
Полная версия:
Носок тётушки Маргарет. Три сна банкира Эшфорда

Томас Нидервальд
Носок тётушки Маргарет. Три сна банкира Эшфорда
Пролог. Кент, 1814
Сугробы в ту зиму стояли до окон, и восьмилетний Мортимер Эшфорд считал это личной заслугой.
Он был убеждён, что снег пошёл потому, что он, Мортимер, очень этого хотел, — хотел три недели подряд, каждый вечер, лёжа под стёганым одеялом и глядя на чёрное окно, в котором отражалась свеча. Он хотел снега так сильно и так добросовестно, как хотят только в восемь лет и только тогда, когда ещё не знают, что желания бывают дороже, чем кажется. И в ночь на двадцатое декабря снег пошёл. Он шёл трое суток, без ветра, крупный и мягкий, как пух из распоротой подушки, и к утру сочельника деревенский дом Эшфордов под Севеноуксом стоял в белом по самые подоконники, а из сада видна была только верхушка солнечных часов в фетровой белой шапке.
Дом был старый, кирпичный, с низкими потолками и высокими трубами, и пах он в ту зиму тремя вещами сразу: хвоей, печёными яблоками и мокрой шерстью. Хвоей — потому что в гостиной, по новой моде, которую мать Мортимера привезла от знакомых из Ганновера, стояла настоящая ель в кадке, и на ней висели золочёные орехи. Печёными яблоками — потому что кухарка миссис Дамп пекла их каждый вечер в золе и раздавала всем, кто заходил на кухню, не спрашивая, голоден ли человек. А мокрой шерстью — потому что Мортимер приходил из сада три раза в день мокрый насквозь, и всё, что было на нём надето, развешивали у кухонного очага, где оно дымилось, как пудинг.

Кент, сочельник 1814 года. Сугробы до окон, и в окнах — свет.
Развешивала Маргарет.
Ей было семнадцать лет, и она была дочерью кузнеца из соседней деревни. Маленькая, круглая, с яблочными щеками и серыми глазами, в которых всегда сидело что-нибудь смешное, — как сидит в кармане у фокусника кролик, которого ещё не показали. Её взяли в дом прошлой весной — смотреть за мальчиком, потому что мать Мортимера болела, а отец был занят. Отец Мортимера, сквайр Эшфорд, всегда был занят: он писал письма в Лондон, получал письма из Лондона, и после каждого такого письма долго ходил по кабинету, скрипя сапогами, и в доме все говорили тише.
Маргарет говорить тише не умела.
— Опять без шарфа! — кричала она, когда Мортимер вваливался в кухню, облепленный снегом, как пирог сахарной пудрой. — Опять! Мортимер Эшфорд, у тебя голова дырявая или шарф?
— Шарф, — честно отвечал Мортимер. — Я его повесил на снеговика. Снеговику холодно.
— Снеговику, — говорила Маргарет, стаскивая с него мокрую куртку, — холодно по должности. Ему за это платят. А тебе — нет.
— Сколько платят снеговику?
— Ничего. Он работает из любви к искусству. Садись к огню. Ноги!
Ноги у Мортимера всегда были мокрые. Это было неизбежно, как Рождество: сколько ни надевай ботинок, снег найдёт дорогу. И Маргарет вязала ему носки. Она вязала всегда — сидя, стоя, разговаривая, слушая, даже, кажется, засыпая, — потому что дочь кузнеца с детства знает, что руки, которые ничего не делают, мёрзнут первыми. Спицы у неё были деревянные, отцовской работы, гладкие, как каштаны. А шерсть она покупала в Севеноуксе у старой миссис Хеп, красную, потому что красная шерсть, говорила она, теплее всякой другой: «В ней огонь сидит. Его просто не видно».
Носки она вязала двойной резинкой и на пятке завязывала узелок. Маленький, аккуратный, как точка в конце письма.
— Зачем узелок? — спросил однажды Мортимер.
— Чтобы ты знал, что это мои, — сказала Маргарет. — И чтобы я знала. Если когда-нибудь на краю света тебе попадётся носок с узелком на пятке — значит, я где-то рядом. Это такой знак.
— А если я буду на краю света, а ты — здесь?
— Значит, носок до тебя дошёл сам, — сказала Маргарет. — Хорошие носки умеют.
* * *
В сочельник варили пудинг.
То есть сварили его, как положено, ещё в последнее воскресенье перед Адвентом, когда вся семья по очереди мешала тесто большой деревянной ложкой и загадывала желания. Но в сочельник его доставали из кладовой, где он месяц зрел в льняной тряпице, как сыр или как тайна, и вешали в котёл над очагом, чтобы к завтрашнему обеду он стал горячим, тяжёлым, тёмным и пахнул так, что у собаки под столом начинали дрожать уши.
Мортимер в воскресенье мешал тесто последним, после кухарки, после конюха, после самой Маргарет, и загадал, чтобы пошёл снег. Снег пошёл. Поэтому он с особым почтением смотрел теперь на котёл, в котором булькал пудинг, — как на учреждение, которое честно выполнило заказ.
— А монетка там? — спросил он в двадцатый раз.
— Там, — сказала Маргарет в двадцатый раз. — Серебряная, шестипенсовая. Кому попадётся — тому год удачи.
— А если попадётся тебе?
— Тогда я отдам её тебе.
— Почему?
— Потому что мне удача ни к чему, — сказала Маргарет. — У меня уже есть место в хорошем доме, мешок шерсти и ты. А тебе ещё жить и жить. Тебе нужнее.
Мортимер подумал над этим с той серьёзностью, с какой восьмилетние думают о вещах, которые кажутся им несправедливыми.
— Когда я вырасту, — сказал он наконец, — у тебя будет самый тёплый дом в Англии. С двенадцатью каминами. И в каждом будет гореть огонь. Весь день. И ночью тоже.
— Двенадцать каминов, — повторила Маргарет и засмеялась. — Это сколько же угля! Ты разоришься, Морти.
— Не разорюсь. Я буду банкиром, как дядя Джошуа. У банкиров денег сколько угодно.
— У банкиров, — сказала Маргарет, и смешное в её глазах на минуту куда-то спряталось, — денег ровно столько, сколько им дали другие люди. Запомни. А теперь — ноги к огню. И надень носки. Сухие. Красные. С узелком.
* * *
Монетка попалась ему.
Это было двадцать пятого декабря, в два часа пополудни, за длинным столом в столовой, где горели все свечи и где отец впервые за месяц смеялся, — громко, раскатисто, откинувшись на спинку стула, — потому что из Лондона накануне пришло письмо, которое он прочёл в кабинете, а потом вышел, обнял жену и сказал: «Всё обошлось, Луиза. Всё обошлось». Мортимер не знал, что именно обошлось, но смех отца был лучше всякого объяснения. Пудинг внесли горящим — облитым бренди и подожжённым, синим пламенем, как в сказке, — и мать захлопала в ладоши, а кухарка миссис Дамп перекрестилась на всякий случай. Маргарет, которой по чину не полагалось сидеть за столом, стояла у двери с кувшином и смотрела на Мортимера. А Мортимер разломил свой кусок — и в нём блеснуло.
Он закричал так, что под столом залаяла собака.
— Удача! — кричал он, держа монетку над головой, как кубок. — Удача! Целый год!
И он посмотрел на Маргарет. И Маргарет у двери кивнула ему — серьёзно, как взрослому, — и прижала палец к губам: мол, не хвастайся. Но глаза у неё смеялись.
Вечером, когда свечи догорели и дом затих, она пришла укладывать его спать и принесла носки. Новые. Красные, двойной резинкой, с узелком на пятке. Они были тёплые — она грела их у кухонного очага, пока шла по лестнице.
— Это тебе, Морти, — сказала она. — Рождественские. Чтобы ноги не мёрзли.
— А что ты хочешь на Рождество? — спросил он, уже засыпая.
— Ничего, — сказала Маргарет. — У меня всё есть.
— Так не бывает.
— Бывает, — сказала она. — Редко. Сегодня как раз такой день. Спи. Не всё то тепло, что горит. Но носки — греют.
Он заснул. За окном лежал снег, который он себе нажелал. В кармане ночной рубашки лежала серебряная монетка. На ногах были красные носки. И восьмилетний Мортимер Эшфорд был в ту ночь самым богатым человеком в Кенте, хотя ещё не знал этого и потом, когда узнал, долго не мог себе простить.
* * *
Удачи хватило ненадолго.
Через три месяца, в марте 1815 года, когда снег сошёл и под ним обнаружились размокшие дороги, сломанная изгородь и прошлогодние листья, из Лондона пришло другое письмо. Сквайр Эшфорд прочёл его в кабинете и не вышел оттуда до вечера. А вечером в дом приехали двое господ в чёрном, с портфелями, и ходили по комнатам, и записывали в книжку всё: ель в кадке (уже засохшую), часы в гостиной, серебро, фортепьяно, книги, лошадей в конюшне. Мортимер ходил за ними следом и смотрел, как они пишут. Один из них, тот, что потолще, потрепал его по голове и сказал:
— Ничего, юный джентльмен. Всё на свете чего-нибудь стоит. Даже вы.
Отец потерял всё — на каком-то вкладе, на каком-то лондонском банке, который лопнул, как мыльный пузырь, на чужом обещании, которому он поверил. Дом продали в апреле. Мать увезли к родным в Бат, где она прожила ещё два года, тихо, как свеча на сквозняке. Отец уехал в Индию «поправлять дела» и не вернулся. А Мортимера отправили в Лондон к дяде Джошуа — брату матери, холостяку, банкиру с Ломбард-стрит, — у которого был банк, большой дом и правило: никогда не тратить того, что можно не тратить.
Маргарет рассчитали.
Это сделал тот самый толстый господин с портфелем, в прихожей, при Мортимере. Он открыл книжку, провёл пальцем по строчке и сказал:
— Нянька, Маргарет Пеннингтон. Жалованье — пятнадцать фунтов в год. За последнюю четверть — три фунта пятнадцать шиллингов. Не выплачено. Кредиторы, милочка, выплачивают в последнюю очередь прислуге. Таков закон. Можете подать прошение.
— Не надо прошения, — сказала Маргарет.
Она стояла в прихожей в своём сером дорожном пальто, с узелком в руках, — маленькая, круглая, — и лицо у неё было спокойное. Только смешное из глаз ушло совсем.
— Мальчик, — сказала она толстому господину, — без шарфа выходить не должен. Он всегда забывает. И ноги у него мёрзнут. Вы передайте там, в Лондоне. Кому следует.
— Передам, — сказал толстый господин и что-то записал. Наверное, «шарф».
Тогда Маргарет присела перед Мортимером, поправила ему воротник и сказала:
— Не реви. Ты же банкир.
— Я тебе отдам, — сказал Мортимер, ревя. — Три фунта пятнадцать шиллингов. Я вырасту и отдам. С процентами. И дом. С двенадцатью каминами.
— Знаю, — сказала Маргарет. — Ты отдашь. Ты честный мальчик, Морти. Только не опаздывай, ладно? Ты всегда опаздываешь.
Она поцеловала его в лоб и ушла по размокшей весенней дороге в сторону деревни, где была кузница её отца. Он смотрел из окна, пока серое пальто не стало точкой, а точка не исчезла за изгородью, которую так никто и не починил.
* * *
Так начинается эта история — с долга в три фунта пятнадцать шиллингов и с обещания, данного восьмилетним мальчиком в мокрых носках.
Я рассказываю об этом сразу, потому что не люблю, когда от читателя что-то прячут, — как не люблю, когда прячут монетку в пудинге так глубоко, что её находит собака. Вы должны знать с первой страницы, что мистер Мортимер Эшфорд, о котором дальше пойдёт речь и которого все в Сити считали самым скупым человеком на Ломбард-стрит (а на Ломбард-стрит, поверьте, есть из кого выбирать), — что этот самый мистер Эшфорд когда-то кричал от радости, найдя шестипенсовик, и плакал в прихожей, держась за серое пальто. Вы должны знать это, потому что сам мистер Эшфорд к декабрю 1865 года знать это перестал.
Он не забыл, нет. Забыть такое нельзя. Он просто запер это в какой-то ящик внутри себя, повернул ключ и положил ключ туда, где хранятся ключи от всех ящиков, которые человек не собирается больше открывать. А потом, год за годом, складывал сверху бумаги: векселя, закладные, балансы, отчёты, — пока ящик не оказался на самом дне, под горой цифр, и пока сам мистер Эшфорд не поверил, что под этой горой ничего нет.
Но ящики, которые заперты, не перестают от этого существовать. Это знает каждый банкир. И каждый, кто хоть раз в жизни прятал что-нибудь от самого себя.
А долги — даже долги в три фунта пятнадцать шиллингов — имеют обыкновение возвращаться к должнику. Иногда через суд. Иногда через пятьдесят лет. А иногда через холодный камин, в ночь на первое декабря, когда у камина кто-то сидит и вяжет.
Часть первая. Одна головня
Иней пишет на окне
Письма тем, кто там, во сне…
песенка кебмена Флетчера
Глава первая. Город считает дни
В первый день декабря тысяча восемьсот шестьдесят пятого года Лондон проснулся и начал считать.
Он считал всегда — это его ремесло, как у пекаря печь, а у трубочиста лазить по трубам. Он считал пенсы в лавках и фунты в банках, тюки на пристанях и мешки на складах, головы на рынках и пассажиров в омнибусах; он считал секунды на Королевской бирже и минуты на вокзалах, он считал долги, проценты, налоги, недоимки, ставки, курсы, приходы и расходы, и считал так громко, что звон этого счёта, говорят, слышен был в ясную погоду даже в Виндзоре, где королева в чёрном вдовьем платье пила чай и делала вид, что ничего не слышит. Но в первый день декабря Лондон начинал считать по-другому. Он начинал считать дни.
— Двадцать четыре! — кричали мальчишки на Флит-стрит, раскатываясь по ледяной дорожке, которую они за ночь наполировали так, что по ней поскользнулся и сел в снег солидный джентльмен с портфелем. Джентльмен не рассердился. Он посмотрел на мальчишек, на портфель, на снег, потом сам себе удивился, засмеялся и пошёл дальше, отряхивая пальто. Это была первая рождественская странность того года, и её никто не записал.
— Двадцать четыре, — вздыхали бакалейщики на Истчипе, пересчитывая ящики с изюмом и коринкой и думая, что этого не хватит, никогда не хватает, к двадцатому всё разберут, и опять придётся посылать мальчика в Ковент-Гарден, где оптовики дерут втридорога, потому что знают, что ты придёшь.
— Двадцать четыре, — говорили в Мейфэре дамы, разворачивая каталоги «Либерти», и мужья их, прочитав через плечо цену шёлкового платка, тоже считали — молча и с другим выражением лица.
— Двадцать четыре, — говорили в Саутварке, за Лондонским мостом, и снимали с полок жестяные банки.
Об этих банках надо сказать отдельно, потому что от них в нашей истории многое зависит.
В Саутварке, как и во всех бедных кварталах Лондона, на Рождество не покупали гуся. На гуся копили. Это была целая наука, со своими правилами, своими хранителями и своими еретиками. Хороший гусь на Лиденхолл-маркет стоил семь шиллингов. Для прачки, зарабатывающей шиллинг шесть пенсов в день, семь шиллингов — это почти неделя стирки, а неделю стирки на гуся не отдашь: у прачки есть комната, за которую платят по субботам, дети, которые едят каждый день, и уголь, который в декабре кончается быстрее, чем в октябре, хотя мешок стоит столько же — шиллинг и четыре пенса. Поэтому гуся откладывали понемножку. По два пенса в неделю. С января. В банку.
Банку ставили на полку, повыше, чтобы не достали дети и не достала нужда. Нужда, конечно, доставала всё равно — она высокая, нужда, выше любой полки, — и в иной год банка пустела к лету и наполнялась заново к осени. Но в хороший год в декабре в ней лежало восемь шиллингов и шесть пенсов, и тогда двадцать четвёртого декабря мать семейства надевала праздничный чепец, брала банку под мышку и шла на рынок с таким лицом, с каким, наверное, ходил Цезарь переходить Рубикон. А дети бежали следом.
Многие откладывали не в банку, а в «гусиный клуб» — это когда трактирщик или лавочник собирает по два пенса со всей улицы, ведёт книгу, а под Рождество закупает гусей оптом и раздаёт. Бывало, что трактирщик за неделю до Рождества исчезал вместе с книгой, гусями и деньгами, и тогда вся улица шла смотреть на запертую дверь, как ходят смотреть на пожарище. Поэтому люди осторожные копили сами. Банка, по крайней мере, никуда не уезжает.
Я рассказываю об этом так подробно потому, что в нашей истории будет много денег — фунтов, шиллингов и пенсов, вкладов и процентов, книг и счетов, — и я хочу, чтобы читатель с самого начала помнил: самые важные деньги в Лондоне лежат не в подвалах Английского банка. Они лежат в жестяных банках на полках Саутварка. Потому что подвалы Английского банка, если их опустошить, наполнятся снова — им есть откуда. А банку с надписью «ГУСЬ» наполнить заново может только целый год жизни.
* * *
Снег в тот год выпал рано, в последних числах ноября, и не растаял.
Это было событие. В Лондоне снег обычно не лежит — он падает, пачкается сажей, превращается в бурую кашу и стекает в канавы раньше, чем кто-нибудь успеет на него порадоваться. Лондонский снег — как лондонская бедность: его много, но его никто не замечает. А в тот год он лёг и лёг, и пролежал неделю, и ещё неделю, и даже трубы десяти тысяч каминов, которые дымили над городом день и ночь, не могли его зачернить до конца. Крыши стояли белые. Каменные короли на фасаде собора Святого Павла носили белые шапки, а золотой крест на куполе — белую оторочку, будто кто-то пришил к нему горностай. Монумент у Пудинг-лейн, колонна в память Великого пожара, по утрам весь, от основания до золотого пламени наверху, был в инее, как в сахаре, и мальчишки-посыльные спорили на пенни, растает пламя или нет.
Оно не таяло. Оно было бронзовое.
По Темзе плыли льдины — небольшие, серые, круглые, как блины на масленой неделе, — и лодочники ругались, отталкивая их шестами, а старики на набережной говорили, что если так пойдёт, то встанет лёд, как в четырнадцатом году, и будет опять ярмарка на реке, с каруселями и жареным быком. Старикам никто не верил. Старикам вообще редко верят, особенно когда они правы.
Город пах углём, конским навозом, печёными каштанами, апельсинами, мокрой шерстью и горячим хлебом. Он гремел колёсами омнибусов по обледенелой брусчатке и звенел колокольчиками на хомутах. Он пел — на углах, у церквей, под окнами, — потому что в декабре в Лондоне поют все, кто умеет и кто не умеет, а особенно те, кто не умеет. Он торговал. Боже мой, как он торговал! На рынке Лиденхолл гуси и индейки висели рядами, головами вниз, белые, жирные, бесконечные, как полотенца в бане какого-нибудь великана, и над ними на крюках, под самым стеклянным сводом, висели зайцы, фазаны и венки из остролиста. В витринах Риджент-стрит сидели фарфоровые куклы с настоящими ресницами — по фунту за каждую — и смотрели на улицу голубыми стеклянными глазами так равнодушно, словно знали, что ни одна девочка из Саутварка их никогда не получит, и не видели в этом трагедии.
В Лондоне на Рождество у всех одинаковый снег. Но не у всех одинаково тёплые башмаки.

Лондон, декабрь 1865 года. Над Монументом — бронзовое пламя, над крышами — дым десяти тысяч каминов.
* * *
И среди всего этого шума, запахов, света и пения, среди сотен лавок, тысяч окон и миллионов людей, на Ломбард-стрит, в доме номер четырнадцать, был один камин, в котором горела одна головня.
Ломбард-стрит — улица банков. Они стоят там плечом к плечу, как гвардейцы на параде, — серые, каменные, с колоннами, с медными табличками и окнами, забранными решётками, — и если по какой-нибудь улице Лондона можно понять, что такое деньги, то именно по этой. Деньги на Ломбард-стрит не шумят. Они не пахнут, не поют, не звенят колокольчиками. Они лежат. Они лежат в подвалах, в сейфах, в железных ящиках, в толстых книгах с медными застёжками, — лежат тихо, как спящие звери, и только иногда, раз в несколько лет, просыпаются и съедают кого-нибудь: какого-нибудь сквайра из Кента, или какого-нибудь купца из Ливерпуля, или какой-нибудь банк по соседству, который вчера ещё стоял в строю, с колоннами и медной табличкой, а сегодня стоит с заколоченными окнами. Так было в шестьдесят шестом с «Оверенд и Герни» — но это случится позже, и это уже другая история. А в шестьдесят пятом все ещё стояли в строю.
Банк «Эшфорд и Ко» стоял в строю дольше многих. Он был основан в 1791 году Джошуа Эшфордом — сыном сукноторговца из Ипсвича, человеком, про которого говорили, что он однажды выбросил старые сапоги, предварительно срезав с них подмётки на заплаты для новых. В 1833 году Джошуа Эшфорд умер — в своей конторе, за своим столом, с пером в руке, дописав строчку в балансе и поставив под ней точку. Говорили, что точку он поставил сам. Банк перешёл к племяннику, Мортимеру, которого дядя восемнадцать лет учил двум вещам: считать и не тратить. Мортимер оказался способным учеником. Через десять лет после смерти дяди про него говорили, что он выбросил бы старые сапоги не раньше, чем срезал бы с них и подмётки, и каблуки, и шнурки, — да и то подумал бы.
Банк был надёжный. Самый надёжный в Сити. Он не давал денег в рискованные предприятия, не покупал акций железных дорог, не страховал корабли, не ссужал герцогов и не играл на бирже. Он только хранил. Он брал чужие деньги и держал их у себя, бережно, как держат в руках хрупкое, и платил за это маленький процент — два с половиной годовых, — и брал за услуги маленькую плату, и давал под залог маленькие ссуды под большой процент, и из всех этих маленьких сумм в его подвалах, год за годом, вырастали большие. Это было скучно, как вязание. И так же надёжно.
В банке «Эшфорд и Ко» никто никогда ничего не тратил. В этом был его секрет.
* * *
Мистеру Мортимеру Эшфорду в декабре 1865 года было пятьдесят девять лет.
Он был высокий и сухой, как трость, на которую давно никто не опирается. Он был лыс — совершенно и окончательно, с тем ровным, гладким, бледным блеском, какой бывает у старой слоновой кости, — и только над ушами у него оставались две полоски волос, седых и коротких, похожих на пыль, которую забыли стереть. Лицо у него было длинное, с тонким носом и тонкими губами, с глубокими складками от носа к углам рта — такими глубокими, что казалось, будто лицо когда-то было сложено пополам, как письмо, и с тех пор так и не разгладилось. Глаза у него были серые. Когда-то они были серые, как зимнее небо над Кентом. Теперь — как зола.
Он носил серый сюртук, серые брюки, серый жилет без цепочки (цепочка — это украшение; украшение — это расход) и серые перчатки. Перчатки он не снимал никогда — ни в конторе, ни на улице, ни за обедом, ни, говорили злые языки, во сне. Злые языки ошибались только наполовину: во сне он перчатки снимал, но надевал вязаные митенки, потому что в спальне у него было холодно. В спальне у него было холодно всегда.
Он ел хлеб и пил воду. Не потому, что не мог себе позволить мяса, — он мог себе позволить, вероятно, мясную лавку целиком, вместе с мясником, его женой, его детьми и его собакой. А потому, что считал. Фунт говядины — восемь пенсов. Фунт хлеба — неполный пенни. Сытость примерно одинаковая. Разница — семь пенсов в день. Семь пенсов в день — это десять фунтов в год, это двести фунтов за двадцать лет, это с процентами… Он знал, сколько это с процентами. Он знал это так же хорошо, как другие люди знают «Отче наш», и повторял так же часто.
Чай он не пил. Чай стоил три шиллинга фунт.
Свечу он гасил, когда думал. Это была его самая известная привычка, о ней знала вся Ломбард-стрит и посмеивалась над ней в тавернах: «Эшфорд думает — значит, в конторе темно». Он садился в кресло, складывал перед собой руки в серых перчатках, задувал свечу и сидел в темноте, иногда полчаса, иногда час, и думал. О чём он думал — не знал никто.
— Думать можно и в темноте, — говорил он, если кто-нибудь осмеливался спросить. — Это бесплатно.
И в камине у него горела одна головня. Одна — утром, в восемь часов, когда приходил младший клерк. Её зажигали, она горела до одиннадцати, потом тлела до часу, потом гасла, и до вечера в конторе было так холодно, что чернила в чернильнице к четырём часам густели, как патока, и их приходилось разбавлять, дыша на них.
Мешок угля стоил шиллинг и четыре пенса. Мистер Эшфорд считал, что одной головни хватает, если сидеть смирно и думать о тёплом.
О тёплом, впрочем, он не думал. Он не думал о тёплом уже лет тридцать. Тёплое, как и всё остальное, что не приносит процентов, лежало в том ящике, на самом дне, под горой бумаг.
А ящик был заперт.
До первого декабря.
Глава вторая. Ломбард-стрит, 14
Контора банка «Эшфорд и Ко» состояла из одной большой комнаты, одной маленькой, одной лестницы вниз и одной лестницы наверх.
По лестнице вниз спускались в подвал, где за тремя дверями — дубовой, железной и снова железной, с тремя замками каждая — стояли сейфы. Ключи от сейфов были у двоих: у мистера Эшфорда и у управляющего. По лестнице наверх поднимались в две комнаты, где мистер Эшфорд жил. В маленькой комнате конторы он работал. А в большой работали остальные.
Остальных было двое. Я назову их сейчас, потому что оба они ещё сыграют в этой истории свои роли, — один хорошую, другой плохую, — но читатель, конечно, сам решит, какую кто, и, может быть, решит не сразу. Так бывает в жизни. Так бывает и в романах, если их пишут честно.
У окна, на высоком табурете, за высокой конторкой, сидел младший клерк Уильям Фэрроу.

