайде. Шесть блюдечек с мукой
Мистер Грабб провёл пальцем по строчке. Медленно. Как гладят кошку.
Он знал эту пекарню. Он знал её всю жизнь, хотя ни разу в неё не входил. Это была пекарня деда. Та самая. На Боро, на углу у Святого Георгия. Дед держал её с тысяча семьсот шестидесятого по тысяча семьсот семьдесят шестой — и продал. Продал! Основатель фирмы «Грабб и сыновья», человек, который не продал за всю жизнь ни одного мешка себе в убыток, — продал своё первое дело за полцены. Почему?
Отец мистера Грабба, Натаниэл, рассказывал ему это, когда Освальду было десять лет. Вечером, в Сочельник, у камина в Клэпеме, после второго стакана портвейна. Рассказывал шёпотом. Как рассказывают семейный позор.
В Двенадцатую ночь тысяча семьсот семьдесят третьего года у деда в пекарне умер ученик. Мальчик. Замёрз на чердаке. С бобом из Двенадцатого пирога в кулаке. И после этого у деда перестало подниматься тесто. Год. Два. Три. Дед менял всё — муку, воду, закваску, подмастерьев. Ничего. Тесто лежало, как мёртвое. «Это боб, Освальд, — шептал отец. — Чёрный боб. Дед говорил: проклятый. Кто его испечёт — тот разорится. Дед его спрятал. В пекарне. Куда — не сказал. Сказал только: "Пусть лежит. Пусть следующий дурак его найдёт"».
Освальд в десять лет не поверил. Освальд в пятьдесят пять лет — не то чтобы верил. Он был деловой человек. Деловые люди не верят в проклятые бобы.
Но он знал одно: за сто лет в пекарне на Боро сменилось пять хозяев. Четверо разорились. Пятый — Бэйкер — держался тридцать лет. Дольше всех. И именно поэтому мистеру Граббу так хотелось, чтобы Бэйкер разорился тоже.
* * *
Не из-за денег. Деньги были ни при чём. Сорок фунтов — для мистера Грабба это было меньше, чем он тратил в год на сигары.
Из-за другого.
Мистер Грабб помнил, как пять лет назад, в тысяча восемьсот шестьдесят седьмом, он ехал в своём экипаже по Боро — мимо пекарни Бэйкера. Утром. В шесть часов. И увидел очередь.
Очередь стояла от двери пекарни до самого угла Сент-Томас-стрит. Грузчики, прачки, клерки, старухи, мальчишки. Стояли на морозе. Смеялись. Ждали. А из двери пахло хлебом — так пахло, что мистер Грабб, сидя в экипаже за стеклом, почувствовал этот запах. И у него — у мистера Освальда Грабба, пятидесяти лет, который ел только белый хлеб для джентльменов, — потекли слюнки. Как у мальчишки.
А потом он увидел, как толстый пекарь в белом колпаке вышел на порог, сунул старухе-картофельнице ковригу — даром, — и захохотал над чем-то, и вся очередь захохотала с ним.
Мистер Грабб велел кучеру ехать быстрее.
С тех пор он не мог забыть. Очередь. Запах. Смех. Он стоял пятьдесят лет на пятом этаже над рекой, проверял муку, считал мел, смотрел на руки, — и никто никогда не стоял в очереди к нему. Не смеялся с ним. Не ждал его на морозе. Ему платили. Его боялись. Его уважали — немного. Его не любили. Никто.
А Бэйкера — любили. За хлеб из его же, граббовской, муки.
Это было несправедливо. Мистер Грабб был деловой человек, и он знал: несправедливость надо исправлять.
* * *
В дверь конторы постучали.
— Войдите, — сказал мистер Грабб, закрывая книгу должников.
Вошёл мальчик. Длинный, нескладный, с руками, которые торчали из рукавов. Шестнадцать лет. Лицо, на котором ничего не было написано.
— Твиг, — сказал мистер Грабб. — Ты опоздал.
— Пекарь задержал, — сказал Лемюэл Твиг. — Заказ у них. Большой.
— Какой заказ?
Лемюэл помолчал. Мистер Грабб видел, как он молчит: не потому, что не знает, а потому, что не хочет говорить. Потом мальчик сказал:
— Двенадцатый пирог. Сэру Амброузу Уиндему, на Гросвенор-сквер. На шестьдесят персон. Две гинеи.
Мистер Грабб не спеша надел пенсне. Посмотрел на Лемюэла поверх стёкол. На его руки.
— Две гинеи, — повторил он. — Значит, он отдаст мне часть долга. Два фунта из сорока. — Он помолчал. — Этого мало, Твиг. Этого мало, чтобы спастись. Но этого достаточно, чтобы надеяться.
Он открыл ящик конторки. Достал кошелёк. Отсчитал на сукно шесть пенсов. Серебряный шестипенсовик. Как каждую неделю.
— Продолжай смотреть, — сказал он. — Всё, что в пекарне необычного. Кто приходит. Что говорят. Где хранят. Особенно — в подвале. Если найдёшь там что-нибудь старое — жестяное, деревянное, что угодно, что лежит там давно, — принеси мне. Понял?
— Понял, сэр.
Лемюэл взял шестипенсовик. Сунул в карман. Не сказал «спасибо».
И ушёл.
Мистер Грабб посмотрел ему вслед. Потом — на портрет деда.
— Двенадцатый пирог, дед, — сказал он негромко. — Как у тебя. Совпадение? Я не верю в совпадения.
Дед на портрете смотрел мимо, на руки внука. Внук сидел, сложив их на чёрной книге. Пальцы были белые. От мела.
Глава третья. Коробка за печью
Девятого декабря мистер Бэйкер понял, что у него нет формы.
Он стоял посреди пекарни, держа в руках свою самую большую форму для пирогов — медную, круглую, в фут шириной, — и смотрел на неё, как смотрят на ботинок, из которого вырос.
— Бетси, — сказал он. — Шестьдесят персон. По куску на каждого. И ещё сэру Амброузу, и гостям, и миссис Хиггинс, и учительнице, и… — Он посчитал. — Это пирог в два фута. В два фута, Бетси. А у меня форма — в фут.
— Закажи новую, — сказала Бетси из-за прилавка.
— Медник на Тули-стрит берёт за такую тридцать шиллингов и делает три недели. А у меня — двадцать семь дней, и на Рождество он не работает.
Бетси подумала.
— Хамфри, — сказала она. — А в подвале? Помнишь, когда мы сюда въезжали, твой отец говорил, что там от прежних хозяев осталось всякое? Старые формы, лопаты, кадки. Он ещё хотел выбросить и не успел.
Мистер Бэйкер помнил. В подвал он не спускался лет пятнадцать. Там было низко, темно, и старая печь занимала полподвала — огромная, кирпичная, заложенная. Его отец построил новую печь наверху, в пекарне, ещё в тридцатом году, а старую заложил, но разбирать не стал: «Пусть стоит, Хамфри. Она тут дольше нас стоит. Её трогать — не к добру».
— Энни! — крикнул мистер Бэйкер. — Мэри! Возьмите фонарь. Сходите в подвал. Посмотрите за старой печью. Там должна быть большая медная форма. Если найдёте — тащите сюда. Если не найдёте — тоже тащите что-нибудь. Посмотрим.
* * *
Подвал был низкий, тёплый и белый.
Это первое, что заметила Энни, — и, разумеется, сказала вслух:
— Белый! Мэри, смотри, тут всё белое! Как снег! Это мука? Это всё мука? Сто лет муки!
Мука лежала везде. На полу — мягким слоем, в палец толщиной, так что башмаки оставляли следы, как на свежем снегу. На ступеньках. На старых бочках вдоль стен. На полках с пустыми глиняными кадками. На паутине под сводами — паутина была белая и тяжёлая, как кружево на старом чепце. Мука просеивалась сюда сверху сто лет, сквозь щели в половицах, и оседала, и оседала.
Пахло мышами, старым деревом и ванилью. Энни не могла понять, откуда ваниль. Потом поняла: из щелей в потолке, из пекарни, где Бетси как раз варила крем.
В глубине подвала стояла старая печь.
Она была огромная — больше, чем казалось сверху. Кирпичная, тёмно-красная, с широким устьем, заложенным кирпичом другого цвета, посветлее. Свод у печи был круглый, как спина у спящего зверя. Труба уходила в потолок. По бокам — ниши для дров, пустые. Над устьем — железная скоба, на которой когда-то висела заслонка.
Печь была холодная. Энни потрогала её — кирпич был ледяной, как камень на улице. Странно: весь подвал тёплый, а печь — ледяная.
— Мэри, — сказала Энни. — Потрогай. Холодная. Почему?
Мэри потрогала. Отдёрнула руку.
— Не знаю, — сказала она тихо.
* * *
Форма нашлась за печью.
Там, в узком проходе между печью и стеной, куда пришлось протискиваться боком, лежал всякий хлам. Деревянная хлебная лопата с треснувшей ручкой. Две кадки без обручей. Железная кочерга, рыжая от ржавчины. Связка старых мешков, твёрдых, как картон. И большая медная форма — круглая, тёмная, позеленевшая по краю, с вмятиной на боку, — размером, пожалуй, с тележное колесо.
— Нашли! — закричала Энни. — Мистер Бэйкер! Нашли!
Сверху никто не ответил. В пекарне шумела печь.
Мэри взялась за край формы, потянула. Форма не поддалась — придавило мешками. Мэри потянула сильнее. Мешки поехали, рухнули, взметнули облако муки. Мэри закашлялась. Энни зачихала. Фонарь в руке у Энни мигнул.
А когда мука осела, они увидели, что под формой лежит коробка.
Маленькая. Жестяная. Размером с кирпич. Из-под чая — на боку ещё можно было разобрать полустёртые буквы: «…ЙСКИЙ ЧАЙ. ТВАЙНИНГС. СТРЭНД». Вся в ржавых пятнах. Крышка прилегала плотно.

Подвал пекарни. За старой печью
На крышке кто-то выцарапал гвоздём, неровными, глубокими буквами:
«КОРОЛЬ НА ОДНУ НОЧЬ. 1773».
* * *
— Тысяча семьсот семьдесят третий, — прочла Энни. Шёпотом — первый раз за весь день. — Мэри. Это сто лет назад. Даже больше. Сто лет и ещё немножко.
Мэри смотрела на коробку.
— Открывай, — сказала Энни. — Открывай, открывай, открывай!
Мэри опустилась на колени в муку. Взяла коробку. Она была лёгкая. Тёплая — странно тёплая, хотя лежала у ледяной печи. Мэри подцепила крышку ногтем. Крышка поддалась не сразу — заржавела, — а потом отскочила с тихим щелчком.
Внутри лежала корона.
Бумажная. Старая. Пожелтевшая, как старые письма. С зубцами — пятью острыми зубцами, как у настоящей. Когда-то она была позолоченная: в сгибах ещё оставались чешуйки золотой краски. На внутренней стороне ободка кто-то вывел чернилами — выцветшими, бурыми — одно слово: «Королю».
А под короной, на дне коробки, лежал боб.
Не белый. Не бурый, как сушёные бобы в мешках у Дадли. Чёрный. Совершенно чёрный, гладкий и блестящий, как уголёк, как бусина из чёрного стекла, как глаз у птицы. Размером с ноготь большого пальца.
Энни протянула руку — и остановилась. Ей вдруг не захотелось его трогать. Совсем.
А Мэри — взяла.
* * *
Боб был тёплый.
Мэри держала его на ладони и чувствовала, как он греет кожу. Не сильно. Как греет яйцо, которое только что вынули из-под курицы. Как греет рука другого человека.
И тут — в тишине подвала, в мучной белизне, в свете фонаря — кто-то вздохнул.
Совсем рядом. За печью. Или в печи. Или у самого уха Мэри.
Вздох был длинный, тихий, усталый. Так вздыхают очень голодные дети, когда смотрят в окно булочной. Мэри знала этот вздох. Она сама так вздыхала — в шесть лет, в первую зиму после маминой смерти, когда ещё не попала в приют и стояла у витрины кондитерской на Тули-стрит, смотрела на пирожные и не могла уйти.
А потом тоненький голос сказал:
— Есть хочу.
* * *
Мэри уронила боб.
Он упал в коробку, на корону, — беззвучно, как падает что-то очень лёгкое. Мэри вскочила. Попятилась. Наткнулась спиной на стену.
— Ты что? — Энни подняла фонарь. — Мэри? Ты белая, как мука!
— Ты слышала? — прошептала Мэри.
— Что?
— Кто-то сказал. «Есть хочу».
Энни прислушалась. В подвале было тихо. Сверху, через половицы, доносился голос Бетси — она торговалась с кем-то из-за кекса — и треск печи. Больше ничего.
— Это наверху, — сказала Энни уверенно. — Покупатель. Какой-нибудь мальчишка. Они всегда хотят есть.
— Нет, — сказала Мэри. — Это здесь. Совсем рядом.
Энни посмотрела на подругу. На её серое лицо и огромные серые глаза. Потом — на коробку. На чёрный боб, лежащий на жёлтой короне.
И Энни Пиклз, которая всегда знала, что сказать, — первый раз в жизни не знала.
Она подумала. Записать? Записать — потом. Сейчас — надо что-то сделать. Отец говорил: «Когда не знаешь, что делать, — делай то, что сделала бы мать». Что сделала бы мать?
Мать бы закрыла коробку. И понесла к тому, кто знает.
Энни закрыла коробку. Крышка щёлкнула. Энни сунула коробку в карман фартука.
— Покажем бабушке Лавинии, — сказала она. — Она старая. Она всё знает. Она в среду придёт в приют, а среда — послезавтра.
Мэри кивнула. Она всё ещё стояла у стены.
— А мистеру Бэйкеру? — спросила она.
— Потом, — сказала Энни. — Сначала бабушке. Мистер Бэйкер будет смеяться. Он над всем смеётся. А бабушка — не будет.
* * *
Они вытащили форму наверх вдвоём. Мистер Бэйкер обрадовался ей, как родной.
— Вот это да! — гремел он, вертя позеленевшую медь. — Вот это вещь! Сто лет ей, не меньше! Тут вмятина, но я выправлю! Почищу песком, лимоном — будет как новая! Девочки! Вы меня спасли! Бетси! По булке каждой! С изюмом!
Энни взяла булку. Мэри взяла булку. Мэри откусила маленький кусочек — и остановилась. Посмотрела на дверь в подвал. Тёмную. Открытую.
И отломила половину булки. И, когда никто не смотрел, — положила её на верхнюю ступеньку подвальной лестницы.
Сама не зная зачем.
Энни видела. Энни всегда всё видела. Но ничего не сказала.
* * *
В тот вечер Энни повесила свой фартук, как всегда, на гвоздь у двери в пекарню — Бетси велела оставлять, чтобы мать не стирала каждый день. Коробка лежала в кармане.
Ночью, в пять утра, ночной подмастерье Лемюэл Твиг пришёл на работу. Повесил куртку на гвоздь — рядом с маленьким фартуком в муке. Помыл руки. Замесил тесто.
Утром Энни надела фартук. Сунула руку в карман. Коробка была на месте.
Только боба в ней не было.
А половины булки на подвальной ступеньке — тоже не было. И на муке, на ступеньках, ведущих вниз, в темноту, — остались следы. Маленькие. Босые. Детские.
Энни их заметила. И записала красным карандашом на обёрточной бумаге: «10 дек. Боба нет. Булки нет. Следы босые. Маленькие. Кто?»
Глава четвёртая. Бабушка Лавиния
Бабушке Лавинии Дадли было восемьдесят два года, и она знала, что это её последняя зима.
Она знала это так же спокойно, как знала, что после декабря будет январь, что чай надо заваривать кипятком, а не тёплой водой, и что «Робинзон Крузо» кончается хорошо. Никто ей не говорил. Доктор Прайор, который приходил раз в месяц слушать ей сердце, говорил: «Превосходно, миссис Дадли, превосходно, вы нас всех переживёте». Сын, Хорас, говорил: «Мама, вам ещё жить и жить». Невестка, Сара, приносила по утрам горячее молоко с мёдом и укутывала ноги пледом.
Но бабушка Лавиния знала. По тому, как стало холодно рукам — даже у камина. По тому, как ночью ей снилась мать — молодая, в чепце с лентами, какой она была в тысяча семьсот девяностом году. По тому, как вдруг стало легко. Точно всё, что надо было сделать, — сделано. И осталось только одно.

