
Полная версия:
Морозная ярмарка. Тени на льду
Глава пятая. Сочельник
Двадцать четвёртого декабря тысяча восемьсот шестьдесят шестого года Лондон проснулся при двадцати двух градусах мороза по Цельсию — если считать по-европейски, как считал доктор Прайор, получивший образование в Эдинбурге, — или при семи градусах ниже нуля по Фаренгейту, как считали все остальные, — и решил, что это не повод отменять Рождество.
Мороз был такой, что стёкла в окнах лавок на Чипсайде лопались по ночам с сухим треском, как ломаются сосульки. Такой, что вода в вёдрах водовозов замерзала, пока они несли её от колонки до кухни. Такой, что колокола церквей звучали иначе — звонче, тоньше, хрупче, — и звонари боялись, что колокола треснут. Такой, что лошади омнибусов ходили в попонах, а кебмены — в двух пальто, одно на другом, и выглядели как медведи на облучках. Такой, что констебли получили разрешение стоять на постах не по четыре часа, а по два. Такой, что в работных домах раздавали не одно одеяло на койку, а два. Такой, что в «Таймс» вышла передовица под заголовком «Великий мороз», в которой говорилось, что последний раз такой холод в Лондоне был в 1814 году, и что тогда Темза встала целиком, и была ярмарка, и что сейчас, конечно, такого быть не может, потому что, — далее следовало всё то же объяснение про мосты, набережные и тёплые стоки, которое я уже приводил.
Вечером того же дня на Лондонском мосту стояла толпа и смотрела вниз. Река у южного берега встала от Саутваркского моста до самого Тауэра. Встала вся, до середины. И середина — тоже почти встала: между льдинами оставались только узкие чёрные трещины, которые к вечеру затягивало ледком.
«Таймс» ошибся. Как ошибаются все учёные люди, когда объясняют, почему чудо невозможно.
* * *
Но Лондону было не до Темзы. Лондон праздновал.
Сочельник в тот год был такой, какой бывает раз в жизни — когда мороз и праздник сходятся вместе, и праздник побеждает. Улицы гудели. Лавки торговали до полуночи. На каждом углу стояли жаровни — каштанщики, печёная картошка, горячий имбирный пунш, горячий суп из бычьих хвостов — и у каждой жаровни толпились люди, грели руки, ели, смеялись, дышали паром. Колядовщики ходили от дома к дому, с фонарями на палках, в шарфах до глаз, и пели так, что пар изо ртов поднимался над ними облаком, похожим на нимб. Мальчишки раскатали на Чипсайде ледяную дорожку длиной в сто ярдов — от Сент-Мэри-ле-Боу почти до самого Банка, — и катались по ней всем Сити: клерки, лавочники, рассыльные, даже, говорили, один олдермен, который проехал по ней на спине, потеряв цилиндр, и встал, и раскланялся, и уехал ещё раз. На Лиденхолле разбирали последних гусей по любой цене. На Ковент-Гардене продавали последние ёлки — по два шиллинга, потому что ёлок не хватало.
На Тули-стрит пекарь Хамфри Бэйкер, круглый, как каравай, с мукой в бровях, вынес к приюту три корзины булок — на одну больше, чем в прошлом году, «потому что мороз, а на морозе дети едят вдвое».
Джон Флетчер водил колядовщиков. Это был уже второй его сочельник с приютскими, и он считал, что традиция утвердилась, а значит, теперь это навсегда. Он шёл впереди с фонарём, огромный, в пледе, с инеем в рыжей бороде, а за ним шли двенадцать приютских детей в серых шарфах. Пели «Придите, верные» и «Доброго короля Вацлава». А под фонарём на углу Тули-стрит и Морган-лейн Флетчер, как в прошлом году, остановился и спел свою — про иней, четыре строчки, трижды, каждый раз тише.
Песня была другая, чем у Нэнси Уэбб. Но Полли, которая шла с колядовщиками в своём красном капоре, подумала, что песни похожи. Как сёстры. Одна — про окно. Другая — про лёд. И обе — про то, что не надо брать.
* * *
На Ломбард-стрит в тот вечер мистер Эшфорд велел затопить в доме все камины. Все пять. В его доме над банком их было пять — и год назад он топил один, в конторе, и тот одной головнёй. А теперь горели все пять, и в доме было так тепло, что миссис Пеннингтон открывала форточки, чтобы не угорели, и мистер Эшфорд их закрывал, чтобы не простудились, и они ходили друг за другом по дому и открывали и закрывали форточки, пока не встретились у последней и не рассмеялись оба — впервые за двадцать три года — одновременно.
Вечером мистер Эшфорд отпустил Питера и Джейн в Саутварк — к Пиклзам, на сочельник. Флетчер повёз их в кебе. Мисс Пудинг шла рысью, потому что был сочельник и потому что везла детей.
Через мост ехали медленно — мост был запружен людьми, которые стояли у парапета и смотрели на реку. Флетчер ругался на них басом, люди оглядывались, улыбались и не уходили.
— Что там? — спросила Джейн, высунувшись из окна кеба.
— Лёд, мисс, — сказал Флетчер с облучка. — Встал. Вся Темза. Как в четырнадцатом. Мне бабка рассказывала. — Он помолчал. — Плохо это, мисс. Не к добру.
* * *
У Пиклзов в сочельник было то, что бывает у Пиклзов в сочельник: тесно, шумно, тепло и пахнет мылом, луком и еловыми ветками, которые Джо Пиклз принёс с Боро и развесил над дверью и над окном.
Гуся ещё не было — гуся жарят на Рождество, — но была колбаса дяди Тима, и печёная картошка, и горячий чай, и пряники для всех, кроме Полли. Были все: Джо и Марта, Лиззи, Нэд, близнецы, маленькая Энни, Том и Полли. И гости — Джейн и Питер. И Тобиас Купер, который пришёл с обручем и с лицом человека, у которого есть тайна, которую он изо всех сил не рассказывает.
Дядя Тим пришёл поздно, в девять, с мороза, весь в инее, как дед Мороз в котелке. Он вынул из-за пазухи жестяную коробку с колбасками, положил на стол и сказал, что был в Скотленд-Ярде, на полке номер двести четырнадцать, и что коробочка на месте и не вскрыта, а значит, Рождество будет спокойное.
— Проверяешь каждый сочельник? — спросила Марта.
— Каждый, — сказал дядя Тим. — До конца жизни.
Том посмотрел на дядю. Дядя посмотрел на Тома. Они оба знали, что в коробочке. Больше в этой комнате не знал никто, кроме Полли. Полли смотрела в тарелку.
Около десяти Том вызвался проводить Джейн и Питера до моста, где их ждал кеб Флетчера. Полли пошла с ними. Тобиас — тоже, хотя ему было в другую сторону.
На мосту было пусто. Толпа разошлась — мороз загнал всех по домам. Фонари горели в морозной мгле жёлтыми пятнами, и под ними на мостовой лежал иней, сверкавший, как сахар. Тишина была такая, что слышно было, как шуршат льдины внизу, — нет, уже не шуршали. Река встала. Вся. Белая, бугристая, неподвижная. И молчала.
Посреди моста Том остановился.
Полли, шедшая за ним, налетела на него и чуть не упала.
— Том?
Том не ответил. Он смотрел назад — на Сити. Белая прядь у него надо лбом шевелилась, хотя ветра не было.
Полли посмотрела туда же.
Над Монументом, над золотым бронзовым пламенем на верхушке колонны, горела звезда. Бело-голубая. Холодная. Яркая — ярче всех звёзд в небе, ярче фонарей на мосту. И она не мигала. Все звёзды мигают. А эта стояла.
— Звезда Джека, — сказал Том.
Джейн смотрела на звезду. Год назад, в этот самый вечер, она её не видела — она была в театре, в костюме Снежной королевы, и не знала, что звезда горит для неё. Для Питера. Теперь видела.
— Опять, — сказала она тихо. — Опять какому-то ребёнку.
— Какому? — спросил Питер.
Том не ответил. Он смотрел уже не на звезду. Он смотрел вниз, на реку.
На льду, ниже моста, у южного берега, у пристаней Святой Марии Овери, горели огни.
Много огней. Жёлтые, красные, зелёные. Они стояли рядами — как палатки, как улица палаток. Между ними не спеша кружилось что-то круглое, всё в фонариках — карусель. Над огнями развевались флаги — маленькие, треугольные, на шестах. И тонкий, далёкий, как из-под воды, — над рекой летел голос. Весёлый. Зычный. Как труба.
— Лето! Кому лето! Кусочек лета — три пенса! Среди зимы — июль! Подходи, не робей!
Тобиас схватился за парапет.
— Вот, — сказал он. Голос у него дрожал. — Я же говорил. Я же вчера видел. Вы не верили.
— Ты вчера видел? — Том повернулся к нему. — Тобиас?
— С моста. Ночью. Я шёл от мистера Лока. Видел огни. Думал — показалось.
Джейн смотрела вниз, на огни, — и не видела их. Она видела лёд. Серый, тёмный, пустой лёд, без единого огонька. Она перевела взгляд на брата. Питер видел. Он стоял у парапета, вцепившись в него обеими руками, и смотрел вниз, и в его глазах отражались жёлтые, красные, зелёные огни — маленькие, как бусинки.
— Я не вижу, — сказала Джейн. — Том. Я ничего не вижу. Только лёд.
— Взрослые не видят, — сказал Том. — Сытые не видят. Видят дети. И бедные. И те, кто… — он посмотрел на Питера, — и те, кто там был.
— Мне четырнадцать, — сказала Джейн.
— Ты теперь сытая, — сказал Том. Не зло. Просто как факт. — И взрослая. А он — видит.
Мимо них по мосту проехал кеб. Потом прошёл констебль Уоттс, толстый, в двух пальто, похлопывая себя по бокам. Он посмотрел на детей у парапета, потом вниз, на реку, — и ничего не увидел. Только лёд.
— Домой, детки, — сказал он. — Мороз. Сочельник. Домой.
Голос над рекой кричал: «Лето! Кому лето!»
Полли взяла брата за руку. Рука у Тома была холодная.
— Том, — сказала она. — Это она. Ярмарка. Из песни.
— Вижу, — сказал Том.
Он постоял ещё минуту, глядя на огни. Потом сказал — коротко, как говорил дядя Тим:
— Домой. Все. Быстро. Джейн, Питер — к Флетчеру, в кеб, и на Ломбард-стрит. Тобиас — со мной, я тебя до Лиденхолла доведу. Полли — домой. И никому ни слова. Слышите? Никому.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
Вы ознакомились с фрагментом книги.
Для бесплатного чтения открыта только часть текста.
Приобретайте полный текст книги у нашего партнера:
Полная версия книги
Всего 10 форматов

