Читать книгу Пекарня Хамфри Бэйкера. Бобовый король (Томас Нидервальд) онлайн бесплатно на Bookz
Пекарня Хамфри Бэйкера. Бобовый король
Пекарня Хамфри Бэйкера. Бобовый король
Оценить:

4

Полная версия:

Пекарня Хамфри Бэйкера. Бобовый король

Томас Нидервальд

Пекарня Хамфри Бэйкера. Бобовый король

Пролог. Двенадцатая ночь, 1773

В тысяча семьсот семьдесят третьем году на Боро, в двух шагах от Лондонского моста, между лавкой седельщика и трактиром «Шахматная доска», стояла пекарня мистера Джосайи Грабба.

Она стояла на том же месте, где стоит и сейчас, — только тогда над дверью висел не золочёный крендель, а жестяной калач, выкрашенный в цвет горчицы, и под калачом было написано: «ДЖ. ГРАББ. ХЛЕБ ДЛЯ ДЖЕНТЛЬМЕНОВ». Мистер Грабб пёк для джентльменов. Для всех остальных он пёк тоже, но об этом не писал.

Хлеб для джентльменов был белый, из лучшей кентской муки, и стоил шиллинг за четырёхфунтовую ковригу. Хлеб для всех остальных был серый, тяжёлый, с отрубями, с толчёным мелом, с квасцами — чтобы был белее и весил больше, — и стоил девять пенсов. Мистер Грабб считал, что бедные не отличат. Бедные отличали. Но покупали, потому что на Боро другой пекарни не было.

Мистер Грабб был высокий, сухой, жёлтый, как старая корка, с бакенбардами, остриженными котлетами, и с маленькими глазами, которые никогда не смотрели на того, с кем он говорил, — только на его руки. Он считал, что по рукам человека видно, сколько с него можно взять.

У мистера Грабба был ученик.

* * *

Его звали Обадайя Крамб. Ему было десять лет.

«Крамб» по-английски значит «крошка». Фамилию ему дали в работном доме Святого Георгия, где он вырос, — потому что, когда его принесли туда младенцем, завёрнутым в мешок из-под муки, он был такой маленький, что смотритель сказал: «Крошка. Так и запишите». Так и записали.

Обадайя был худой, длинноногий, с острыми лопатками и белыми, всегда белыми от муки волосами, — так что никто, даже он сам, не знал, какого они цвета на самом деле. Он месил тесто с четырёх утра. Таскал мешки по сто двенадцать фунтов, которые были тяжелее его самого в два раза. Подметал. Выгребал золу. Разносил ковриги джентльменам по Хай-стрит и Сент-Томас-стрит. Спал на мучном чердаке над пекарней, в углу между мешками, на рогоже, потому что там было тепло от печи.

Ел он корки. Те, что подгорели. Те, что мистер Грабб срезал с ковриг для джентльменов, — чтобы были ровнее. Мистер Грабб говорил: «Корка — самое питательное в хлебе. Джентльмены этого не понимают. А ты, Крамб, понимаешь». Обадайя не понимал. Но корки ел.

У Обадайи была сестра. Ханна. Пятнадцати лет. Её отдали из работного дома в прислуги, в Кент, и она приходила к брату раз в полгода, на Пасху и на Михайлов день, пешком, тридцать миль, — и приносила ему яблоко. Одно. Из хозяйского сада. Обадайя ел его по кусочку целую неделю. Последний кусочек — огрызок с семечками — он прятал под рогожу и нюхал по ночам, пока не высыхал совсем.

* * *

Пятого января тысяча семьсот семьдесят третьего года, в Двенадцатую ночь, у мистера Грабба были гости.

Он их не любил. Но они были полезны: мистер Пэйли, хлеботорговец из Сити; мистер и миссис Хэвишем из Сент-Олавского прихода, где мистер Хэвишем был попечителем бедных и, следовательно, решал, у кого работный дом будет покупать хлеб; ещё двое джентльменов из Кентской мучной компании, и при них — жёны, дочери, сестра одной из жён и чей-то кузен, юный корнет в красном мундире, который всё время смеялся.

Для гостей мистер Грабб испёк Двенадцатый пирог.

Это было его искусство — единственное, которое у него было, но было по-настоящему. Пирог был в два фута шириной, высокий, тёмный от изюма и коринки, пропитанный бренди, облитый белой сахарной глазурью, твёрдой, как мрамор, и украшенный сахарными фигурками: король, королева, шут, повар, рыцарь, дама с веером, — всё раскрашенное, золочёное, такое тонкое, что было видно на просвет. Обадайя видел, как мистер Грабб лепил эти фигурки — по ночам, при свече, щипчиками, — и это было единственное время, когда лицо у хозяина становилось не злым, а сосредоточенным, почти добрым.

В тесто мистер Грабб положил, как положено, боб и горошину. Боб — для короля, горошину — для королевы.

Боб был чёрный. Не потому, что так было положено, а потому, что мистер Грабб купил его у старухи на Боро-маркете — у старой цыганки, которая продавала сушёные бобы, приворотные корешки и гадала по ладони. Она сказала: «Возьми, хозяин, чёрный. Он к счастью. Кто найдёт — тому вся ночь в руки». Мистер Грабб не верил в счастье. Но чёрный боб стоил фартинг, а белый — тоже фартинг, и он взял чёрный, чтобы гости заметили.

* * *

Пирог резали в девять вечера, в гостиной над пекарней. Обадайя стоял у двери с подносом — разносить ломти. Он не ел с утра. Корок в тот день не было: мистер Грабб пёк для гостей, а для гостей корки не срезают.

Пирог пахло так, что у Обадайи кружилась голова. Изюмом. Корицей. Апельсиновой коркой. Бренди. Жжёным сахаром. Он стоял и держал поднос, и смотрел, как мистер Грабб режет ломти — длинным ножом, ровно, — и раскладывает на тарелки, и Обадайя несёт тарелки гостям, и гости едят, и отламывают, и ищут боб, и смеются.

Горошину нашла дочь мистера Пэйли, толстая девица в розовом. Её короновали — бумажной короной, позолоченной, — и она пищала от восторга.

А боба не было.



Мучной чердак пекарни Грабба. Двенадцатая ночь 1773 года

Его не было ни в одном куске. Гости переломали все ломти, раскрошили их, корнет в красном мундире даже раскрошил кусок сахарного рыцаря, — боба не было. Мистер Грабб пожелтел ещё больше. Это было дурно. Пирог без короля — дурная примета. Гости начали переглядываться.

И тогда Обадайя, подметая крошки у камина, — нашёл его.

Чёрный, блестящий, как уголёк. В крошках на полу. Видимо, выпал из ломтя, когда корнет его ломал.

Обадайя поднял боб. Посмотрел на него. И сказал — сам не зная зачем, громко, как говорят дети, которые нашли что-то и рады:

— Вот он! Я нашёл!

* * *

Гостиная замолчала.

Потом корнет в красном мундире захохотал. И все захохотали за ним. Мистер Пэйли, миссис Хэвишем, джентльмены из мучной компании, дочери, жёны, кузен.

— Король! — кричал корнет. — У нас король! Ваше величество! Корону ему!

Кто-то сорвал бумажную корону с толстой девицы в розовом — та обиженно пискнула — и нахлобучил на белую от муки голову Обадайи. Корона была ему велика и сползла на уши. Все захохотали ещё громче.

— Ваше величество! — Корнет опустился на одно колено, прижав руку к сердцу. — Приказывайте! Вся ночь — ваша! До утра! Что прикажете?

Обадайя стоял посреди гостиной, в короне, с совком для крошек в одной руке и чёрным бобом в другой. На него смотрели двенадцать человек. Смеялись. Он не понимал, над чем. Он понимал только, что ему можно приказывать. До утра.

Он посмотрел на стол. На то, что осталось от пирога: четверть, с сахарным королём на краю.

— Дайте мне кусок пирога, — сказал Обадайя Крамб.

Это был его единственный приказ.

Гостиная взорвалась хохотом. Корнет упал на ковёр и катался, держась за живот. Миссис Хэвишем утирала слёзы платком. Мистер Пэйли хлопал себя по колену. «Кусок пирога! — повторяли все. — Ваше величество желает кусок пирога! Какой скромный король! Какой разумный монарх!»

Мистер Грабб не смеялся. Мистер Грабб смотрел на руки Обадайи. На чёрный боб в них.

— Его величество, — сказал мистер Грабб, и голос у него был ровный, как лезвие, — получит кусок пирога. Утром. Когда кончится его царствование. А сейчас его величество отправится спать. Королям полагается рано ложиться. Ступай, Крамб.

Гости засмеялись снова — это была отличная шутка, хозяин был остроумен. Обадайя положил совок. Поклонился — как кланялся всегда, низко. И ушёл. В короне. С бобом, зажатым в кулаке.

Пирога ему не дали.

* * *

В ту ночь мистер Грабб, проводив гостей, погасил печь.

Он сделал это нарочно. Не потому, что хотел зла — так он говорил потом себе, и, может быть, это была правда, — а потому, что уголь в январе стоил тридцать шиллингов за челдрон, а печь всё равно не нужна до утра: утром — праздник, пекарня закрыта. Он закрыл заслонку. Потушил свечи. Ушёл спать в свою спальню, к жене, под пуховое одеяло.

Над пекарней, на мучном чердаке, между мешками, лежал на рогоже десятилетний мальчик в бумажной короне. Тепло от печи уходило вверх, сквозь половицы, — сначала много, потом меньше, потом совсем мало. За ночь термометр на Лондонском мосту опустился до девяти градусов по Фаренгейту. Это был самый холодный январь за двадцать лет.

Обадайя лежал и смотрел в темноту. Он был голоден. Он был так голоден, что голод перестал быть болью и стал — светом. Ему казалось, что на чердаке светло. Что мешки с мукой — это сугробы. Что за сугробами — стол. А на столе — пирог. Целый. С сахарным королём. И никто не смеётся. И кто-то говорит: «Ешь, сынок».

Он протянул руку к пирогу.

И пошёл.

* * *

Утром шестого января мистер Грабб поднялся на чердак разбудить ученика — пора было растапливать печь.

Обадайя Крамб лежал на рогоже, на боку, подтянув колени к груди. В бумажной короне. Лицо у него было белое — не от муки. На ресницах — иней. Правая рука была сжата в кулак.

Мистер Грабб разжал кулак. Там был чёрный боб. Тёплый. Мистер Грабб потом всю жизнь клялся, что боб был тёплый, — один тёплый предмет на всём ледяном чердаке.

Он положил боб и корону в жестяную коробку из-под чая. Сам не зная зачем. Может быть, потому что не мог выбросить. Может быть, потому что не смел. Он выцарапал на крышке гвоздём: «Король на одну ночь. 1773». И задвинул коробку за печь, в самый дальний угол, где кирпичная кладка примыкала к стене.

Обадайю Крамба похоронили на кладбище Святого Георгия, в общей могиле для бедных. Работный дом заплатил за гроб — шесть шиллингов. Сестре написали в Кент. Ханна пришла через неделю, пешком. Принесла яблоко. Положила на общую могилу и ушла.

* * *

Через год у мистера Джосайи Грабба перестало подниматься тесто.

Не сразу. Сначала — иногда. Потом — часто. Потом — всегда. Он менял муку, закваску, воду, дрожжи. Покупал лучшую кентскую. Нанимал подмастерьев из Йоркшира и Шотландии. Тесто лежало в квашне плоское, как блин, и кислое, как уксус.

Покупатели ушли. Джентльмены — к другим пекарям. Бедные — тоже, потому что на Боро открылась новая пекарня, чуть дальше, у Кинг-стрит.

В тысяча семьсот семьдесят шестом году мистер Грабб продал пекарню. Сам стал торговать мукой — на это ума хватало, и мука, проданная другим, поднималась прекрасно. Он разбогател. Он основал фирму «Грабб и сыновья». Его сыновья и внуки торговали мукой сто лет.

Но в пекарню на Боро он больше не входил. Никогда. Даже когда проходил мимо — переходил на другую сторону улицы.

А жестяная коробка осталась за печью. Сто лет. Её никто не находил. Пекари менялись — четверо за сто лет. Старую печь заложили и построили рядом новую. Подвал засыпало мукой, как снегом.

И каждый год, в Двенадцатую ночь, в подвале пекарни на Боро кто-то вздыхал. Тихо. Как вздыхают очень голодные дети, когда смотрят в окно булочной.

Пекари не слышали. Они спали.

Часть первая. Пекарня

Тесто чует злого человека. При злом оно не поднимается.



Хамфри Бэйкер, пекарь

Глава первая. Пекарь по фамилии Пекарь

Мистер Хамфри Бэйкер, пекарь, проснулся первого декабря тысяча восемьсот семьдесят второго года, как просыпался каждый день последние тридцать лет, — в без четверти четыре утра, за пятнадцать минут до будильника, потому что будильник был ему не нужен. Его будило тесто.

Он не мог объяснить, как. Бетси, жена, говорила, что это глупости. Но мистер Бэйкер знал: в без четверти четыре закваска в деревянной кадке у печи — та самая, которую он кормил мукой и водой тридцать лет, и которую до него кормил его отец, а до отца — дед, — доходила. И будила его. Как будит ребёнок, который проголодался. Не криком — присутствием.

Он сел на кровати. Нашёл ногами шлёпанцы. Посмотрел на Бетси — она спала, круглая, румяная, в ночном чепце с оборкой, и улыбалась во сне. Она всегда улыбалась во сне. Мистер Бэйкер двадцать шесть лет смотрел, как она улыбается во сне, и каждый раз думал, что ему повезло больше, чем всем лордам Англии.

Потом он спустился в пекарню.

* * *

Пекарня Бэйкера на Боро стояла на углу, в двух шагах от церкви Святого Георгия, в трёх минутах ходу от Лондонского моста. Это был узкий четырёхэтажный дом из тёмного кирпича, старый, с покосившимися окнами и крышей, которая провисла посередине, как спина у старой лошади. Внизу — лавка и пекарня. Над ними — жильё Бэйкеров. Ещё выше — чердак, где хранили муку. В подвале — старая печь, которой не пользовались уже лет сорок, и всякий хлам.

Над дверью висел золочёный крендель, огромный, как тележное колесо. Мистер Бэйкер заказал его в тысяча восемьсот пятьдесят первом году, в год Великой выставки, у резчика на Лонг-Эйкре, за три фунта десять шиллингов, и с тех пор каждую весну подновлял позолоту сам, стоя на лестнице, под крики мальчишек: «Пекарь Пекарь золотит крендель!» Под кренделем — вывеска: «Х. БЭЙКЕР. ХЛЕБ И ПИРОГИ».

Над этим смеялся весь Саутварк.

«Бэйкер» — значит «пекарь». «Пекарь по фамилии Пекарь». Мистер Бэйкер слышал эту шутку, по его подсчётам, около сорока тысяч раз. В первый раз — в шесть лет, от учителя в приходской школе. В последний — вчера, от нового констебля, молодого, рыжего, с белой прядью надо лбом, который зашёл купить пирожок с мясом и спросил: «А правда, что вас зовут Пекарь, а вы пекарь?»

— Правда, констебль, — сказал мистер Бэйкер. — Мне на роду написано. Если бы я стал сапожником, меня бы никто не понял.

Констебль засмеялся. Мистер Бэйкер засмеялся тоже. Он смеялся над этой шуткой сорок тысяч раз — и каждый раз от души. Потому что считал так: если люди смеются, значит, им хорошо. А если им хорошо — значит, они купят ещё один пирожок.

* * *

Мистер Бэйкер затопил печь.

Это была его любимая минута. Новая печь, которую построил ещё его отец, — кирпичная, с чугунной дверцей, с подом, выложенным плиткой из Стаффордшира, — стояла в глубине пекарни, занимая всю заднюю стену. Мистер Бэйкер открыл заслонку, сгрёб вчерашнюю золу, положил растопку — сухие буковые чурки, которые покупал у бондаря на Лиденхолле, — и поджёг. Огонь занялся сразу. Весело. С треском. Как будто тоже ждал.

Потом мистер Бэйкер подошёл к кадке с закваской.

Закваска пахла правильно. Кисловато, тепло, с яблочной ноткой. Пузыри на поверхности были мелкие, частые, — значит, проголодалась. Мистер Бэйкер отделил часть — на сегодняшнее тесто — и подкормил остальное: две пригоршни муки, полпинты тёплой воды.

— Ну, старушка, — сказал он закваске. — Работаем.

Он всегда разговаривал с тестом. Бетси смеялась. Подмастерья смеялись. Мистер Бэйкер не обижался. Он знал то, чего они не знали: тесто слышит. Не слова, нет. Голос. Если голос добрый — тесто поднимается. Если злой — не поднимается. Так говорил его отец, Сэмюэл Бэйкер, пекарь. Так говорил его дед, Илайджа Бэйкер, пекарь. «Тесто чует злого человека, Хамфри. При злом оно не поднимается. Поэтому в пекарне никогда не ссорься. Даже с кошкой».

Мистер Бэйкер не ссорился. Даже с кошкой. Кошку звали Мисс Корочка, она была рыжая, толстая и считала пекарню своей.

* * *

К пяти часам пришёл ночной подмастерье — Лемюэл Твиг.



Боро. Пекарня Хамфри Бэйкера под золочёным кренделем

Ему было шестнадцать лет. Длинный, нескладный, с руками, которые вечно торчали из рукавов, как у пугала, и с лицом, на котором никогда ничего не было написано. Бэйкер взял его прошлой весной из приюта на Тули-стрит, из «Дома Джека и Билли», — по просьбе начальницы, миссис Хиггинс. «Он угрюмый, мистер Бэйкер, — сказала миссис Хиггинс, — но работящий. И руки у него — для теста». Руки у Лемюэла действительно были для теста: большие, сильные, тёплые. Тесто его слушалось.

А сам Лемюэл слушался плохо. Он молчал. Он не смеялся над шуткой про Пекаря. Он брал свои четыре шиллинга в субботу — и уходил, не сказав «спасибо». Он приходил к пяти и уходил в два, и что он делал в остальное время, не знал никто.

— Доброе утро, Лемюэл, — сказал мистер Бэйкер.

— Утро, — сказал Лемюэл. И пошёл мыть руки.

Мистер Бэйкер вздохнул. Он вздыхал так каждое утро. Он не мог понять, почему мальчик не любит его. Он платил честно. Кормил досыта — Лемюэл съедал в день две ковриги, и мистер Бэйкер ни разу не сказал ни слова. Он ни разу не повысил на него голос. А мальчик смотрел на него, как смотрят на погоду: терпеливо, без интереса, без тепла.

«Ничего, — думал мистер Бэйкер. — Оттает. Тесто тоже не сразу поднимается».

* * *

К шести часам утра на Боро стояла очередь.

Это была лучшая очередь в Лондоне — так считал мистер Бэйкер. Здесь стояли все. Грузчики с Хэйс-уорфа — за ковригами на день, по восемь пенсов за четыре фунта. Прачки из Бермондси — за булками для детей, по полпенни штука. Клерки из Сити, которые жили на этом берегу и шли через мост на службу, — за пирожками с мясом, по пенни. Старуха Пегги Флинн, которая продавала у моста горячую картошку, — за вчерашним хлебом, который мистер Бэйкер отдавал ей за полцены. Мальчишки-газетчики — за чем угодно, на что хватало денег. Если не хватало — мистер Бэйкер давал в долг. Записывал мелом на доске у двери. Иногда забывал записать.

Бетси стояла за прилавком. Круглая, румяная, в белом чепце и белом фартуке, с руками, которые двигались быстрее, чем можно было уследить: коврига — в бумагу — монета — сдача — следующий. Она знала всех по именам. Она знала, у кого заболел ребёнок и кому надо положить лишнюю булку «для мальца». Она знала, кто из клерков влюблён в дочь торговца сыром и кто из прачек ждёт мужа из Австралии. Она знала всё. Боро без Бетси Бэйкер было бы как Боро без собора Святого Спасителя: стоять бы оно стояло, но непонятно зачем.

— Хамфри! — крикнула она в пекарню. — Пирожков с мясом не хватает! Ещё два противня!

— Будут! — крикнул мистер Бэйкер из жара.

Это было счастье. Мистер Бэйкер знал это совершенно точно, хотя никогда никому не говорил. Счастье — это когда в шесть утра в пекарне жарко, за прилавком Бетси, в очереди — весь Боро, а из печи пахнет так, что люди на мосту оборачиваются.

* * *

В девять утра, когда очередь схлынула, в пекарню вошёл лакей.

Лакей был в ливрее — тёмно-синей, с серебряным галуном, с пуговицами, на которых была выбита сова. Он был высокий, напудренный, и на Боро выглядел так же уместно, как выглядел бы павлин в курятнике. Бетси за прилавком перестала считать сдачу. Лемюэл в глубине пекарни перестал месить.

— Мистер Хамфри Бэйкер? — спросил лакей.

— Он самый, — сказал мистер Бэйкер, выходя из жара и вытирая руки о фартук. — Пекарь по фамилии Пекарь. Чем могу?

Лакей не улыбнулся. Он протянул конверт. Плотный, кремовый, с гербом — сова на ветке и девиз: «Видит и в темноте».

Мистер Бэйкер распечатал. Прочёл. Перечитал. Посмотрел на Бетси.

— Бетси, — сказал он. — Сэр Амброуз Уиндем. Гросвенор-сквер. Заказывает Двенадцатый пирог. На бал. Для приютских детей. На шестьдесят персон. — Он сглотнул. — Две гинеи.

Бетси уронила монету. Монета покатилась по прилавку, упала на пол, звякнула. Мисс Корочка лениво посмотрела на неё и не пошла ловить.

Две гинеи. Два фунта два шиллинга. Больше, чем пекарня Бэйкера зарабатывала чистыми за месяц. Больше, чем мистер Бэйкер когда-либо получал за один заказ.

— Сэр Амброуз, — сказал лакей, — велел передать, что его повар, мсье Дюбуа, отказался печь пирог для «приютских оборванцев». Мсье Дюбуа уволен. Сэр Амброуз спросил у миссис Хиггинс, начальницы приюта, кто печёт лучший хлеб на Боро. Миссис Хиггинс ответила: «Бэйкер. Тесто его любит». Сэр Амброуз сказал: «Если тесто любит — значит, и пирог получится». — Лакей помолчал. — Пирог нужен к восьми вечера пятого января. С бобом и горошиной. С сахарными фигурками. В золочёной бумаге. Сэр Амброуз просил передать, что он сам когда-то нашёл боб в Двенадцатом пироге, в Кенте, в тысяча восемьсот семнадцатом году, и что это был лучший вечер его жизни. Он хочет, чтобы у детей тоже был такой.

Мистер Бэйкер стоял посреди пекарни с письмом в руке. Мука сыпалась с его бровей на кремовую бумагу.

— Передайте сэру Амброузу, — сказал он, — что пирог будет. Лучший пирог в Лондоне. С бобом, с горошиной, с сахарными фигурками. Я его сам испеку. Своими руками.

Лакей поклонился и ушёл. На пороге он поскользнулся на муке и едва не упал. Мальчишки на улице засвистели.

* * *

Когда дверь за лакеем закрылась, Бетси вышла из-за прилавка, подошла к мужу и обняла его. Крепко. Посреди пекарни. При Лемюэле. При Мисс Корочке.

— Хамфри, — сказала она ему в плечо. — Две гинеи.

— Две гинеи, Бетси.

— Мы отдадим Граббу.

Мистер Бэйкер перестал улыбаться.

— Часть, — сказал он. — Часть отдадим.

Они стояли обнявшись. А в глубине пекарни, у квашни, Лемюэл Твиг смотрел на них. И лицо у него, как всегда, ничего не выражало. Только руки, большие, тёплые, «для теста», — сжались на краю квашни так, что побелели костяшки.

Мистер Бэйкер этого не видел. Он думал о пироге. О двух гинеях. И о сорока фунтах, которые он был должен мистеру Освальду Граббу, мучному торговцу с Бэнксайда, — за муку, взятую в долг прошлой зимой, когда весь Саутварк лежал в инфлюэнце, а Бэйкер раздавал хлеб даром, потому что не мог иначе.

Срок долга истекал шестого января.

Глава вторая. Две помощницы

Двенадцатый пирог на шестьдесят персон — это не шутка.

Мистер Бэйкер сидел вечером первого декабря за кухонным столом, над пекарней, при лампе, с карандашом и листом обёрточной бумаги, и считал. Бетси сидела напротив и штопала чулок. Мисс Корочка спала на тёплой плите.

— Мука — восемь фунтов, — говорил мистер Бэйкер. — Лучшая, кентская, не граббовская. Шесть шиллингов. Масло — четыре фунта, по шиллингу шесть пенсов. Шесть шиллингов. Сахар — шесть фунтов, пиленый, для глазури — ещё четыре фунта сахарной пудры. Девять шиллингов. Яйца — четыре дюжины, в декабре по полтора пенса штука. Шесть шиллингов. Изюм, коринка, цукаты, миндаль — четырнадцать шиллингов. Пряности — корица, мускат, гвоздика — три шиллинга. Бренди… — Он замолчал. — Бренди не буду. Пирог для детей. Возьму апельсиновый сок с цедрой. Два шиллинга. Золочёная бумага — шиллинг. Краски для сахарных фигурок — шиллинг. Уголь — лишний мешок, восемнадцать пенсов.

Он сложил.

— Два фунта четыре шиллинга шесть пенсов, — сказал он. И посмотрел на Бетси.

— Хамфри, — сказала Бетси, не поднимая глаз от чулка. — Сэр Амброуз платит две гинеи. Два фунта два шиллинга.

— Я знаю, Бетси.

— Значит, мы на нём теряем два шиллинга шесть пенсов.

— Я знаю, Бетси.

Бетси подняла глаза. Посмотрела на мужа — на его круглое, доброе, растерянное лицо с мукой в бровях.

— И ты всё равно будешь печь, — сказала она. Не спросила.

— Буду, Бетси. Для детей. Сэр Амброуз нашёл боб в тысяча восемьсот семнадцатом году, и это был лучший вечер его жизни. Я хочу, чтобы у какого-нибудь приютского малыша тоже был лучший вечер. Хоть раз.

Бетси вздохнула. Отложила чулок. Встала, подошла и поцеловала мужа в лысину, где мука лежала гуще всего.

— Дурак ты, Хамфри Бэйкер, — сказала она. — За это я за тебя и вышла.

* * *

Но пирог — это одно. А декабрь — это другое.

В декабре у Бэйкера было в три раза больше работы, чем в любом другом месяце. Рождественские кексы — тёмные, тяжёлые, с изюмом, по шиллингу штука, на заказ — сто двадцать штук. Сладкие пирожки с фаршем из сухофруктов — «минс-пайс», по полпенни, — тысячи. Пироги с мясом и почками — для тех, кто не мог позволить себе гуся. Булки, ковриги, сухари. И в сочельник — корзина для приюта на Тули-стрит, сорок булок и сорок пирожков, даром, как каждый год, с тех пор как приют открылся.

Мистер Бэйкер, Бетси и Лемюэл не успевали.

— Нужна помощница, — сказала Бетси. — Девочка. На прилавок и на разноску. Чтобы я могла печь с тобой.

— Где я возьму девочку в декабре, Бетси? Все девочки в декабре заняты.

— Не все, — сказала Бетси. — У Пиклзов есть Энни.

* * *

Энни Пиклз было девять лет.

Она была младшая в семье Джо Пиклза, столяра из Тэннери-корт, — восьмая по счёту, если считать умершего младенцем Уильяма, и седьмая, если не считать. Старшие давно выросли: Лиззи вышла замуж за шорника и жила в Ламбете; Нэд таскал мешки в доках; близнецы Сэм и Сид работали у отца в мастерской; Том — Том был констеблем, с этой осени, в синем мундире с медными пуговицами и в высоком шлеме, и мать каждое утро смотрела ему вслед с крыльца, пока он не скрывался за углом; Полли, пятнадцати лет, учила малышей в приютской школе. И Энни — последняя, поздняя, «подарок», как говорила Марта, — родилась, когда мать уже думала, что детей больше не будет.

bannerbanner