
Полная версия:
Морозная ярмарка. Тени на льду

Томас Нидервальд
Морозная ярмарка. Тени на льду
Пролог. Февраль 1814
В первый день февраля тысяча восемьсот четырнадцатого года Темза остановилась, и Лондон вышел на неё, как выходят на новую улицу, которую вчера ещё не построили.
Она остановилась не сразу. Сначала, с середины января, по ней пошли льдины — круглые, серые, тяжёлые, — и сбились у быков старого Лондонского моста, у которого пролёты были узкие, как ворота в крепости, и вода в них ревела даже летом. Мост держал лёд, как плотина. Льдины громоздились одна на другую, вставали на ребро, смерзались, и к концу месяца от моста до Блэкфрайерса река стала белой, бугристой и неподвижной, — а тридцатого января лодочник по имени Джонатан Хобби, которому нечем было кормить семью, потому что лодки вмёрзли, — взял доску, перекинул её с набережной на лёд, прошёл по льду до середины реки и обратно и брал с каждого, кто хотел пройти за ним, по пенни.
Через три дня на льду стоял город.
Это была Морозная ярмарка. Последняя — хотя этого тогда никто не знал. Таких ярмарок на Темзе было за двести лет пять или шесть, в самые лютые зимы, и каждая была не похожа на другую, но все они были похожи на сон. Палатки из парусины, полосатые, синие и красные, стояли на льду улицами, и у улиц были названия: Сити-роуд, Великая Морозная улица, Аллея Блинщиков. Над палатками развевались флаги. Горели жаровни. Жарили быка — целого, на вертеле, над костром, разведённым прямо на льду, — и продавали ломти по шиллингу «на память». Пекли имбирные пряники и продавали их под названием «Пряники с Темзы». Наливали джин — под названием «Морозный бальзам» — и пиво, и горячий пунш. Играли в кегли. Катались на качелях-лодках, подвешенных на столбах, вбитых в лёд. Крутилась карусель с деревянными лошадками, которую привезли из Ламбета на санях. Плясали под скрипку. Медведь из Саутваркского балагана, в наморднике, ходил на задних лапах и кланялся. Типографы поставили на льду печатный станок и печатали листки с надписью «Напечатано на Темзе», и люди покупали их по шесть пенсов, чтобы показывать внукам, — и внуки, я думаю, кое у кого их до сих пор хранят.

Февраль 1814 года. Последняя Морозная ярмарка на Темзе.
По льду ходили все. Лорды и трубочисты. Дамы в мехах и рыбные торговки. Солдаты, матросы, клерки, подмастерья, студенты, нищие, воры, пасторы, дети. Особенно — дети. Для детей Саутварка и Ламбета ярмарка на льду была тем же, чем для взрослых был бы, скажем, конец света, если бы в конце света бесплатно давали пряники.
* * *
Джереми Пэрришу было двадцать пять лет, и он был зазывалой.
Это было его ремесло, его единственный капитал и, как он сам говорил, его «родовое имение»: голос. Голос у него был такой, что, когда он кричал на ярмарке в Саутварке «Сюда! Сюда, почтеннейшая публика!», его слышали в Ламбете, а когда кричал в Ламбете — его слышали на том берегу, в Вестминстере, и, говорят, однажды из парламента прислали спросить, не пожар ли. Он был сирота — его нашли на ступенях церкви Святой Марии в Ламбете в 1789 году, завёрнутого в старый мешок с надписью «Пэрриш и сыновья. Мука», — и приходские попечители, не мудрствуя, дали ему фамилию с мешка. Он вырос в работном доме, сбежал оттуда в девять лет с бродячим балаганом, кричал при балагане «Сюда! Сюда!» десять лет, а потом стал кричать сам по себе, нанимаясь к кому придётся: к хозяевам каруселей, к укротителям, к шарманщикам, к продавцам чудодейственных пилюль.
Он был высокий, худой, весёлый, с вечной улыбкой до ушей, в пёстром кафтане, который сшил сам из лоскутов, выпрошенных у портных, — красных, жёлтых, зелёных, синих, — и в шляпе с перьями, которые подбирал на птичьем рынке. А на шее у него на ремне висела медная труба. Старая, помятая, почищенная до блеска. Она досталась ему от того самого балагана, когда умер старый трубач, и Пэрриш дул в неё, когда хотел перекричать уже не толпу, а погоду.
На Морозной ярмарке он нанялся кричать для хозяина карусели. Платили шиллинг в день и миску горячего. Он кричал с утра до ночи, пока не сел голос, а когда голос сел, ночью, третьего февраля, он ушёл с ярмарки погреться и заблудился.
То есть — не заблудился. Это потом он говорил себе, что заблудился. А на самом деле он просто пошёл туда, куда никто не ходил, — к середине реки, к самому стрежню, где под толстым льдом ещё шла вода и где лёд был тоньше, серее и тише. Палатки остались позади. Огни остались позади. Музыка остались позади. А впереди была белая гладь, и над ней — звёзды, и луна, и мост, тёмный на тёмном небе.
И тишина. Такая тишина, какой Джереми Пэрриш, проживший двадцать пять лет среди криков, не слышал никогда.
Он сел на лёд. Он очень устал. Он думал о том, что через неделю ярмарка кончится, и шиллинга в день не будет, и миски горячего не будет, и он опять будет ночевать под арками у реки, где в такую зиму каждое утро находят тех, кто не проснулся. Он думал о том, что ему холодно. Ему всегда было холодно — с той ночи на ступенях церкви, когда его оставили там в мешке из-под муки. Холодно, сколько он себя помнил.
И он положил руку на лёд — и лёд был тёплый.
Тёплый. Как печёная картошка. Как печная заслонка. Как ладонь. Он сначала не поверил. Он снял рукавицу — у него были рукавицы, дырявые, — и положил на лёд голую руку. Лёд был тёплый. Под ладонью, сквозь серую толщу, светилось что-то золотое, как солнце сквозь воду, если нырнуть летом в пруд и посмотреть вверх.
Он отбил кусочек ножом. Кусочек был прозрачный, с золотыми искрами внутри, и тёплый, и пах — Джереми Пэрриш потом не мог объяснить, как лёд может пахнуть, но он пах, — клубникой, сеном и речкой в июле.
Он положил его в рот. И закрыл глаза.
И увидел лето. Лето, которого у него никогда не было. Луг. Траву по пояс. Пчёл. Мать — молодую, без лица, но мать, — которая сидела в траве и плела венок. Солнце. Тепло. Тепло — всюду, внутри и снаружи, как в купели.
Когда он открыл глаза, был рассвет, и он сидел на льду посреди реки, и ему не было холодно. Первый раз в жизни.
* * *
Он начал продавать на следующий день.
Он отбил ножом тридцать кусочков, сложил их в ящик из-под свечей, выстланный соломой, встал у края ярмарки, на Великой Морозной улице, между пряничником и печатным станком, и затрубил в трубу. И закричал своим голосом, от которого в Вестминстере подумали бы, что пожар:
— Лето! Кому лето! Кусочек лета — три пенса! Среди зимы — июль! Подходи, не робей! Кто попробует — век не забудет!
Над ним смеялись. Потом подходили. Потом пробовали. Потом не смеялись.
Первым купил шестнадцатилетний подмастерье лавочника с Тули-стрит, Эбенезер Хоббс. Он торговал с отцом с лотка рядом и с утра поглядывал на ящик Пэрриша. Купил — и стоял с закрытыми глазами посреди ярмарки, пока отец не дёрнул его за рукав. Потом купила девочка лет восьми, в рваном платке, — у неё было ровно три пенса, которые ей дали на хлеб. Потом — двое мальчишек-трубочистов, чёрных от сажи, которые сложились на кусочек и откусывали по очереди. Потом — старуха. Потом — матрос. Потом — снова дети. Дети покупали больше всех. Детям больше всех было холодно.
— Три пенса, — говорил Пэрриш каждому. — И ещё мелочью. Потом.
Он сам не знал, почему так говорит. Слова приходили сами. Как будто кто-то подсказывал ему из-подо льда. Покупатели не спрашивали. Мелочью — так мелочью. Потом — так потом. Кто в восемь лет спрашивает, что такое «потом»?
Отец Эбенезера Хоббса, лавочник, подошёл к Пэрришу под вечер — не за летом, а за медным колокольчиком, который висел у Пэрриша на ящике. Колокольчик был старый, балаганный, тоже от покойного трубача. Хоббс-старший хотел повесить его над дверью лавки.
— Шиллинг, — сказал Пэрриш.
— Шесть пенсов, — сказал Хоббс-старший.
— Девять, — сказал Пэрриш, — и я вам скажу про него одну вещь. Этот колокольчик будет звонить чисто, пока вы честны. А как перестанете — задребезжит.
Хоббс-старший засмеялся и дал девять пенсов. Пэрриш тоже засмеялся. Он это выдумал — для красного словца, как выдумывал всё на ярмарке. Но колокольчик, когда Хоббс-старший взял его в руки, звякнул. Чисто. Сам. Без ветра.
Пэрриш перестал смеяться. Он посмотрел на лёд у себя под ногами.
Лёд был серый. Но под ним, в глубине, золотые искры текли, как река течёт под мостом.
* * *
К утру четвёртого февраля у тех, кто купил лето, не было теней.
Пэрриш узнал об этом не сразу. Он узнал, когда Эбенезер Хоббс прибежал к его ящику — бледный, с синими губами, дрожащий, — и закричал: «Что ты мне продал? Что ты продал?!» — и показал себе под ноги, на солнечный лёд. И Пэрриш увидел, что у мальчика нет тени.
А на льду, у края ящика, — там, где вчера стоял Хоббс, когда покупал, — лежала тень. Длинная, худая, мальчишеская, с лотком на ремне. Лежала одна, без хозяина, на сером льду, — и не двигалась, хотя солнце уже передвинулось.
И рядом — другие. Тень девочки в платке. Тени двух трубочистов. Тень старухи. Тень матроса. Десятки теней. Они лежали вокруг ящика, как листья вокруг дерева.
— Отдай! — кричал Хоббс. — Я заплачу! Вот шиллинг! Отдай!
Пэрриш смотрел на тени. Потом на свои руки. Ему было тепло. Ему было тепло так, как никогда в жизни. И он понял — понял сразу, всем телом, как понимают зверей, которые вдруг почуяли капкан, — откуда это тепло.
Он попробовал поднять тень Хоббса. Она не поднималась. Она лежала на льду, как нарисованная, как вмёрзшая. Он скоблил её ножом. Лёд под ней был тёплый, золотой. Тень не отставала.
— Не могу, — сказал он. — Юноша, я не могу. Она не отдаётся.
— Отдай!
— На этом льду не продают назад, — сказал Пэрриш — и сам не понял, откуда взялись эти слова. — Только меняют. Лето на тень. Таков закон.
Хоббс плакал. Пэрриш смотрел на него — и, может быть, впервые в жизни, за двадцать пять лет крика и смеха, ему было стыдно. Но ему было тепло. И отказаться от тепла он не мог. Он слишком долго мёрз.
Он продал ещё сорок кусочков в тот день.
* * *
Пятого февраля потеплело. Ночью пошёл дождь. Утром лёд застонал.
Ярмарку сворачивали в панике. Палатки сдирали, бочки катили, медведя гнали к берегу палками, печатники тащили станок на санях. Лёд трескался со звуком пушечного выстрела, и между льдинами выступала чёрная вода. Кто-то провалился у Блэкфрайерса, его вытащили. Кто-то провалился у Вестминстера, его не нашли.
Пэрриш не уходил. Он собирал ящики. У него оставалось ещё восемнадцать кусочков лета — тёплых, золотых, — и он не мог их бросить. Он запихивал их в карманы кафтана, за пазуху, под шляпу. Ещё один. Ещё один. Ещё.
Десятилетняя Нэнси Брэдли, дочь перевозчика из Саутварка, видела это с берега. Она потом рассказывала это всем, кто покупал у неё каштаны, — пятьдесят лет подряд.
— Он стоял на льдине. Один. Посреди реки. Пёстрый, как петух. С трубой. И набивал карманы. А льдина уже плыла. И он поднял голову, посмотрел на берег — на нас, на всех, — и улыбнулся. До ушей. И затрубил. Один раз. Громко-громко. А потом льдина перевернулась.
Его не нашли. Ни в тот день, ни весной, когда лёд ушёл. Ни кафтана, ни шляпы, ни трубы. В приходской книге Святой Марии в Ламбете — той самой, на ступенях которой его нашли в мешке из-под муки, — записи о нём нет. Его не хоронили. Его нечем было хоронить.
А в феврале тысяча восемьсот четырнадцатого года в приходах Саутварка и Ламбета от «простуды» умерли одиннадцать детей. Все — с ярмарки. Все — в последнюю неделю. Все — бледные, холодные, с температурой на два градуса ниже нормы, как записал добросовестный приходской лекарь, не понимавший, что это значит. И ещё у одного — у Эбенезера Хоббса, шестнадцати лет, — была такая же температура, и такая же бледность, и он тоже должен был умереть.
Но отец Эбенезера не отходил от него двенадцать дней. Держал его у печи. Растирал ему руки. Кормил горячим с ложки. Обнимал по ночам — прижимал к себе, большой, тёплый, пахнущий свечным салом, — и шептал что-то, чего Эбенезер потом не мог вспомнить, но что согревало сильнее печи.
Эбенезер выжил. Без тени.
А на льду Темзы, в последнюю ночь, когда она уже трескалась, когда вода уже выступала чёрными полосами между белыми полями, — по свидетельству одной десятилетней девочки, которую никто не стал слушать, — на месте ярмарки остались лежать тени. Сотни теней. Детские, взрослые, мужские, женские. Они лежали на льду и не двигались. А потом лёд перевернулся, и они ушли под воду вместе с ним.
Говорят, тени не тонут. Говорят, они уходят туда же, куда уходят замёрзшие. На ту сторону инея. И ждут там.
Вместе с тем, кто их продал.
Часть первая. Великий мороз
Лёд на Темзе, ярмарка спит,
Лето за тень продавец сулит…
песенка каштанщицы Нэнси Уэбб
Глава первая. Зима шестьдесят шестого
Мороз пришёл в Лондон четырнадцатого декабря тысяча восемьсот шестьдесят шестого года, в пятницу, ночью, и пришёл, как приходит кредитор: без стука, без предупреждения и с твёрдым намерением остаться, пока не получит своё.
Ещё вечером в четверг было сыро и серо, как бывает в Лондоне в декабре девять дней из десяти, — моросил дождь, фонари расплывались в тумане жёлтыми пятнами, по мостовым текли бурые ручьи, а прохожие ходили, втянув головы в плечи, и говорили друг другу, что зима опять не задалась. А в пятницу утром город проснулся — и не узнал себя.
Небо было синее. Не серое, не бурое, не жёлтое от дыма, а синее, ясное, высокое, как над морем, — такое небо Лондон видит раз в несколько лет и каждый раз пугается его, как пугается человек, увидевший себя в зеркале без привычной шляпы. Солнце висело над Ламбетом, белое и маленькое, и не грело. Воздух звенел. Звенел по-настоящему: если стукнуть тростью о фонарный столб, звук долго летел вдоль улицы, как по льду. Дыхание вырывалось изо рта облачками, и облачка не таяли, а висели, и мальчишки соревновались, у кого облачко больше. Лужи, которые ещё вчера были лужами, стали стёклами, и по ним катались. Воробьи сидели на карнизах, распушившись, круглые, неподвижные, как пуговицы на сюртуке. Лошади фыркали паром и стучали копытами по брусчатке так звонко, будто брусчатку подменили чугуном. У мальчишек-газетчиков к полудню звенели уши, у кебменов к вечеру белели носы, а у полисменов, стоявших на перекрёстках, к ночи примерзали к губам свистки.
Термометр у аптеки на Чипсайде, который все прохожие проверяли, как проверяют часы, показывал утром четырнадцатого числа восемнадцать градусов по Фаренгейту. Вечером — двенадцать. Через неделю — пять.
Такого мороза Лондон не помнил двадцать лет. Старики говорили — пятьдесят.
* * *
Через три дня встала Темза.
То есть не вся — нынешняя Темза, к сожалению для любителей ярмарок и к счастью для всех остальных, не та, что прежде. Старый Лондонский мост, с его узкими пролётами, который держал лёд, как запруда, снесли ещё в тридцать первом году; новый, широкий, на пяти арках, пропускал воду легко, и река под ним текла быстрее и замерзала труднее. Да и сама река стала другой — её сузили набережными, углубили, и в неё сбрасывали тёплую воду фабрики и стоки, отчего Темза в самые лютые морозы парила, как лошадь после скачки. Учёные люди в «Таймс» объясняли это подробно, с цифрами, и заключали, что Морозная ярмарка на Темзе невозможна в принципе и не повторится никогда.
Но учёные люди не стояли на набережной у Лондонского моста семнадцатого декабря тысяча восемьсот шестьдесят шестого года. А если бы стояли, то увидели бы, что вдоль южного берега, от Саутваркского моста до Тауэрского причала, лёг лёд. Серый, толстый, бугристый, ярдов на пятьдесят от берега, — он сковал пристани, вмёрз в себя баржи, обхватил каменные быки моста, как обхватывают ствол дерева кольца гриба. А дальше, к середине, плыли льдины — круглые, как блины на масленой неделе, — и тёрлись друг о друга, и шептали. И с каждым днём их становилось больше, а чёрной воды между ними — меньше.
— Как в четырнадцатом, — говорили старики на набережной, глядя на реку из-под надвинутых шапок. — Встанет. Вот увидите. И будет ярмарка.
— Какая ярмарка, дедушка? — спрашивали мальчишки.
— Морозная. С каруселями. С быком на вертеле. С печатным станком.
Мальчишки не верили. Им казалось, что старики выдумывают, как выдумывают всё, что было до них. Мальчишки всегда считают, что настоящая жизнь началась в тот день, когда родились они, а всё, что было раньше, — это сказки, которые взрослые рассказывают, чтобы казаться значительнее.
Старикам вообще редко верят. Особенно когда они правы.

Декабрь 1866 года. Темза у Лондонского моста встала, а над Монументом зажглась звезда.
* * *
А Лондон готовился к Рождеству.
Мороз ему не мешал, а помогал. Мороз превратил Лондон в огромную кладовую: гуси на Лиденхолле висели и не портились, мясо на Смитфилде лежало, как каменное, рыба на Биллингсгейте звенела, если её уронить. Торговцы радовались. Хозяйки радовались. Дети радовались — ещё бы: столько льда! Столько снега! Столько ледяных дорожек на тротуарах, по которым можно лететь, раскинув руки, и сбивать с ног почтенных джентльменов!
Бедняки не радовались.
Здесь мне придётся сказать то, что я говорил уже в прошлой книге и что, вероятно, буду говорить во всех следующих, потому что это правда, которая не меняется с годами: в Лондоне на Рождество у всех одинаковый мороз, но не у всех одинаково тёплые башмаки. Для дамы в Мейфэре мороз — это повод надеть соболя. Для клерка в Сити — повод ворчать. А для прачки в Саутварке — это вопрос простой арифметики: мешок угля стоит шиллинг четыре пенса, а при таком морозе мешка хватает на два дня, а не на четыре. Значит, на уголь уходит вдвое больше. Значит, вдвое меньше остаётся на хлеб. А хлеб стоит семь пенсов за четыре фунта, и при таком морозе его хочется есть вдвое больше, потому что тело, которое мёрзнет, сжигает хлеб, как печь сжигает уголь.
В ту зиму в работных домах Лондона не хватало коек. В ночлежках по четыре пенса за ночь спали по трое на одной. Под арками железной дороги в Саутварке, где всегда ночевали беспризорники, теперь по ночам горели костры из ящиков и старых досок, и вокруг костров сидели, прижавшись друг к другу, как воробьи на карнизе, десятки детей. Констебли их разгоняли. Дети возвращались. Констебли разгоняли снова. Потом перестали. Потом один констебль, — я знаю его имя, его звали Уоттс, он был толстый и добродушный, и у него у самого было пятеро детей, — потом констебль Уоттс стал приносить к арке у Тули-стрит охапку дров со склада, который охранял. Он говорил себе, что это не воровство, раз склад принадлежит Компании, а у Компании дров больше, чем она сможет сжечь за десять зим. Но всё равно приносил дрова только ночью.
По утрам у арок иногда находили тех, кто не проснулся.
Я говорю об этом коротко, потому что это рождественская книга и в ней будет много хорошего: гуси, пудинги, колокола, огни, подарки, дети, которые смеются, и один человек, который наконец согреется. Но я не могу не сказать об этом совсем. Потому что эта история — о холоде. И о тех, кто мёрз. И о том, на что готов человек, которому холодно, — за кусочек тепла.
* * *
В Саутварке, за Лондонским мостом, в Тэннери-корт, в двух комнатах на втором этаже, за четыре шиллинга в неделю, жили Пиклзы.
Читатели прошлых книг их знают. Новым читателям я их представлю, но коротко, потому что Пиклзов много и, если представлять подробно, не хватит книги.
Отец — Джо Пиклз, столяр, большой, чёрнобородый, в кожаном фартуке, с карандашом за ухом; громко смеётся. Мать — Марта, прачка, в синем платке, с красными от стирки руками; говорит: «Чужое сладкое горше своего хлеба». Старшая дочь — Лиззи, шестнадцати лет, работает у модистки на Боро. Старший сын — Нэд, пятнадцати, грузчик в доках. Близнецы Сэм и Сид, одиннадцати, — всё, что делает один, тут же делает другой, включая глупости. Маленькая Энни, трёх лет. И ещё двое, о ком будет рассказано отдельно, потому что без них не было бы этой книги.
Том — тринадцати лет. Длинный, худой, в серой отцовской кепке и в длинном красном вязаном шарфе. С белой прядью надо лбом, слева. С белым шрамом поперёк правой ладони. Он больше не бегал посыльным: с осени дядя Тим, инспектор Скотленд-Ярда, брат матери, взял его к себе «на побегушки» — отнести бумагу, сбегать за кебом, постоять у двери, послушать, что говорят на улице. Платил дядя Тим шиллинг в неделю из своего кармана. Том говорил, что это лучшая работа в Лондоне. Дядя Тим говорил, что это не работа, а учёба, и что за учёбу, вообще-то, платят не ученику, а учителю.
И Полли — девяти лет.
Полли была самая маленькая из старших и самая тихая из всех. Светлые косички. Круглое лицо. Серьёзные голубые глаза, которые смотрели на мир так, будто она заранее знала, что мир сейчас скажет что-нибудь не то, и готовилась его простить. И красный капор. Мать связала его прошлой зимой, по вечерам, после стирки, из шерсти, которую выменяла у старьёвщика на две рубашки Джо. Капор был велик, съезжал Полли на нос, и Полли ходила, задрав подбородок, чтобы видеть дорогу. Из-за этого в Тэннери-корт её звали «маленькая герцогиня». Полли не обижалась. Ей нравилось.
У Полли было одно правило. Она никогда не ела сладкого.
Ни леденцов. Ни пряников. Ни карамели. Ни варенья. Ни сахара в чай. Ни даже пудинга на Рождество — того самого пудинга, ради которого вся Англия весь год терпит своих родственников. Два года назад, в декабре шестьдесят четвёртого, с Полли случилась одна история. Она рассказана в первой книге, и я не буду её пересказывать. Скажу только, что после неё у Полли золотые волосы, которые никогда не потемнеют, и что, когда где-нибудь рядом пахнет малиной, Полли оборачивается, будто её позвали. И что сладкого она не ест.
— Глупости, — говорила мать. — Ешь пряник. Тебе расти надо.
— Не хочу, — говорила Полли.
И отдавала пряник брату Тому. Том не спорил. Том знал, почему она не ест. Он был там, на Пудинг-лейн, в ту ночь.
Он вообще много чего знал, Том Пиклз, тринадцати лет, чего не знали взрослые. И белая прядь у него надо лбом шевелилась, когда рядом было то, о чём взрослые не знали. Шевелилась без ветра.
В пятницу, четырнадцатого декабря, когда ударил мороз, она шевельнулась первый раз за этот год.
Том стоял тогда на Лондонском мосту и смотрел на реку. На первые льдины. И прядь шевельнулась, и Том надвинул кепку пониже и пошёл домой быстрее, чем обычно. И ничего никому не сказал.
Он уже знал, что, когда прядь шевелится, — говорить бесполезно. Надо ждать. Оно придёт само.
Глава вторая. Человек без тени
Лавка «Хоббс. Всякая всячина» на Тули-стрит за год не изменилась ни на волос, — разве что над дверью, рядом со старым медным колокольчиком, появилась ещё одна вещь: картонная табличка, написанная от руки крупными, неровными буквами старика, который плохо видит: «Свечи — от мистера Эшфорда. Даром. Кто мёрзнет — бери».
Ящик со свечами стоял под табличкой, у двери, на улице. Каждый вечер Хоббс выносил его, полный, и каждое утро заносил пустой. Сначала Саутварк не верил и обходил ящик стороной, как обходят капкан. Потом одна вдова взяла свечу — и колокольчик над дверью звякнул чисто. Потом вторая. Потом весь Саутварк. К декабрю шестьдесят шестого ящик пустел за час.
— Мистер Эшфорд, — объяснял Хоббс всем, кто спрашивал, — завёл обычай. С прошлого года. Раз в неделю присылает мне ящик свечей и записку: «Раздать. М. Э.». Я раздаю. А что такое? Банкир. Деньги у него есть. Пусть хоть свечи будут у людей.
В субботу, двадцать второго декабря, в половине одиннадцатого утра, колокольчик над дверью лавки прозвенел три раза подряд — чисто, коротко, весело. Это пришли за нитками трое детей.
Первой вошла Полли Пиклз, в красном капоре, с тремя пенсами в кулаке. Мать послала её за красными нитками — штопать Тому шарф, который он в очередной раз прожёг у жаровни каштанщицы на мосту.
Второй вошёл Питер Пеннингтон, девяти лет.
Год назад он жил в приюте на Тули-стрит, через дорогу, в доме с золотой надписью «Дом Джека и Билли». Теперь он жил на Ломбард-стрит, над банком, в комнате с камином, который горел всю ночь, у мистера Мортимера Эшфорда, банкира, который его усыновил вместе с сестрой. Как это случилось — рассказано во второй книге. Но в Саутварк Питер бегал каждый день — после уроков, которые ему давала гувернантка, и до обеда, который ему давала миссис Пеннингтон, экономка и его родная тётка. В Саутварке были друзья. А друзья, как известно всякому девятилетнему мальчику, важнее гувернанток, обедов и банков.

