
Полная версия:
Носок тётушки Маргарет. Три сна банкира Эшфорда
Ему было двадцать два года. Он был тонкий, бледный, с длинной шеей, которая торчала из воротника, как стебель из горшка, и которую он обматывал старым шарфом цвета высохшей горчицы. Шарф связала ему мать, давно, когда ещё могла вязать. Волосы у Фэрроу были светло-каштановые, мягкие, и падали на лоб, и он отбрасывал их назад пальцами, на которых всегда были чернила, — так что к вечеру на лбу у него оставались синие полосы, как у дикаря на картинке из книги о путешествиях. Он писал красивым почерком — круглым, ровным, «конторским», за который его и взяли в банк семь лет назад, пятнадцатилетним, из приходской школы Сент-Джордж в Саутварке. Жалованье у него было фунт в неделю. Из этого фунта он отдавал четыре шиллинга за комнату, где жил с матерью, шиллинг шесть пенсов — за уголь, семь шиллингов — на еду, два — на лекарства для матери, и ещё шиллинг — в кружку для бедных в церкви Сент-Джордж, потому что мать говорила, что есть люди беднее, и это была правда, хотя иногда Уильяму Фэрроу казалось, что эти люди живут где-то очень далеко.
Остальное он откладывал. На что — он и сам не знал. «На потом».
Иногда, когда никто не видел, — а в конторе «Эшфорд и Ко» почти никто никогда не видел, потому что смотреть было не на что, — Фэрроу писал на полях счетов стихи. Маленькие, в четыре строчки. Про снег на крыше напротив, про голубя на карнизе, про девушку в синем капоре, которая каждое утро в половине девятого проходила по Ломбард-стрит и никогда не поднимала глаз. Потом он стирал их хлебным мякишем. Хлебный мякиш он приносил из дома специально для этой цели, в бумажке, — и это, если подумать, было единственной роскошью, которую он себе позволял на службе.
А за большим столом посредине комнаты, лицом к двери, сидел управляющий, мистер Сайлас Блэкуэлл.
Ему было сорок три года. Он был высокий — выше Эшфорда, — худой, в чёрном сюртуке, застёгнутом на все пуговицы до самого горла, и с бледным, гладко выбритым лицом, на котором не было ни одной лишней черты — как не бывает лишних цифр в хорошо сведённом балансе. Волосы у него были тёмные с проседью, гладко зачёсанные назад и смазанные чем-то, отчего они блестели, как мокрая черепица. Глаза — светлые, почти бесцветные, и смотрели они всегда немного мимо собеседника, куда-то за его левое плечо, будто там стоял кто-то третий, с кем мистер Блэкуэлл советовался.
На поясе у него висела связка ключей. Сорок ключей — от сейфов, от ящиков, от шкафов, от подвала, от книг с медными застёжками, от двери на улицу и от двери на лестницу. Сорок. Он сам их пересчитывал каждое утро — Фэрроу видел это не раз: Блэкуэлл снимал связку с пояса, клал на стол и перебирал ключи один за другим, шевеля губами, как перебирают чётки. Когда он шёл, связка звякала, а сапоги — хорошие, дорогие сапоги — скрипели. Поэтому Блэкуэлла всегда было слышно раньше, чем видно. Это было, пожалуй, единственное, что в нём нравилось Фэрроу.
Перчаток Блэкуэлл не носил вовсе. Ни в конторе, ни на улице. Руки у него были синие от холода — длинные, худые, с крупными суставами, — и он держал их на столе перед собой, сложив пальцы домиком, и не грел, и не тёр, и не дышал на них, как дышал Фэрроу. Будто ему не было холодно. Или будто он не считал холод достаточно важной вещью, чтобы обращать на него внимание.
— Цифры не мёрзнут, мистер Фэрроу, — сказал он однажды, когда Фэрроу, не выдержав, подул на пальцы слишком громко. — Мёрзнут только люди. А люди — не наша забота.
Фэрроу запомнил эту фразу. Он вообще запоминал фразы, — это свойство всех, кто пишет стихи на полях счетов, — и потом, вечером, дома, повторял их про себя и думал, что бы на них можно было ответить. На эту фразу он ответа так и не придумал. Но через три недели, в сочельник, ответ придёт сам. Правда, не от Фэрроу.
* * *
В четверг тридцатого ноября, в последний день осени, в половине третьего пополудни, дверь конторы открылась, и вошла девочка.
Она вошла не сразу. Сначала она долго стояла снаружи, на ступеньках, — Фэрроу видел её через окно: маленькая фигурка в зелёном, с тёмными косами, без пальто, в одном платке поверх платья, стояла у двери и смотрела на медную табличку «Эшфорд и Ко. Основан в 1791», как смотрят на дверь дантиста. Потом она подняла руку, подержала её у дверной ручки, опустила. Подняла снова. И, наконец, вошла, впустив в контору волну холодного воздуха, — что было довольно странно, потому что в конторе и так было холодно, и Фэрроу не думал, что может стать ещё холоднее. Но стало.
Девочке было лет тринадцать. У неё было бледное, серьёзное лицо с серыми глазами, — не по годам серьёзное, как у маленьких взрослых, которых нужда рано выучила держать лицо, — и тёмные косы, заплетённые туго и аккуратно. Платье на ней было зелёное, шерстяное, явно перешитое из женского: в плечах ещё виднелись следы старых швов, и подол был подшит дважды. Поверх платья — серый платок. На ногах — башмаки, которые были ей велики и которые она, видимо, набила бумагой. А на шее, на шнурке, висела маленькая медная вещица — Фэрроу не сразу понял, что это напёрсток.
Она так замёрзла, что не сразу смогла заговорить. Губы у неё были синие. Фэрроу показалось, что он её где-то видел — давно, может быть, год или два назад, — но вспомнить где он не смог.

Контора банка «Эшфорд и Ко». Одна головня в камине, Фэрроу на высоком табурете — и девочка с письмом из приюта.
— Письмо, сэр, — сказала она наконец, глядя на Блэкуэлла, потому что он сидел посередине и был похож на главного. — От «Дома Джека и Билли». Для мистера Эшфорда. В собственные руки.
— Мистер Эшфорд занят, — сказал Блэкуэлл, не поднимая глаз. — Оставьте на столе.
— В собственные руки, сэр, — повторила девочка. — Миссис Хиггинс велела. Она сказала: в собственные, и чтобы подождала ответа.
Блэкуэлл поднял глаза — светлые, бесцветные, — и посмотрел на девочку. Точнее, мимо неё, за её левое плечо. Девочка не отвела взгляда. Она смотрела прямо на него, и Фэрроу, который всё это видел со своего табурета, подумал, что эта девочка — первый человек на его памяти, кто смотрит на мистера Блэкуэлла прямо. Даже мистер Эшфорд смотрел на Блэкуэлла как-то сбоку.
Тут дверь маленькой комнаты открылась, и вышел мистер Эшфорд.
— Что за шум? — спросил он, хотя шума не было.
— Письмо от приюта на Тули-стрит, сэр, — сказал Блэкуэлл. — Девочка настаивает на собственных руках.
Мистер Эшфорд взял письмо из рук девочки — двумя пальцами в серой перчатке, за уголок, как берут что-нибудь, что может испачкать, — распечатал, не снимая перчаток (сургуч треснул и посыпался на пол красной крошкой), и прочёл. Он читал быстро, как все люди, которые всю жизнь читают одни только цифры: глаза его пробежали по строчкам, нашли в них цифры, остановились на цифрах и больше никуда не смотрели.
— Приют просит на Рождество угля, — сказал он вслух, как говорят о погоде. — Двадцать мешков. И тёплых одеял — сорок штук. И, если возможно, что-нибудь детям к празднику. Миссис Тэбита Хиггинс, смотрительница. Почерк неразборчивый. Приют получает от нашего банка каждый месяц… Мистер Блэкуэлл?
— Пять фунтов, сэр, — сказал Блэкуэлл.
Связка ключей у него на поясе звякнула, хотя он не пошевелился. Фэрроу отчётливо это слышал. Потом он долго думал, не показалось ли ему. Ключи не звенят сами по себе. Но в ту зиму в Лондоне многое делало то, что делать не должно.
— Пять фунтов, — подтвердил Блэкуэлл. — Записано. Ежемесячно, с апреля, согласно решению совета попечителей, в котором наш банк участвует как… благотворитель.
— Пять фунтов, — повторил мистер Эшфорд и сложил письмо пополам. — Этого достаточно. Это шестьдесят фунтов в год, мисс. Шестьдесят фунтов. Знаете, сколько это?
— Знаю, сэр, — сказала девочка.
— Вряд ли. Это годовое жалованье трёх клерков. Это семьдесят пять мешков угля в месяц. Это… — Он остановился, потому что не любил считать вслух при посторонних, это было всё равно что раздеваться при посторонних. — Этого достаточно. Передайте миссис Хиггинс, что банк «Эшфорд и Ко» исполняет свои обязательства полностью и в срок. Что касается Рождества, мисс, то Рождество — это двадцать пятое декабря. Обычное число. В этот день банк закрыт, что само по себе является значительным убытком для его клиентов, и я не вижу причины умножать убытки подарками.
Он говорил это, глядя на письмо, а не на девочку. Если бы он посмотрел на девочку, он, может быть, заметил бы, что она стоит очень прямо и что медный напёрсток у неё на шее она сжала в кулаке. Но он не посмотрел.
А девочка посмотрела на Блэкуэлла.
Она посмотрела долго. Потом медленно разжала кулак и посмотрела на напёрсток, будто проверяя, на месте ли он. Напёрсток был на месте. Только, кажется, стал тяжелее.
В приюте на Тули-стрит все знали, сколько присылает банк «Эшфорд и Ко». Это знала миссис Хиггинс, которая расписывалась в получении. Это знала кухарка, которой отдавали деньги на рынок. Это знали старшие девочки, которые помогали на кухне. Банк присылал два фунта в месяц. Не пять. Два.
Девочка открыла рот — и закрыла его.
Потому что спорить в банке, где горит одна головня, с человеком в чёрном сюртуке, у которого сорок ключей на поясе, — это всё равно что спорить с сосулькой, свисающей с карниза. Сосулька не услышит. А если услышит — то сорвётся и упадёт тебе на голову. Это знает каждый ребёнок, который вырос в Саутварке. А девочка выросла в Саутварке.
— Спасибо, сэр, — сказала она. — Я передам.
Она сделала книксен — неловко, потому что башмаки были велики, — и вышла, впустив в контору ещё одну волну холода. Колокольчик над дверью звякнул ей вслед.
Мистер Эшфорд вернулся в маленькую комнату и закрыл дверь. Блэкуэлл снова сложил пальцы домиком. Фэрроу посмотрел в окно: девочка шла по Ломбард-стрит в сторону Лондонского моста, очень прямо, не оглядываясь, и снег падал ей на косы.
Потом Фэрроу посмотрел в свою книгу.
Это была толстая книга в зелёном переплёте, с медными застёжками, — «Книга пожертвований и благотворительных выплат», — и вёл её он, Фэрроу, своим круглым конторским почерком, под диктовку Блэкуэлла, раз в месяц. Он открыл её на странице «Дом Джека и Билли, Тули-стрит, Саутварк». Апрель — пять фунтов. Май — пять фунтов. Июнь, июль, август, сентябрь, октябрь, ноябрь — пять фунтов, пять фунтов, пять фунтов. Его собственный почерк. Его собственные цифры.
А деньги в приют отвозил Блэкуэлл. Сам. Лично. Каждый первый понедельник месяца. «Благотворительность, мистер Фэрроу, не терпит посредников».
Фэрроу подул на пальцы. Потом закрыл книгу и ничего не сказал.
Пока что.
* * *
Если бы я был одним из тех писателей, которые любят держать читателя в напряжении, я бы не стал говорить сейчас, кто прав — девочка или книга. Я бы дал читателю помучиться до сорок пятой главы, а потом, на сорок шестой, в гостиной, при свечах, собрал бы всех подозреваемых и торжественно назвал виновного. Это хороший способ. Им пользуются лучшие из нас.
Но я не люблю мучить людей перед Рождеством. Поэтому скажу сразу: права девочка.
Однако то, что виновный известен, ещё не значит, что история окончена. Знать, кто взял, — это половина дела. Вторая половина — доказать. А третья половина (да, в рождественских историях бывает три половины; это одно из их главных преимуществ перед арифметикой) — вернуть взятое тем, у кого взяли. А это, поверьте старому рассказчику, гораздо труднее, чем найти виновного. Виновного можно найти в один вечер. Чтобы вернуть взятое, иногда не хватает жизни.
Мистеру Эшфорду, как мы увидим, хватило трёх снов.
Глава третья. Тули-стрит
Тули-стрит тянется вдоль Темзы от Лондонского моста на восток, к Бермондси, и пахнет она рекой, пряностями и кожей.
Рекой — потому что за домами по левую руку, если идти от моста, стоят склады и пристани, и над ними качаются мачты, и чайки кричат над крышами так пронзительно, будто им недоплатили. Пряностями — потому что в складах лежит то, что привозят корабли: чай из Кантона, перец с Малабара, корица с Цейлона, мускатный орех с островов, названия которых знают только моряки и бакалейщики, — и запах этот сочится сквозь кирпичные стены, как вода сквозь промокашку, так что в ветреный день на Тули-стрит можно чихнуть от гвоздики, не видя ни одного гвоздичного бутона. А кожей — потому что за Тули-стрит, к югу, начинаются кожевни, где дубят шкуры в ямах с корой и где воздух такой густой и бурый, что его, кажется, можно резать ножом и продавать на вес.
В двух шагах от моста, на углу, стоит церковь Святого Олава — Сент-Олав, — старая, тёмная, квадратная, с невысокой башней и часами на башне, которые всегда отстают на пять минут, отчего на Тули-стрит все всюду опаздывают ровно на пять минут и считают это нормой. А в пятидесяти ярдах от церкви, если идти на восток, весной 1865 года открылся приют.
Это был высокий кирпичный дом в четыре этажа, бывший склад торговца хмелем, — купленный на деньги, собранные по подписке после одной декабрьской истории, о которой в Саутварке говорили потом много лет и которую, если читатель с ней не знаком, я не стану пересказывать: она рассказана в другой книге, и рассказана, надеюсь, неплохо. Скажу только, что в ту зиму, в декабре 1864-го, на Пудинг-лейн произошло нечто такое, после чего целый Лондон на неделю перестал есть леденцы, банк «Пеннивейт и Ко» лопнул, а один инспектор Скотленд-Ярда получил повышение, хотя предпочёл бы получить назад тех, кого в ту зиму потерял. И после этого добрые люди собрали деньги и открыли приют. И назвали его в честь двух мальчиков, которым этот приют был бы нужен, если бы они дожили.
Над дверью висела доска: «Дом Джека и Билли. Приют для сирот прихода Сент-Олав». Буквы были золотые. Их рисовал маляр из Бермондси и не взял денег.
В приюте жило сорок два ребёнка — от трёх до четырнадцати лет. Мальчики — на третьем этаже, девочки — на четвёртом, на втором — классная комната и столовая, на первом — кухня, прачечная и комната смотрительницы. Смотрительницу звали миссис Тэбита Хиггинс.
Миссис Хиггинс было пятьдесят лет. Она была вдовой сержанта Сорок второго пехотного полка, павшего под Севастополем, и от покойного мужа ей достались медаль, пенсия в четырнадцать фунтов годовых, громкий голос и убеждение, что порядок — это любовь, которая не спит. Она была высокая, широкая, румяная, с седыми буклями под чепцом и с руками прачки, — и когда она шла по коридору, сорок два ребёнка узнавали об этом по звуку, как узнают о приближении грозы. Но гроза эта была добрая. Она гремела, но не била. Миссис Хиггинс за полгода ни разу не подняла руки ни на одного ребёнка, что в лондонских приютах того времени было почти таким же чудом, как непогашенная лампа в конторе мистера Эшфорда.
— Порядок, — говорила миссис Хиггинс, — это не розга. Порядок — это когда каждый знает, где его ложка. И где его кровать. И кто его любит. Остальное приложится.
Приложить, однако, было нечего. Денег в приюте не хватало никогда. Подписка, собранная после той зимы, ушла на покупку дома, на кровати, на одеяла, на ремонт крыши, которая протекала, как решето, и на первые месяцы содержания. А потом пожертвования стали приходить всё реже, как реже приходят письма от человека, который сначала очень жалел тебя, а потом нашёл себе другие заботы. Лондон добр, но рассеян. Он отдаёт последнее — и тут же забывает, кому отдал.
Оставались постоянные жертвователи. Их было четверо. Чайная лавка «Дадли и сын» с Истчипа — мешок сахара и ящик чая в месяц и, по средам, старая миссис Лавиния Дадли, которая приходила читать детям вслух. Пекарь Хамфри Бэйкер с Боро — хлеб, булки, обрезки. Лавочник Эбенезер Хоббс, напротив, через улицу, — мыло, свечи, нитки, «а по деньгам — извините, сударыня, у меня у самого книга долгов толще Библии». И банк «Эшфорд и Ко» на Ломбард-стрит — два фунта в месяц, наличными, которые привозил лично управляющий банка, мистер Блэкуэлл, в первый понедельник месяца, всегда в одно и то же время, всегда в одном и том же чёрном сюртуке, и всегда просил расписаться не в книге, а на отдельном листке. «Для нашей отчётности, миссис Хиггинс».
Миссис Хиггинс расписывалась. Два фунта — это два фунта. Дарёному коню в зубы не смотрят. Даже если у коня сорок ключей на поясе.
* * *
Джейн Пеннингтон вернулась с Ломбард-стрит в начале пятого, когда уже стемнело и на Тули-стрит зажгли фонари.
Она шла через Лондонский мост и считала фонари — их было двадцать восемь, по четырнадцать с каждой стороны, — потому что считать было легче, чем думать. Под мостом ворочалась Темза, чёрная, с серыми льдинами, и по ней ползли огни барж. Ветер с реки пробирался под платок и под платье и ощупывал её холодными пальцами, как карманник. Ей было холодно. Ей всегда было холодно последние два года. Она к этому привыкла, как привыкают к башмакам не по ноге.
В приюте её ждала миссис Хиггинс — в коридоре, у двери, с лампой.
— Ну? — сказала миссис Хиггинс.
— Он сказал, пять фунтов — это достаточно, — сказала Джейн. — Он сказал, что банк исполняет обязательства полностью.
Миссис Хиггинс помолчала. Лампа у неё в руке не дрогнула. Только букли под чепцом, кажется, стали ещё седее.
— Пять, — сказала она. — Так он сказал. Пять.
— Да, мэм.
— А тот, второй? В чёрном?
— Он тоже сказал «пять». Это он сказал первый.
Миссис Хиггинс снова помолчала. Потом поставила лампу на подоконник, сняла с Джейн мокрый платок, накинула на неё свою шаль — тяжёлую, шерстяную, пахнущую кухней и мылом, — и сказала:
— Иди наверх. К брату. Он тебя три часа ждёт, всем надоел. И ни слова никому. Слышишь? Ни слова.
— Да, мэм.
— Пять, — повторила миссис Хиггинс, когда Джейн уже поднималась по лестнице. — Матерь Божья. Пять.
Это был первый раз, когда кто-то, кроме Джейн, заметил, что цифры не сходятся. Но миссис Хиггинс была вдовой сержанта, а не бухгалтера, и она не знала, что делать с цифрами, которые не сходятся. Сержант на её месте построил бы роту и пошёл в атаку. Миссис Хиггинс, подумав, решила подождать до первого понедельника. И ошиблась, — как ошибаются все, кто ждёт, пока зло само придёт и распишется в получении.
* * *
Питер ждал её на четвёртом этаже, в коридоре девочек, куда мальчикам ходить запрещалось. Он сидел на подоконнике у круглого окна в конце коридора, поджав ноги, с деревянной лошадкой на коленях, и смотрел на лестницу так, как смотрят на дверь собаки, когда хозяин ушёл.
Ему было восемь лет. Он был курносый, весь в веснушках, которые зимой бледнели, но не исчезали совсем, а только переходили на более скромное положение, как отставные офицеры. Волосы у него были рыжеватые, и надо лбом торчал вихор, который не слушался ни гребня, ни воды, ни даже миссис Хиггинс, — а миссис Хиггинс слушались все. Переднего зуба у Питера не было: он потерял его в октябре, кусая сухарь, и очень этим гордился, и показывал дыру всем, кто соглашался смотреть, и многим, кто не соглашался. На нём была серая приютская курточка, на два размера больше, — на вырост, — и такие же серые штаны.
Лошадку звали Капитан. Она была деревянная, с облупившейся краской и без хвоста. Хвост у неё когда-то был — из настоящего конского волоса, — но его потеряли ещё в прошлой жизни, до приюта. Лошадку вырезал из обрезка доски гробовщик мистер Грэйвз, тот самый, что хоронил тётю Маргарет, — вырезал прямо там, на кладбище, пока могильщики засыпали яму, чтобы мальчику было чем занять руки. Питер про гробовщика помнил только, что тот был очень длинный и говорил шёпотом. А лошадку помнил всю, до последней щербинки.
— Джейн! — закричал он, увидев сестру, и спрыгнул с подоконника. — Ну что? Дали? Будет уголь? А подарки будут? Миссис Хиггинс говорила, что если банк даст, то будут апельсины. По одному на каждого. Это сорок два апельсина! Ты знаешь, сколько это — сорок два апельсина?
— Знаю, — сказала Джейн.
— Это гора! — сказал Питер. — Это до потолка!
— Не дали, — сказала Джейн.
Питер остановился. Лицо у него сделалось такое, какое бывает у очень маленьких детей, когда им сообщают что-нибудь несправедливое, — не обиженное, а изумлённое, будто ему сказали, что дважды два — пять.
— Почему?
— Потому что банкиры, — сказала Джейн, — считают, что Рождество — это обычное число.
Питер подумал. Потом сказал:
— Значит, они не умеют считать.
И Джейн засмеялась. Она не хотела смеяться — она устала, замёрзла, ей было обидно и страшно, — но засмеялась, потому что Питер был прав, и потому что он сказал это с таким серьёзным лицом, и потому что дыра на месте зуба при этом свистела.
Она села на подоконник и посадила брата к себе на колени, хотя он был уже большой для этого и в другое время ни за что бы не позволил. За круглым окном лежала Темза, а над Темзой — Сити, тысяча освещённых окон, купол Святого Павла и, правее, колонна Монумента с золотым пламенем наверху, которое в свете фонарей горело тускло, как старая монета.
— Джейн, — сказал Питер. — А тётя знает, что мы здесь?
— Знает, — сказала Джейн.
— Откуда?
— Она всё знает. Она всегда всё знала. Помнишь, как она знала, что ты съел варенье, хотя тебя никто не видел?
— У меня было варенье на носу, — объяснил Питер.
— Вот видишь. Она всё замечала.
Питер полез за пазуху и достал оттуда носок.
Это был красный носок, шерстяной, вязанный двойной резинкой. Недовязанный: у него была резинка, был паголенок, а пятки не было — вместо пятки из последних петель торчали четыре деревянные спицы, гладкие, как каштаны. Спицы были старые, тёмные от рук. Тётушка Маргарет говорила, что их вырезал её отец, кузнец, — «он и по дереву умел, и по железу, и по сердцу», — и что этими спицами она навязала за жизнь столько носков, что ими можно было бы обмотать Лондон вдоль всей Темзы, от Ричмонда до Гринвича. Последний носок она вязала Питеру. На Рождество 1863 года. И не довязала. Потому что в начале января ослепла совсем, а четырнадцатого января умерла.
Питер спал с носком под подушкой. Каждую ночь. Миссис Хиггинс сначала хотела отобрать — «негигиенично, и спицы, глаз выколешь», — а потом посмотрела на его лицо, когда он спал, и отбирать не стала.
— Тётя довяжет, — сказал Питер, расправляя носок у себя на колене. — Она просто вышла.
Джейн не спорила. Она никогда не спорила с ним об этом. Она поправила ему вихор (вихор тут же поднялся обратно), поцеловала в макушку и отправила спать — вниз, на третий этаж, к мальчикам, пока миссис Хиггинс не поймала его в коридоре девочек.
А сама осталась у круглого окна.
При брате она никогда не плакала. Для этого был чердак — точнее, этот вот подоконник, в конце коридора, у круглого окна, откуда видно Сити. Здесь можно было плакать тихо, не утирая слёз, потому что их всё равно никто не видел, и разговаривать со звёздами. Звёзды над Лондоном были мутные, через дым, — но были. Они не перебивали. Это было их главное достоинство.
— Тётя, — сказала Джейн шёпотом. — Он нас не дал. Тот банкир. Он сказал «обычное число». А второй, в чёрном, — он врёт. Я знаю, что врёт. У меня напёрсток холодеет.
Напёрсток у неё на шее действительно был холодный. Он всегда холодел, когда рядом была неправда. Это началось после похорон, когда Джейн сняла его с тётиного пальца, ещё тёплый, и повесила себе на шею на шнурке. Она никому об этом не говорила. Ей бы всё равно не поверили. Взрослые не верят в напёрстки.
— Что мне делать, тётя? — спросила она.
Звёзды молчали.
Но на стекле круглого окна, у самой её щеки, мороз начал рисовать узор. Медленно, линию за линией, как рисуют пером. Сначала завиток. Потом второй, рядом. Потом третий. Ровными рядами.
Джейн смотрела на них, пока не заснула, прислонившись к раме. Ей снилась тётя, которая сидела где-то у камина и вязала.
Узор на стекле к утру растаял. А если бы Джейн не спала, она увидела бы, что завитки на нём были не листья и не перья. Это были петли. Двойная резинка.
Такая, как на носке.
Глава четвёртая. Первый сон
Мистер Эшфорд жил над банком, в двух комнатах, и спал в той, что выходила окном во двор.
Это была узкая комната с высоким потолком, обоями цвета овсянки (их клеил ещё дядя Джошуа, в 1819 году, и с тех пор они не стали ни хуже, ни лучше — просто стали старше, как и всё в этом доме), с железной кроватью, умывальником, шкафом, одним креслом и камином. Камин был хороший — мраморный, с медной решёткой, с полкой, на которой стояли часы под стеклянным колпаком. Решётку раз в неделю чистила миссис Пеннингтон, экономка, — до блеска, до золотого сияния, так что в ней можно было увидеть своё лицо, — хотя никто, кроме неё самой, в эту решётку никогда не смотрелся и в этом камине никогда не горел огонь.
Мистер Эшфорд считал, что топить спальню — это безумие. Спальня — это место, где спят. Спящий человек не чувствует холода, если хорошо укрыт. Следовательно, топить спальню — значит обогревать воздух, который никто не замечает. Мешок угля — шиллинг четыре пенса. Зима — сто двадцать дней. Даже при умеренном расходе…

