Читать книгу Морозная ярмарка. Тени на льду (Томас Нидервальд) онлайн бесплатно на Bookz (2-ая страница книги)
Морозная ярмарка. Тени на льду
Морозная ярмарка. Тени на льду
Оценить:

4

Полная версия:

Морозная ярмарка. Тени на льду

Он был рыжий, курносый, с веснушками, которые зимой отступали, но не сдавались. Надо лбом торчал вихор, который не слушался ни гребня, ни воды, ни даже мистера Эшфорда, а мистера Эшфорда слушалась вся Ломбард-стрит. Передний зуб у него вырос — новый, большой, кривоватый, — и Питер был этим немного разочарован: дыркой можно было свистеть, а зубом — нет. В кармане курточки (новой, тёмно-синей, с медными пуговицами — подарок мистера Эшфорда на день рождения) у него лежала деревянная лошадка. Её звали Капитан. Год назад у неё появился хвост — настоящий, из конского волоса, на гвоздике, подарок гробовщика мистера Грэйвза, — и с тех пор Капитан, по мнению Питера, стал самой красивой лошадью в Лондоне, красивее даже гвардейских.

Третьим вошёл Тобиас Купер.

Тобиасу было двенадцать лет. Он был подмастерьем у бондаря Сэмюэла Лока на Лиденхолл-стрит — делал бочки. Точнее, пока что делал не бочки, а то, из чего бочки делают: стругал клёпку, гнул обручи, таскал воду, подметал стружку и получал подзатыльники. Он попал к бондарю из того же приюта на Тули-стрит, весной, — приют отдавал старших мальчиков в учение, — и был этим очень горд. На нём был кожаный фартук, длинный, до пят, явно с чужого плеча, — фартук прежнего подмастерья, который вырос и ушёл в матросы. Руки у Тобиаса были в занозах и ссадинах, которые не заживали, потому что каждый день появлялись новые. А под мышкой он всегда носил железный обруч от бочки — старый, ржавый, бракованный, который мистер Лок разрешил ему взять себе. Тобиас катал обруч по улицам палочкой и считал это лучшим развлечением на свете.

Тобиас всё на свете мерил бочками. Это было профессиональное. «Мост длинный — бочек сто, если катить». «Собор высокий — бочек сорок, если ставить». «Гусь тяжёлый — полбочки, если пустой». Когда его спрашивали, сколько ему лет, он отвечал: «Двенадцать. Это три бочки, если по четыре года на бочку». Никто не понимал, что это значит. Тобиас и сам не понимал. Но ему нравилось, как звучит.

* * *

Хоббс отмерил Полли ниток. Красных, шерстяных, двойных — «чтоб надолго, мисс, ваш брат шарфы жжёт, как другие спички». Взял три пенса. Отсыпал Питеру и Тобиасу по два леденца из банки на прилавке, даром. Протянул два леденца Полли — и опустил руку, вспомнив. Полли не ела сладкого. Хоббс это знал. Хоббс всё про всех знал.

Потом старик подошёл к окну.

Окно у Хоббса было небольшое, в мелких переплётах, и выходило на юг, на Тули-стрит, — а через улицу, над приютом, над крышами складов, стояло низкое зимнее солнце. Оно светило прямо в лавку, косо, жёлто, сквозь морозные узоры на стекле, — и в его луче плясали пылинки.

— Встанет Темза, — сказал Хоббс, глядя в окно. — Как в четырнадцатом.

— А что было в четырнадцатом, мистер Хоббс? — спросил Питер.

Хоббс не ответил. Он стоял у окна, сгорбленный, маленький, в митенках, в очках на шнурке, и смотрел на реку, которой не было видно за складами, но которую он, кажется, видел.

А дети смотрели на пол.

Солнце падало через окно на дощатый пол лавки, и на полу лежали тени. Тень от бочки с гвоздями. Тень от прилавка. Тень от банки с леденцами — круглая, с бликом. И три детских тени — длинные, синие, вытянутые от окна к прилавку: Полли в капоре, Питер с вихром, Тобиас с обручем под мышкой.

У Хоббса тени не было.



Солнце светило в лавку. На пол легли три детских тени. У мистера Хоббса тени не было.

Свет падал на него — на его горб, на его белые бакенбарды, на его фартук и на его митенки, — и проходил насквозь. Не сквозь него самого: старик был плотный, настоящий, — он стоял между окном и полом, и его было видно, — но свет точно не замечал его. Обтекал, как вода обтекает камень, и ложился на пол ровным золотым пятном. Там, где у любого человека была бы тень, у Хоббса был свет.

Питер это видел. Питер видел это и раньше — год назад, когда был здесь с Джейн, Томом и Кристофером, и Хоббс показал им. Но тогда было не до того. Тогда пропала тётя Маргарет, и Питер думал только о ней. А теперь он смотрел на золотое пятно на полу под ногами старика, и у него по спине бежал холодок — настоящий, не из книжки, точно кто-то провёл по спине мокрым пальцем.

Тобиас смотрел, открыв рот.

— Мистер Хоббс, — сказал он. — У вас… у вас там…

— Нету, — сказал Хоббс, не оборачиваясь. — Знаю, юноша. Пятьдесят два года как нету.

* * *

Он рассказал им — коротко, как рассказывают старики то, что рассказывали много раз и каждый раз жалели, что рассказали.

Про февраль тысяча восемьсот четырнадцатого. Про лёд от моста до моста. Про палатки, флаги, карусель, медведя. Про быка на вертеле и пряники с Темзы. Про печатный станок, на котором печатали листки «Напечатано на Темзе» по шесть пенсов. Про отца, который торговал на ярмарке с лотка. И про зазывалу.

— Мистер Пэрриш, — сказал Хоббс. — Высокий. Молодой. В пёстром кафтане — лоскуты, как у арлекина. Шляпа с перьями. Медная труба на шее. Голос — как у трёх быков. И улыбка до ушей. Только глаза не улыбались. Глаза у него смотрели не на тебя, а тебе под ноги. Я тогда не понял почему. Теперь понимаю.

— Что он продавал? — спросил Тобиас.

— Лето, — сказал Хоббс. — «Кусочки лета». Лёд. Тёплый, как печёная картошка. Сладкий, как июль. Пахнет клубникой и сеном. Три пенса. «И ещё мелочью, юноша. Потом». — Он помолчал. — Я купил. Мне было шестнадцать. Я мёрз — все мы тогда мёрзли, зима была страшная. А тут — июль. В руке. За три пенса. Кто бы не купил?

— А потом? — спросила Полли.

— А потом я проснулся без тени, — сказал Хоббс просто. — И мне было холодно. Так холодно, мисс, как не бывает от мороза. Изнутри. Точно во мне погасили печку. Отец двенадцать дней меня у огня держал. Растирал. Кормил с ложки. Обнимал по ночам. Я выжил. — Он повернулся от окна и посмотрел на детей. — А одиннадцать других — не выжили. Те, кто тоже купил. В Саутварке и в Ламбете. Дети. В ту же неделю. Приходской лекарь записал — «простуда». Только я-то знаю, что за простуда.

Тишина в лавке стала такой плотной, что было слышно, как тикают ходики на стене и как за окном, на улице, кто-то колет лёд ломом.

— А тень? — спросил Питер. — Где она?

— У него, — сказал Хоббс. — Я ходил к нему. На следующий день. Просил: отдай. Шиллинг принёс — всё, что у меня было. А он смеётся: «На моём льду не продают назад, юноша. Только меняют». А мне нечего было менять. А потом лёд пошёл. И он провалился. Собирал свои ящики с летом — жадный был, не мог бросить — и провалился. Вместе с ящиками. Вместе с тенями. — Хоббс снял очки и протёр их краем фартука. — Его так и не нашли. Говорили — замёрз. А кто замёрз… Вы знаете, куда уходит тот, кто замёрз, мистер Пеннингтон. Вы там были.

Питер кивнул. Он был там. Год назад. В сочельник. По ту сторону инея.

— Он там и сидит, — сказал Хоббс. — Пятьдесят два года. С моей тенью. Со всеми тенями. И ждёт, когда Темза встанет снова.

— Зачем? — спросил Тобиас.

Хоббс надел очки.

— Не знаю, юноша, — сказал он. — Он мне сказал тогда, в четырнадцатом. Я спросил: зачем тебе тени? А он засмеялся — до ушей — и сказал: «Из тысячи теней, юноша, можно сшить одно лето. А мне холодно». Я думал — шутит. Он же всё шутил. А теперь вот думаю: может, и не шутил.

* * *

Дети вышли из лавки молча. Колокольчик над дверью прозвенел им вслед — три раза, чисто.

На улице было солнечно и так холодно, что воздух казался стеклянным. Тени детей лежали на снегу — синие, чёткие, длинные. Полли посмотрела на свою. Тень в капоре. Тень с косичками. Тень, которая шла за ней всю её жизнь, — и которую Полли до этой минуты ни разу не замечала, как не замечают воздух или собственное сердце.

Она подумала: «А ведь она тёплая». И сама удивилась этой мысли.

Тобиас шёл рядом и катал обруч. Обруч звенел по мёрзлой брусчатке. Тобиас молчал. Это было на него не похоже.

— Тобиас, — сказала Полли. — Ты что?

— Ничего, — сказал Тобиас. — Думаю. Лето за три пенса. — Он помолчал. — У меня три пенса есть. Я на нож копил. Мистер Лок сказал — без своего ножа ты не бондарь, а метла.

— Тобиас!

— Я же не куплю, — сказал Тобиас. — Я думаю только. Думать — бесплатно.

Это была присказка мистера Эшфорда. Её знал весь Саутварк — с прошлого года, когда мистер Эшфорд перестал быть самым скупым банкиром Лондона и стал, по выражению Флетчера, «самым странным». Но Полли от этой присказки стало холодно. Холоднее, чем от мороза.

Питер не сказал ничего. Он шёл, засунув руку в карман, и сжимал там лошадку. Так сильно, что гвоздик хвоста впивался ему в ладонь.

Глава третья. Каштанщица

У спуска к реке, с южной стороны Лондонского моста, там, где каменная лестница уходит вниз, к пристаням Святой Марии Овери, сорок лет стояла жаровня Нэнси Уэбб.

Жаровня была железная, на трёх ножках, с решёткой наверху и с дверцей сбоку, чтобы подкладывать уголь. Старая, ржавая, закопчённая до черноты, с отбитой ножкой, которую заменили обломком лома, — она стояла на этом месте так долго, что стала частью моста, как фонари или как гранитные тумбы. Лондонцы, переходившие мост, давно перестали её замечать. Её замечали только в декабре. В декабре на жаровне пеклись каштаны, и запах их — сладкий, дымный, ореховый, рождественский — поднимался по лестнице на мост и ловил прохожих за нос, как рыбак ловит рыбу на крючок.

— Каштаны! — хрипела Нэнси Уэбб. — Горячие! Пенни кулёк! Руки греть — даром!

Это «руки греть — даром» и было причиной, по которой жаровня Нэнси Уэбб простояла сорок лет на самом бойком месте Лондона, хотя городские власти четыре раза пытались её убрать. У Нэнси было правило: каждый, кто подходил к жаровне, мог погреть над ней руки. Бесплатно. Сколько угодно. Хоть весь день. Каштаны — пенни кулёк. А тепло — даром.

Над этим смеялись. «Нэнси, ты разоришься!» — «Не разорюсь. Тепло — оно не моё. Оно от угля. А уголь — от земли. А земля — Божья». И не разорялась. Потому что люди, погревшие руки, почти всегда покупали каштаны. А если не покупали — значит, им нечем было купить. А раз нечем — так пусть хоть погреются.

Нэнси Уэбб было шестьдесят два года. Она была маленькая, широкая, в мужском пальто — драповом, коричневом, с медными пуговицами и с заплатами на локтях, — которое досталось ей от покойного мужа, лодочника Уэбба, утонувшего у Тауэра в пятьдесят первом. На голове — меховая шапка с ушами, тоже мужнина. Из-под шапки торчали седые волосы, жёсткие, как проволока. Лицо — красное, обветренное, в морщинах, как печёный каштан. Руки — чёрные от угля, в ожогах. Голос — хриплый, как у вороны.



Нэнси Уэбб у жаровни на Лондонском мосту. «Руки греть — даром».

И она пела. Всегда, когда пекла. Старые песни — уличные, речные, лодочницкие, — которые никто уже не пел и которых не было в сборниках. Про лодочника, утонувшего у Тауэра. Про девушку, ждавшую моряка. Про королеву, которая плыла по реке на золотой барке. Про чёрного пса Ньюгейта.

И одну — про ярмарку.

* * *

В субботу, двадцать второго декабря, около полудня, к жаровне Нэнси Уэбб подошли трое детей из лавки Хоббса. Подошли — и остановились, потому что Нэнси пела, а когда Нэнси пела, к жаровне не подходили. Это тоже было правило — никем не установленное, но все его знали.

Нэнси переворачивала каштаны на решётке длинной двузубой вилкой и пела, глядя не на каштаны, а на реку — туда, вниз, где у пристаней лежал серый бугристый лёд, а дальше плыли льдины:

Лёд на Темзе, ярмарка спит,

Лето за тень продавец сулит.

Ничего не бери на чужом льду —

Тень потеряешь, найдёшь беду.

Она спела это трижды — каждый раз тише, — и в третий раз голос у неё совсем пропал, и она допела одними губами.

Потом она повернулась к детям. И сказала, как будто они уже давно стояли и разговаривали:

— Хоббс вам рассказал, да? Про четырнадцатый год. Я по глазам вижу. У вас глаза такие, точно вы в лавке у Хоббса ели не леденцы, а лёд.

— Миссис Уэбб, — сказала Полли. — Это про какую ярмарку? В песне?

— Про ту самую, деточка. — Нэнси насыпала в бумажный кулёк горсть каштанов — горячих, лопнувших, дымящихся — и протянула Полли. Даром. — Ешь. Каштаны — не сладкое, тебе можно. Мне Марта говорила, что ты сладкого не ешь. Правильно делаешь. Сладкое — оно на ярмарке. А каштаны — они с жаровни.

Полли взяла кулёк. Каштаны грели ладони сквозь бумагу.

— Про ту ярмарку, — сказала Нэнси, — которая приходит, когда лёд встаёт. Я её видела. Своими глазами. Я тогда была Нэнси Брэдли, и было мне десять лет, как вот тебе почти. Я стояла здесь, на этом самом месте, — отец мой тут лодки сдавал, у этой лестницы, — и видела всё. Как ставили палатки. Как жарили быка. Как печатали листки. И как он кричал.

— Пэрриш? — спросил Тобиас.

Нэнси посмотрела на него долго.

— Пэрриш, — сказала она. — Его так все и звали. Мне лето не досталось — у меня трёх пенсов не было. Слава Богу. А подружка моя, Бетси Прайс, купила. Бетси Прайс, восьми лет, из Ламбета. Ей мать на хлеб дала, а она на лето потратила. — Нэнси перевернула каштаны. — Бетси Прайс умерла девятого февраля. От простуды, сказали.

Тишина. Каштаны трещали на решётке.

— А в последний день, — сказала Нэнси, — когда лёд пошёл, я видела, как он провалился. Стоял на льдине посреди реки, один, в пёстром кафтане, — и набивал карманы. Кусочками своего лета. А льдина уже плыла. И он поднял голову, посмотрел на берег — сюда, на эту лестницу, на меня, — и улыбнулся. До ушей. И затрубил. Один раз. А потом льдина перевернулась.

— И всё? — спросил Питер.

— И всё, — сказала Нэнси. — Только потом, когда льдина перевернулась, на воде остались лежать тени. Я видела. Много теней. Как листья осенью на пруду. Они лежали на чёрной воде — и не тонули. А потом стали уходить вниз, медленно, одна за другой, точно их кто-то тянул за ниточки. А последней ушла маленькая. Девочка в платке. Бетси Прайс.

Полли смотрела на реку. Там, внизу, у пристаней Святой Марии Овери, лежал лёд. Серый, бугристый, неподвижный. И над ним, на солнце, сверкали тысячи мелких искр, как сверкает снег.

— Я эту песню сложила, — сказала Нэнси. — Про ярмарку. Сама. Девчонкой ещё. Чтобы помнили. Пятьдесят лет пою. Сорок лет лёд не вставал, и все смеялись: Нэнси, что ты поёшь, какая ярмарка? А теперь вот он встаёт. — Она кивнула на реку. — И я пою. Пусть слышат. Кто услышит — тот, может, не пойдёт.

— А если пойдёт? — спросила Полли.

Нэнси Уэбб посмотрела на неё. Глаза у старухи были маленькие, светло-голубые, слезящиеся от дыма, и очень добрые.

— Тогда пусть ничего не берёт, — сказала она. — Ни пряника, ни листка, ни лета. Ничего. На чужом льду всё чужое. Даже если кажется, что твоё. Запомнила, деточка?

— Запомнила.

— А ты, юноша? — Нэнси повернулась к Тобиасу.

Тобиас смотрел на реку. Обруч висел у него под мышкой, забытый.

— Запомнил, — сказал он. Не сразу.

Нэнси вздохнула. Она прожила шестьдесят два года у реки и знала, как звучит «запомнил», сказанное не сразу. Так звучит у лодочников, которым говорят «не ходи сегодня на реку, туман», а они отвечают «не пойду» — и идут.

— Ешьте каштаны, — сказала она. — Пока горячие. А руки грейте — даром.

* * *

Дети ушли. Полли — домой, в Тэннери-корт, с нитками и кульком каштанов, который не съела, а отнесла маме. Питер — на Ломбард-стрит, к обеду, которого ему не хотелось. Тобиас — на Лиденхолл, к бондарю, через мост, катя обруч.

На середине моста Тобиас остановился и посмотрел вниз.

Река была белая у берегов и серая посередине. Льдины плыли, тёрлись, шептали. Ничего особенного. Никаких палаток. Никаких огней.

Тобиас достал из кармана три пенса. Две монетки по пенни и две по полпенни. Он копил их с октября — на нож. Подержал на ладони. Монетки были холодные.

Потом убрал обратно в карман.

— Думать — бесплатно, — сказал он вслух. Никому. Реке.

И покатил обруч дальше.

Нэнси Уэбб у жаровни смотрела ему вслед и пела. Тихо, одними губами, ту самую песню. Каштаны на решётке лопались, как маленькие выстрелы.

А на льду, ниже моста, у пристаней Святой Марии Овери, на самом краю, там, где серый лёд переходил в чёрную воду, — на солнце, на одно мгновение, сверкнуло что-то медное. Как раструб трубы.

Нэнси видела. Она перестала петь. Посмотрела туда, долго, щурясь от дыма.

Потом взяла вилку и стала переворачивать каштаны. Руки у неё дрожали.

— Двадцать второе, — сказала она каштанам. — До сочельника два дня.

Глава четвёртая. Ломбард-стрит, год спустя

Банк на Ломбард-стрит, четырнадцать, назывался теперь «Эшфорд и Ко» по-прежнему, но выглядел так, что старые клиенты, заходя, останавливались на пороге и проверяли номер дома.

В конторе было тепло. Камин горел весь день — до краёв, — и решётку перед ним, медную, начищенную до золота, никто больше не боялся трогать. На столе управляющего, за которым когда-то сидел мистер Сайлас Блэкуэлл, сложив синие руки домиком, теперь сидел мистер Уильям Фэрроу, двадцати трёх лет, в тёмно-синем сюртуке и старом горчичном шарфе, и перед ним стоял чайник под вязаным колпаком. Клерков было уже трое — Фэрроу взял двух мальчиков из приюта на Тули-стрит, учеников, по пятнадцать шиллингов в неделю, — и они сидели на высоких табуретах у окна, где когда-то сидел он сам, и писали круглым конторским почерком, и иногда, когда думали, что никто не видит, — Фэрроу видел, — рисовали на полях счетов чертиков. Фэрроу не делал им замечаний. Он сам когда-то писал на полях стихи.

Над дверью висела медная табличка «Эшфорд и Ко. Основан в 1791». Рядом с ней — венок из остролиста с красными ягодами. Венок был на банке впервые за семьдесят пять лет. Клиенты-банкиры с соседних улиц, проходя мимо, смотрели на него так, как смотрят на джентльмена, который пришёл в клуб в розовом жилете.

Мистер Мортимер Эшфорд, шестидесяти лет, сидел в маленькой комнате. Дверь в неё теперь не закрывалась.

* * *

Я обещал в прошлой книге, что не буду рассказывать подробно, как переменился за год мистер Эшфорд. Это было бы скучно, как всякий рассказ о человеке, который стал хорошим: дурные люди интересны своей дурнотой, а хорошие — только тем, что делают. Скажу только самое необходимое.

Он снял перчатки и больше их не надевал. Руки у него оказались длинные, бледные, с тонкими пальцами, — руки, которые тридцать лет держали только перо и никогда ничего тёплого, — и он теперь всё время что-нибудь ими трогал: ручку чайника, спинку кресла, вихор Питера. Точно проверял, что вещи на самом деле тёплые.

Он носил красный шарф. Тот самый, связанный двойной резинкой, с узелком на конце, который миссис Пеннингтон нашла на чердаке в сундуке из Кента. Шарф был старый, вытертый, в двух местах заштопанный — Джейн заштопала, — и носил он его не снимая, даже в конторе, даже за столом, даже, говорили злые языки, во сне. Злые языки опять ошибались только наполовину.

Он ел мясо. По воскресеньям. И пил чай. Каждый день. С сахаром. Чай стоил три шиллинга фунт. Он считал по-прежнему — он не мог не считать, это было в нём, как кровь, — но теперь он считал и то, на что раньше не обращал внимания. Сколько стоит мешок угля для вдовы на Юнион-стрит. Сколько стоит одеяло для приютского ребёнка. Сколько стоит ящик свечей для лавки Хоббса. И, сосчитав, — платил. Он говорил, что это лучшее вложение капитала, какое он делал в жизни, потому что процент на него выплачивается немедленно и наличными, а именно — в виде того, что, проходя по Тули-стрит, он слышит, как дети в окнах приюта кричат «Морти! Морти!» и машут ему.

Он купил дом в Кенте. Старый кирпичный дом под Севеноуксом, с низкими потолками и высокими трубами, тот самый, где когда-то жил мальчик Мортимер с нянькой Маргарет. Дом стоял пустой, его ремонтировали, и в нём было двенадцать каминов, и мистер Эшфорд ездил туда каждую субботу смотреть, как кладут печи. Он хотел переехать туда к лету, с детьми. Он говорил об этом так, как другие люди говорят о рае: тихо, с недоверием, как о чём-то, что может не случиться.

И он смеялся. Не часто, не громко, — неумело, хрипло, как скрипит давно не открывавшаяся дверь. Но смеялся. Особенно когда Питер рассказывал за обедом, что было в Саутварке. Питер рассказывал каждый день. Мистер Эшфорд спрашивал: «Ну, Питер? Рассказывай. Что сегодня было?» — и Питер рассказывал, размахивая ложкой, а мистер Эшфорд слушал, и смеялся, и иногда — Джейн это видела — у него блестели глаза.

* * *

Джейн Пеннингтон в декабре шестьдесят шестого было четырнадцать лет.

Она выросла за год — вытянулась, похудела, стала ещё серьёзнее. Тёмные косы она теперь укладывала вокруг головы, как взрослая. Зелёное перешитое платье сменилось синим, новым, шерстяным, из лавки на Чипсайде, — мистер Эшфорд выбирал сам и выбирал так долго, что приказчик чуть не сошёл с ума, — но Джейн по воскресеньям всё равно надевала зелёное. На шее, на шнурке, — медный напёрсток.

Она училась у гувернантки — мисс Пруденс Локвуд, которую мистер Эшфорд нанял для детей по рекомендации сэра Амброуза Уиндема, «с условием, что вы её у меня не украдёте, Морти, она мне нужна, чтобы меня поправлять». Мисс Локвуд приходила на Ломбард-стрит по утрам и учила Джейн французскому, истории, географии, арифметике и тому, что она называла «благоразумием». Джейн училась хорошо. Арифметику она знала лучше, чем мисс Локвуд, — сказывалось, как говорил мистер Эшфорд, «банковское воспитание», — и иногда помогала Фэрроу сводить балансы в конторе внизу.

А по понедельникам, средам и пятницам Джейн ходила в приют на Тули-стрит. Помогать миссис Хиггинс. Штопать носки. Учить маленьких читать. Она не могла иначе. Там были дети, у которых не было мистера Эшфорда.

Джейн была счастлива. Она сама не знала, что это так называется, — она никогда раньше не была счастлива и не знала, как это бывает, — но по ночам она больше не плакала у круглого окна. У неё не было круглого окна. У неё было большое окно в комнате на Ломбард-стрит, с видом на крыши Сити, с камином, который горел всю ночь. И в этом окне в Двенадцатую ночь прошлого года мороз нарисовал на стекле одну петлю — маленькую, аккуратную, — и она не таяла до весны.

* * *

Но в декабре шестьдесят шестого Джейн беспокоилась.

Она беспокоилась о Питере.

Питер был счастлив — по-своему, по-девятилетнему, шумно, весело, на всю Ломбард-стрит. Но Джейн знала брата. Она знала, что он счастлив не весь. Что где-то в нём, глубоко, там, где у людей хранятся самые важные вещи, — осталось что-то от того, что было год назад. От той недели, которую он провёл по ту сторону инея, во дворце, у ног тёти Маргарет, рассказывая ей, что было за день.

Он об этом не говорил. Никогда. Ни ей, ни мистеру Эшфорду, ни Тому, ни Полли. Но Джейн видела, как он смотрит на окна по утрам, когда на них морозные узоры. Долго. Внимательно. Как будто читает.

И ещё Джейн видела, что Питеру холодно.

Не всегда. Не сильно. Но с того Нового года, когда мистер Эшфорд привёл его из-за инея за руку, — Питер мёрз чаще других. Он садился ближе всех к камину. Он надевал два свитера. Он спал под тремя одеялами. Доктор Прайор, которого Джейн однажды привела, послушал Питера, постучал ему по спине, посмотрел горло и сказал, что мальчик здоров, совершенно здоров, а мёрзнут, мол, все рыжие, у них кожа тонкая. Джейн не поверила. Медный напёрсток на её шее, когда она думала о брате, — не холодел. Но и не теплел. Он был просто медный. Точно ждал.

В пятницу, двадцать первого декабря, вечером, Джейн спросила Питера прямо — за ужином, при мистере Эшфорде и миссис Пеннингтон:

— Питер. Тебе холодно?

Питер положил ложку.

— Немножко, — сказал он.

— Почему?

Питер подумал. Он всегда думал, прежде чем ответить на серьёзный вопрос, — это у него было от тёти Маргарет.

— Там было тепло, — сказал он. — У тёти. Снег тёплый. И когда я ушёл — оно со мной не пошло. Тепло. Оно там осталось. А здесь — огонь. Огонь — он снаружи греет. А там — грело изнутри.

Мистер Эшфорд посмотрел на Джейн. Джейн посмотрела на мистера Эшфорда.

— Питер, — сказал мистер Эшфорд осторожно. — Ты ведь не хочешь… туда? Обратно?

— Нет, — сказал Питер. — Там хорошо, но там всё забываешь. Я не хочу забывать. Я хочу помнить. — Он взял ложку. — Просто холодно. Немножко. Можно ещё хлеба?

Миссис Пеннингтон дала ему хлеба. И ещё один свитер, вечером, — тёплый, серый, двойной вязки, который она связала сама, впервые за двадцать лет, по образцу, который ей показала Джейн. Двойная резинка у неё по-прежнему не получалась. Но свитер вышел тёплый.

Питер надел его и сказал, что теперь хорошо.

Джейн не поверила.

А на следующее утро, в субботу, двадцать второго, Питер убежал в Саутварк — к Хоббсу, к Полли, к Тобиасу, — и вернулся к обеду с лицом, которое Джейн видела у него только один раз в жизни: год назад, в сочельник, когда кебмен Флетчер пел под фонарём песню про иней, и Питер спросил: «А отвечать можно?»

bannerbanner