
Полная версия:
Носок тётушки Маргарет. Три сна банкира Эшфорда
Он знал, сколько это при умеренном расходе. Он лёг в постель в сюртуке, в шерстяных чулках, в митенках и в ночном колпаке, под два одеяла и плед, — и считал, засыпая, как другие люди засыпая молятся. Это его успокаивало. Цифры всегда его успокаивали. Они не менялись, не уходили, не умирали, не продавали дом с молотка и не отправляли тебя в Лондон к дяде в одной куртке. Цифры были верны. Единственное, что на этом свете было верно.
Часы на каминной полке пробили полночь. Над Ломбард-стрит медленно и тяжело прогудел колокол церкви Сент-Мэри-Вулнот, ему откликнулись Сент-Эдмунд и Сент-Клемент, и вдали, глухо, как из-под воды, — большой колокол Святого Павла. Наступило первое декабря.
Мистер Эшфорд спал.
* * *
Он проснулся оттого, что кто-то вязал.
Спицы постукивали. Тук-тук, тук-тук. Негромко, мерно, деловито, как постукивают часы или как капает вода из крана, — только мягче, деревяннее, уютнее. Этот звук не будил. Он, напротив, был из тех звуков, под которые хорошо спать, — как шорох дождя по крыше или как треск дров в печи. И мистер Эшфорд, проснувшись, некоторое время лежал, не открывая глаз, и слушал его, и не мог понять, откуда он его знает. А он его знал. Он знал его так хорошо, как знают голос матери, даже если не слышали его пятьдесят лет.
Потом он открыл глаза.
В комнате было светло. Не от свечи — свечу он погасил, — а от чего-то другого. Свет был бледный, голубоватый, холодный, как от луны, но луны в окне не было: окно выходило во двор, и во дворе было темно. Свет шёл от камина. Точнее, от кресла у камина.
В кресле сидела старушка.
Маленькая. Круглая. В кружевном чепце, завязанном под подбородком на бантик, и в клетчатой шали — красной с серым, — накинутой на плечи. Шаль была вся в инее. Иней лежал на ней, как сахарная пудра на пироге, и искрился, и на бахроме висели крошечные сосульки, которые позвякивали, когда старушка шевелила локтями. А шевелила она ими непрерывно, потому что вязала. В руках у неё были четыре деревянные спицы, гладкие и тёмные, и между ними висело красное вязанье, длинное, спускавшееся ей на колени, на пол, к ногам, — и мистер Эшфорд видел, как с каждым движением спиц прибавляется петля, ещё петля, ещё.
От старушки пахло гвоздикой и апельсиновой коркой.
Камин за её спиной был холодный. В нём не было ни угля, ни золы, только чёрная пустота и старая сажа. Но от старушки шло… мистер Эшфорд не сразу подобрал слово. Не тепло. Тепла не было: в комнате, наоборот, стало ещё холоднее, так холодно, что его дыхание поднималось над подушкой белым паром и оседало инеем на краю одеяла. Но холод этот был другой. Он был не злой. Так бывает в детстве: приходишь с мороза, весь в снегу, щёки горят, пальцы не гнутся, — и тебя сажают к огню, и снимают мокрые варежки, и дают в руки кружку горячего молока, и ты сидишь и чувствуешь, как холод выходит из тебя — не спеша, с покалыванием, как выходят из комнаты гости, которых ты рад был видеть, но ещё больше рад проводить.

В кресле у холодного камина сидела старушка. Шаль на ней была вся в инее, а спицы постукивали: тук-тук.
Вот такой это был холод. Холод, который уходит.
— Ты не надел шарф, Мортимер, — сказала старушка, не поднимая глаз от вязанья. — Опять.
У мистера Эшфорда было много что сказать на это. Он хотел сказать: «Кто вы такая?» Он хотел сказать: «Как вы сюда попали? Двери заперты на три замка, ключи у меня под подушкой, а внизу, в конторе, — железная дверь и ещё одна железная». Он хотел сказать: «Немедленно покиньте мой дом, или я позову констебля». Он хотел сказать: «Это сон, и я сейчас проснусь». Он хотел сказать много разумных, правильных, надёжных вещей, какие говорят разумные, надёжные люди, когда видят у себя в спальне незнакомую старушку в инее.
Но во сне язык слушается плохо. И вместо всего этого он сказал одно слово:
— Няня?
Он не произносил этого слова пятьдесят лет. Он не знал, что оно в нём ещё есть. Оно вышло из него само, как выходит пузырёк воздуха со дна пруда, — и, выйдя, лопнуло, и мистер Эшфорд почувствовал, что у него горят глаза.
Старушка подняла голову и улыбнулась.
Лицо у неё было старое — очень старое, в морщинах, как печёное яблоко, — и глаза серые, бледные, почти белые, какие бывают у слепых. Но улыбка была та же. Та же самая. С ямочкой на левой щеке. Улыбка, с которой она стаскивала с него мокрую куртку и говорила: «У тебя голова дырявая или шарф?»
— Вот и вспомнил, — сказала она. — А говорили — не вспомнит. Говорили — у него там одни цифры. Я говорю — нет, у него там ящик. Ящик и ключ. Надо только найти ключ.
— Кто говорил? — спросил мистер Эшфорд.
— Те, кто там, — сказала старушка и кивнула куда-то в сторону окна, где на стекле, он только сейчас заметил, мороз нарисовал узор — сплошной, густой, белый, как кружево её чепца. — По ту сторону. Там много кто есть, Морти. Там все, кто замёрз. Нас много в Лондоне. Больше, чем ты думаешь. Больше, чем стоит в твоих книгах.
— Вы… замёрзли? — спросил мистер Эшфорд.
Старушка не ответила. Она вернулась к вязанью. Спицы постукивали: тук-тук, тук-тук.
— Не всё то тепло, что горит, — сказала она. — Ты это забыл. Ничего. Я напомню. У меня есть время до Двенадцатой ночи. Три раза я могу прийти. Три раза — по холоду. Ты сам открыл мне дорогу, Морти. Если бы ты топил свою спальню, как все добрые люди, я бы не прошла. Огонь нас не пускает. А у тебя холодно. У тебя так холодно, что я дошла от самой Тули-стрит, не замёрзнув ещё раз.
— Тули-стрит, — повторил мистер Эшфорд.
Слово было знакомое. Он слышал его недавно. Совсем недавно. Сегодня. Нет, вчера. Девочка в зелёном. Письмо. Пять фунтов.
— Тули-стрит, — сказала старушка. — Да.
И больше ничего не сказала. Она вязала. Красное вязанье ползло у неё по коленям, и мистер Эшфорд смотрел на него не мигая и чувствовал, как холод, который уходит, выходит из него — из пальцев, из ступней, из груди, где он сидел тридцать лет, свернувшись, как кот, — и как на его место приходит что-то другое. Он не знал, как это назвать. У него не было для этого цифры.
Он заснул. Крепко, глубоко, без снов — как не спал с тех пор, как ему было восемь лет и у него на ногах были красные носки.
* * *
Утром он проснулся в половине седьмого, как всегда, и некоторое время лежал, глядя в потолок.
Потолок был тот же. Обои цвета овсянки — те же. Часы на каминной полке показывали половину седьмого, как всегда. Кресло у камина стояло пустое. Окно было тёмное, но уже не чёрное — серое; на стекле лежал обычный морозный узор, листья и перья, ничего особенного. В комнате было холодно — как всегда.
«Сон, — подумал мистер Эшфорд. — Разумеется, сон. Несварение. Я вчера съел хлеб с маслом, а масло было вчерашнее. Миссис Пеннингтон экономит на масле. Хорошо, что экономит. Но масло было вчерашнее».
Это объяснение его успокоило. Он сел в постели, нащупал ногами домашние туфли, встал — и увидел.
На каминной решётке, на медной, начищенной до золотого блеска, висел носок.
Красный. Шерстяной. Вязанный двойной резинкой. Недовязанный — без пятки, и из последних петель торчали четыре деревянные спицы, гладкие, тёмные, как каштаны. Он висел на решётке, зацепившись резинкой за медный завиток, и был мокрый. Весь. Насквозь. С него капало — медленно, по капле, на мраморную плиту перед камином, где уже натекла маленькая лужица. А по красной шерсти, по каждой петле, тянулся иней — белый, тонкий, искристый, — и таял на глазах, и превращался в капли, и капли падали.
Мистер Эшфорд стоял и смотрел на носок.
Он стоял долго. Потом подошёл, снял носок с решётки — двумя пальцами в митенке, за уголок, как берут что-нибудь, что может испачкать, — и поднёс к глазам.
Шерсть была холодная, как лёд. А спицы — тёплые. Тёплые, как будто их только что выпустили из рук.
Он перевернул носок. Пятки не было. Но там, где она должна была начаться, на последнем ряду, была завязана нитка — маленький, аккуратный узелок, — будто кто-то пометил место, откуда продолжать.
* * *
— Миссис Пеннингтон! — позвал он.
Голос у него был обычный. Сухой, ровный, деловой. Он проверил это, прежде чем позвать. Он сказал про себя «миссис Пеннингтон» три раза, чтобы убедиться, что голос не дрогнет. Голос не дрогнул.
Экономка поднялась по лестнице через минуту. Она всегда поднималась через минуту — ни раньше, ни позже, — потому что за двадцать два года службы научилась рассчитывать время, нужное, чтобы отложить работу, вытереть руки, поправить чепец и подняться на второй этаж, так же точно, как мистер Эшфорд рассчитывал проценты.
Миссис Абигейл Пеннингтон была женщина строгая. Ей было сорок девять лет. Она носила чёрное шерстяное платье с высоким воротом, белый накрахмаленный передник и белый чепец, накрахмаленный так, что он, кажется, мог бы стоять сам, без головы. На поясе у неё висел шатлен — серебряная цепочка с крючками, на которых висели ключи от кладовой, от буфета, от бельевого шкафа, ножнички, игольница и маленький медный напёрсток. Лицо у неё было узкое, бледное, с тонкими губами и прямым носом; волосы — тёмные с проседью, гладко убранные под чепец. Она пахла воском и лавандой: воском — от натёртых полов, лавандой — от мешочков, которые она клала в бельё. Она никогда не улыбалась при хозяине. Хозяин никогда не улыбался при ней. Это было их взаимное соглашение, никогда не высказанное вслух и никогда не нарушенное, — как многие соглашения в английских домах.
— Сэр? — сказала она.
— Кто это повесил? — спросил мистер Эшфорд и протянул ей носок.
Миссис Пеннингтон взяла носок.
И лицо у неё дрогнуло.
Мистер Эшфорд это видел. За двадцать два года он ни разу не видел, чтобы лицо миссис Пеннингтон дрогнуло, — ни когда у неё в 1849 году умерла мать, ни когда в 1854-м под Балаклавой погиб её единственный брат, ни когда в 1858 году кухарка подожгла кухню. А сейчас дрогнуло. Губы, всегда сжатые в нитку, разжались. Ноздри побелели. Пальцы, которые держали носок, сжались так, что побелели и они.
Она перевернула носок и посмотрела на последний ряд. На узелок.
— Двойная резинка, — сказала она тихо. Не хозяину. Себе. — И узелок. На том месте, где пятка. Она всегда так делала. Всю жизнь. Чтобы не потерять, откуда продолжать.
— Кто — она? — спросил мистер Эшфорд.
Миссис Пеннингтон подняла глаза. Они были мокрые.
— Так вязала моя кузина Маргарет, сэр, — сказала она. — Маргарет Пеннингтон. Только я не видела её двадцать лет. Мы поссорились. Из-за пустяка.
Мистер Эшфорд почувствовал, как пол под ним качнулся — легко, едва заметно, как качается палуба, когда корабль отходит от причала.
— Глупости, — сказал он. Голос не дрогнул. Он позаботился об этом заранее. — Носки вяжут все одинаково. Двойной резинкой — половина Англии. А узелки… Узелки завязывают все. Это сквозняк. Бельё со двора. Кто-нибудь развесил стирку у соседей, и ветер… Выбросьте это, миссис Пеннингтон.
— Да, сэр, — сказала миссис Пеннингтон и не двинулась с места.
— Впрочем, — сказал мистер Эшфорд, — не надо. Дайте сюда.
Он взял носок обратно. Спицы были всё ещё тёплые.
— Я сам, — сказал он. — Можете идти.
Миссис Пеннингтон ушла. Он слышал, как она спускается по лестнице, — медленнее, чем всегда. Гораздо медленнее.
А мистер Эшфорд спустился в контору, в маленькую комнату, сел за стол, выдвинул верхний ящик — тот, где лежали чистые перья, сургуч и печать «Эшфорд и Ко», — и положил туда носок. Аккуратно. Спицами вверх. Задвинул ящик. Запер его на ключ. Положил ключ в жилетный карман.
И весь этот день, первого декабря тысяча восемьсот шестьдесят пятого года, сверяя балансы, подписывая векселя, принимая клиентов и отказывая клиентам, — мистер Мортимер Эшфорд нет-нет да и отпирал ящик. И выдвигал его на дюйм. И смотрел.
Будто проверял, на месте ли.
Носок был на месте. Высох к полудню. Спицы оставались тёплыми до самого вечера.
А в камине в тот день, впервые за тридцать два года, горели две головни.
Фэрроу заметил это в девять утра и до вечера не мог прийти в себя.
Глава пятая. Миссис Пеннингтон
В воскресенье, третьего декабря, миссис Абигейл Пеннингтон впервые за двадцать два года службы попросила выходной не в положенный день.
Положенный день у неё был — каждое второе воскресенье месяца, после обеда, с трёх до девяти. В эти шесть часов она ходила в церковь Сент-Мэри-Вулнот к вечерне, потом пила чай у своей знакомой, вдовы аптекаря на Чипсайде, и возвращалась ровно в девять, ни минутой позже, потому что в девять мистер Эшфорд запирал двери на все три замка и после этого не открыл бы их даже Её Величеству королеве. Так было двадцать два года. Каждое второе воскресенье.
Третье декабря было первым воскресеньем.
— Мне нужно в Саутварк, сэр, — сказала она утром, подавая хозяину хлеб и воду. — По семейному делу. Если позволите.
Мистер Эшфорд поднял на неё глаза. Он был бледнее обычного. Он плохо спал — то есть спал он хорошо, как ни странно, и снов больше не видел, но два раза за ночь просыпался и смотрел на кресло у камина. Кресло было пустое.
— По семейному делу, — повторил он.
— Да, сэр.
— Ваша кузина.
Миссис Пеннингтон помолчала.
— Да, сэр.
Мистер Эшфорд помолчал тоже. Потом сказал то, чего сам от себя не ожидал:
— Возьмите кеб. Туда и обратно. Я оплачу.
Миссис Пеннингтон так удивилась, что забыла сказать «спасибо». Мистер Эшфорд так удивился, что забыл заметить, что она забыла. Кеб от Ломбард-стрит до Тули-стрит стоил шиллинг — это была миля с небольшим, через мост. Туда и обратно — два шиллинга. Два шиллинга — это полтора мешка угля. Это хлеб на месяц. Это…
Он перестал считать. Это было так непривычно, что он испугался и до вечера не выходил из маленькой комнаты.
* * *
Кебмен, который взялся везти миссис Пеннингтон, оказался огромным, как платяной шкаф, с рыжей бородой, в которой застрял иней, и с клетчатым пледом на плечах. Его лошадь, старая, толстая, гнедая кобыла с белой звёздочкой на лбу, стояла у тротуара с таким видом, будто это она, а не кебмен, здесь главная и будто она ещё подумает, везти ли.
— На Тули-стрит, мэм? — сказал кебмен басом, от которого задрожали стёкла в соседнем банке. — Это нам по пути. Нам всё по пути, что за мостом. Мисс Пудинг, слышишь? На Тули-стрит. Домой, считай.
Кобыла фыркнула и тронулась сама, не дожидаясь кнута.
— Её зовут Мисс Пудинг? — спросила миссис Пеннингтон, усаживаясь в кеб и расправляя юбку.
— Её так назвали дети, мэм, — сказал кебмен с облучка, сверху, через окошечко в крыше, откуда были видны только его борода и кончик носа. — Приютские. Она у меня толстая и тёплая, вот и Пудинг. А «мисс» — потому что она дама. Она не любит, когда её зовут без «мисс». Встаёт и не идёт. Я Джон Флетчер, мэм. Весь Саутварк меня знает. Если что — спросите Флетчера, кеб у Сент-Олава.
— Вы знали Маргарет Пеннингтон? — спросила миссис Пеннингтон. — Она жила на Тули-стрит. Вязала на продажу.
Кебмен помолчал. Кеб въехал на Лондонский мост, и в окне поплыла Темза — серая, со льдинами, с баржами, — и купол Святого Павла позади, и Тауэр впереди справа, приземистый, тёмный, как старый бульдог.
— Тётушку Маргарет? — сказал Флетчер наконец, и голос у него стал тише — насколько вообще мог стать тише такой голос. — Знал, мэм. Кто ж её не знал. Она мне плед вот этот связала, на котором я сижу. В пятьдесят девятом. Сказала: «Джон, у тебя спина как у медведя, а укрываешься ты как воробей. Не годится». И связала. Бесплатно. Я хотел заплатить — она не взяла. Сказала: «Довезёшь когда-нибудь куда надо — и будем квиты».
— Довезли?
— Не успел, мэм, — сказал Флетчер. — Её я довёз только один раз. На кладбище. В январе прошлого года. Мисс Пудинг шла шагом всю дорогу. Сама. Я её не просил.
Миссис Пеннингтон отвернулась к окну.
Они спустились с моста на Боро, свернули на Тули-стрит, проехали мимо тёмной квадратной башни Сент-Олава, мимо высокого кирпичного дома с золотой надписью «Дом Джека и Билли» и остановились у лавки напротив — «Хоббс. Всякая всячина».
— Вот здесь она жила, мэм, — сказал Флетчер, спрыгивая с облучка так, что кеб качнулся. — Над Хоббсом. На третьем этаже, окно с краю. Сейчас там другие живут. А вам бы к самому Хоббсу. Он всё про всех знает. А что не знает Хоббс — знает Грэйвз. Гробовщик, на Боро. Это кто помер. А кто жив — это Хоббс.
* * *
Лавка «Хоббс. Всякая всячина» оказалась тесной, тёмной и такой набитой вещами, что миссис Пеннингтон, войдя, на секунду остановилась на пороге, как останавливаются у края пруда, прежде чем зайти в воду.
Здесь было всё. Свечи — сальные по пенни, восковые по три. Спички в коробках и спички пучками. Мыло — бурое хозяйственное и розовое туалетное, по одному куску в витрине, как экспонат. Нитки на катушках — всех цветов. Шерсть в мотках — серая, бурая, синяя и красная. Иголки, булавки, пуговицы в стеклянных банках. Гвозди в ящиках. Мышеловки — на гвоздях по стене, как охотничьи трофеи. Ленты. Шнурки. Чернила. Сургуч. Сахарные леденцы в высокой банке на прилавке — два за фартинг, красные и жёлтые, — и рядом табличка, написанная от руки: «Детям в долг не отпускаю. Отпускаю даром. Э. Х.».
Над дверью висел медный колокольчик. Когда миссис Пеннингтон вошла, он звякнул — чисто, коротко, как звякает ложечка о стакан.
— Чистый, — сказал голос из-за прилавка. — Хорошо. Входите, мэм, раз чистый.
Из-за прилавка поднялся старик.
Он был очень старый — лет под семьдесят — и очень сгорбленный, так что, даже выпрямившись, смотрел на посетителя снизу вверх, как смотрит воробей с подоконника. У него были белые бакенбарды, пушистые, как два комка ваты, и лысая голова, покрытая коричневыми пятнами, как старая карта неизвестных земель. На носу — очки на чёрном шнурке. На руках — вязаные митенки, серые, с красной каймой. На нём был коричневый жилет с медными пуговицами и холщовый фартук.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
Вы ознакомились с фрагментом книги.
Для бесплатного чтения открыта только часть текста.
Приобретайте полный текст книги у нашего партнера:
Полная версия книги
Всего 10 форматов

