
Полная версия:
Гусиный клуб. Банка с надписью гусь.
Первую дорогу Норфолк прошёл в тысяча восемьсот пятьдесят шестом году. Ему было полтора года. Он был молодой, сильный, белый, без пятна на клюве (пятно появилось потом, от дёгтя, — Джем Ярроу как-то мазал ему лапы и неловко мазнул по клюву, и пятно не сошло) и без хромоты. Джем Ярроу поставил его во главу стада — шестьсот гусей, — и сказал: «Веди». И Норфолк повёл.
Он не знал дороги. Он шёл впервые. Но он шёл так, точно знал. Через Уимондем, Аттлборо, Тетфорд — по старой дороге, по которой гусей гоняли в Лондон шестьсот лет, — и находил броды, где вода была мельче, и выгоны, где трава была гуще, и постоялые дворы, где хозяин не гнал гусей палкой. Джем шёл позади и удивлялся. Пенни — тогдашняя Пенни, мать нынешней, — бежала рядом и тоже удивлялась.
На Олд-Кент-роуд, у поворота на Боро, Норфолк остановился. Посмотрел на Лондон — на дым, на крыши, на купол Святого Павла вдали. Потом повернул налево. К Лиденхоллу. Сам.
На Лиденхолле Джем продал всех. Шестьсот гусей. Кроме Норфолка. Его не продали — Бакстер велел вернуть. Джем повёл его домой. Один. Сто двенадцать миль. Гусь и погонщик. Три недели.
Это была первая дорога.
* * *
Вторую дорогу — в пятьдесят седьмом — Норфолк прошёл так же. И третью. И четвёртую. Каждый ноябрь — в Лондон. Каждый декабрь — домой. С Джемом.
На пятой дороге, в пятьдесят девятом, под Ньюмаркетом, на стадо напали собаки. Чужие. Бродячие. Пять. Они вылетели из перелеска на рассвете, когда гуси ещё спали на выгоне, и бросились в стадо, как волки в овчарню. Гуси кричали, бились, разбегались. Пенни — тогдашняя — дралась с тремя. Джем бежал с палкой.
А Норфолк встал между собаками и стадом. Раскинул крылья. Зашипел.
Самая большая собака — рыжая, со шрамом на морде — прыгнула на него. Норфолк ударил её крылом. Гусиное крыло — это не перо. Это кость и мышцы. Удар крылом ломает руку взрослому человеку. Собака отлетела. Но вторая успела вцепиться ему в ногу.
Левую. Повыше лапы.
Джем отогнал собак палкой. Пенни прогнала остальных. Стадо было цело — все, до последнего гуся. А Норфолк лежал на траве, и левая нога у него была вывернута в сторону, неестественно, как сломанная ветка.
Джем нёс его на руках до самого Лондона. Шестьдесят миль. Две недели. Стадо шло само — без вожака, медленно, сбиваясь, — но шло. Как будто знало, что вожак рядом, на руках у погонщика, и смотрит.
Нога срослась. Криво. Норфолк стал хромать. Навсегда.
С тех пор он не давал мазать левую лапу дёгтем. Шипел. Джем не настаивал.
— Пусть, — сказал он Бакстеру. — Он ей заплатил. Пусть ходит как хочет.
* * *
На седьмой дороге, в шестьдесят первом, Норфолк перевёл стадо через Литтл-Уз в половодье, когда мост у Брэндона снесло, — нашёл брод выше по течению, о котором не знал даже Джем.
На восьмой, в шестьдесят втором, — вывел стадо из тумана под Бишопс-Стортфордом, когда Джем заблудился и три часа ходил кругами, а Пенни сидела и выла.
На девятой, в шестьдесят третьем, — отказался идти через деревню Харлоу. Встал на дороге — и ни с места. Шипел. Джем ругался, гнал его палкой. Норфолк не шёл. Пришлось обходить — лишних пять миль. А через три дня Джем узнал, что в Харлоу в ту неделю была гусиная чума, и на одной ферме пала вся птица.
— Он знал, — сказал Джем жене, когда вернулся. — Он знал, Бетси. Откуда?
— Гуси всё знают, — сказала жена. Она была из Норфолка, из деревенских, и знала то, что знают деревенские. — Только говорят раз в год.
— Когда?
— В сочельник. В полночь. Ты не знал?
Джем знал. Бабка ему пела. «В ночь святую гусь не спит». Но он думал — это песня. Просто песня.
* * *
Каждый сочельник, все двенадцать лет, Джем Ярроу ночевал в Лондоне, на постоялом дворе «Георг» на Боро-Хай-стрит, а Норфолк — во дворе «Георга», в сарае, с соломой. И каждый сочельник Джем, перед тем как пойти к пиву, заходил в сарай, садился на корточки перед гусаком и спрашивал:
— Ну, старик? Скажешь что?
И Норфолк смотрел на него одним глазом. И молчал.
А Джем вставал, хлопал себя по коленям и шёл к пиву. В «Георг». В тепло. К разговорам.
Он никогда не оставался до полуночи. Ни разу за двенадцать лет. Ему не приходило в голову. Это же песня. Бабкина присказка.
А Норфолк каждый сочельник, ровно в полночь, когда колокола Святого Георгия на Боро начинали бить двенадцать, — поднимал голову в пустом сарае и говорил. Тихо. Хрипло. По-норфолкски. Двенадцать раз за двенадцать лет — одно и то же:
— Джем. Ты не дослушал.
И некому было ответить.
* * *
На двенадцатой дороге, в шестьдесят седьмом, Норфолку было двенадцать лет.
Для гуся это много. Гуси живут и до двадцати, если их не едят, — но к двенадцати они становятся тяжёлыми, медленными, жёсткими, седеют по краям крыльев, и глаза у них делаются мутные, как старое стекло. Норфолк поседел. Глаза — нет. Глаза у него остались чёрные, круглые, ясные. И смотрели — так же, как в первый день у пруда под Уимондемом: на шаг вперёд.
Он шёл впереди. Хромал. Каждый день — медленнее. Джем видел. Джем думал: последняя дорога. Следующей осенью — не дойдёт. Пусть хоть эту.
Под Тетфордом, на выгоне у постоялого двора «Белл», в первую ночь пути, Норфолк не спал. Джем видел — проснулся в три часа ночи по нужде и вышел. Гусак стоял у ворот выгона. Один. Стадо спало. А он стоял и смотрел на юг. На Лондон. Хотя Лондона отсюда не было видно — сто миль.
Джем подошёл.
— Ты чего, старик?
Норфолк не обернулся.
— Неспокойно тебе? — сказал Джем. — Мне тоже. Агент этот… «Не ниже двенадцати». Склад. Не нравится мне.
Норфолк повернул голову. Посмотрел на Джема. Одним глазом.
И Джем Ярроу — он потом рассказывал это жене, и она ему поверила, — Джем Ярроу увидел в этом глазу то, чего не видел никогда. Не гусиное. Человеческое. Знание. И жалость. И что-то ещё — то, что бывает в глазах у старых людей, которые знают, что идут последний раз, и знают зачем.
— Ты знаешь, — сказал Джем. — Ты знаешь, куда мы идём. Что там будет.
Норфолк отвернулся. И снова стал смотреть на юг.
А Джем стоял рядом с ним до рассвета. Первый раз за двенадцать лет.
* * *
Через три недели, четырнадцатого декабря, на Олд-Кент-роуд, у поворота на Боро, Норфолк остановился. Как всегда. Посмотрел на Лондон. Как всегда.
И увидел девочку в красном капоре. Маленькую. Серьёзную. Которая смотрела на него — не на стадо, не на гусей, не на погонщика, — на него. Прямо. Как смотрят на человека.
Он кивнул ей.
Он сам не знал почему. Он двенадцать лет не кивал никому, кроме Джема. Но девочка смотрела так, будто слышала. Будто могла услышать.
Таких одного на сотню бывает, говорил старый Том Бакстер. Вожаков. И тех, кто слышит вожаков.
Норфолк повернул налево. Не к Лиденхоллу — к Батлерс-уорф, куда велели. Стадо пошло за ним.
Двенадцатая дорога кончалась на складе. Он это знал. Он знал это с Тетфорда.
Но он знал и другое. Что у этой дороги будет ещё один поворот. Последний. В полночь. Когда кто-нибудь наконец останется и дослушает.
Глава третья. Мистер Гамбл считает
Мистер Гарнет Гамбл любил говорить, что его фамилия — это его программа.
«Гамбл» по-английски значит «игра». Азартная игра. Ставка. Риск. И мистер Гамбл, когда представлялся новым знакомым, всегда добавлял, раскатисто, с хохотом, похлопывая себя по клетчатому жилету: «Гамбл — значит игра, сэр! А игра — значит выигрыш!» И новые знакомые смеялись — потому что мистер Гамбл смеялся так заразительно, так громко, так от души, что не засмеяться было невозможно.
Он был огромный. Не высокий — широкий. Как бочка, поставленная на попа. Круглый, розовый, гладкий, с тройным подбородком, лоснящимися щеками и маленькими весёлыми голубыми глазками, утонувшими в щеках, как изюм в тесте. Он носил клетчатые жилеты — жёлтые с красным, зелёные с оранжевым, такие яркие, что на Лиденхолле говорили, будто по ним можно читать в темноте, — и через живот у него висела толстая золотая цепь от часов, с брелоками: золотой гусь, золотая свинья, золотой бык. Он пах одеколоном, жареным мясом и деньгами — тем особым медным, жирным запахом, который бывает у людей, весь день пересчитывающих монеты.
На Лиденхолле его знали все. И все — по-разному.
Перекупщики, которым он продавал гусей, — уважали и боялись. Мясники, у которых он скупал туши, — ненавидели и кланялись. Мальчишки-носильщики, которые таскали его товар, — получали от него пенни сверх положенного и бегали за ним, как за командиром. Нищие у ворот рынка — получали от него каждую пятницу по шиллингу и кричали ему вслед благословения. Мистер Гамбл любил, чтобы ему кричали вслед благословения. Это было приятно. И стоило всего шиллинг в неделю.
* * *
Он вырос на Смитфилде.
Это был мясной рынок, к северу от Сити, — огромный, грязный, кровавый, где по понедельникам и пятницам продавали скот, пригнанный со всей Англии: быков, овец, свиней, — и где мостовая была скользкой от навоза, а воздух — густым от рёва. Гарнет Гамбл, сын погонщика скота, умершего от пьянства, начал там в восемь лет — подгонять палкой овец. В двенадцать — бегал на побегушках у торговцев. В шестнадцать — сам перепродавал ягнят, купленных утром у одного торговца и проданных вечером другому, на шиллинг дороже. В двадцать — держал свой загон.
В двадцать пять он сделал свой первый «угол».
«Угол» — это слово, которое мистер Гамбл любил больше всех слов на свете, больше даже собственной фамилии. «Загнать в угол» — это значит скупить весь товар на рынке. Весь. До последней овцы. А потом — держать. Не продавать. Ждать, пока на рынке не останется ничего, кроме твоего товара, — и пока покупатели, которым нужно, которым некуда деться, не придут к тебе и не заплатят столько, сколько ты скажешь.
Первый угол Гамбл сделал на ягнятах, весной сорок пятого года. Пасха. Каждая семья в Лондоне, у которой есть хоть шиллинг, хочет на Пасху ягнёнка. Гамбл скупил всех ягнят, пригнанных на Смитфилд за неделю до Пасхи. Занял денег у трёх ростовщиков под двадцать процентов. Держал ягнят в загонах у Клеркенуэлла четыре дня. На Смитфилде ягнят не было. А за два дня до Пасхи Гамбл выпустил их — по двойной цене. И продал всех за полдня.
Он заработал на этом двести фунтов. В двадцать пять лет. Сын пьяницы-погонщика.
С тех пор он делал углы каждый год. На ягнятах к Пасхе. На индейках ко дню Святого Михаила. На свинине к осени. На гусях к Рождеству — это был самый выгодный угол, потому что гусь на Рождество — это не еда. Это святое. Без гуся нет Рождества. Без гуся английская семья скорее продаст стулья, чем сядет за пустой стол. Гамбл это знал. Он сам был англичанин. Он сам на Рождество ел гуся — всегда, даже в восемь лет, на Смитфилде, когда гуся ему давали из жалости в харчевне, полусырого, с одной ножкой, — и он помнил, как это было важно.
Именно поэтому — потому что помнил, как важно, — он брал за гуся вдвое.
* * *
К сорока семи годам мистер Гарнет Гамбл переехал со Смитфилда на Лиденхолл — рынок почище, птичий, под стеклянной крышей, — и стал самым крупным оптовиком птицы в Сити. У него был склад, контора, четверо приказчиков, двадцать носильщиков, агенты в Норфолке, Саффолке и Эссексе, дом в Клэпеме с садом и оранжереей, жена (полная, весёлая, в шёлковых платьях, которые он ей покупал по три в год), трое детей (два сына в хорошей школе, дочь у фортепьяно) и золотая цепь на животе.
У него были долги.
Об этом не знал никто, кроме него самого и трёх ростовщиков в Сити. Долги — это была плата за углы. Каждый угол требовал денег сразу — скупить всё. А деньги приходили потом — после продажи. И между «сразу» и «потом» мистер Гамбл занимал. Под двадцать процентов. Под тридцать. Под сорок, если угол был большой. И каждый раз — выигрывал. Каждый раз продавал вдвое, расплачивался с ростовщиками, оставлял себе прибыль. Игра — значит выигрыш.
Но долгов от этого не становилось меньше. Потому что каждый следующий угол был больше предыдущего. И требовал больше денег сразу. И мистер Гамбл занимал всё больше. Он был похож на человека, который бежит по льду, который трескается у него за спиной: пока бежишь — держит. Остановишься — провалишься.
В 1866 году он пришёл в банк «Эшфорд и Ко» на Ломбард-стрит. За ссудой. Пятьсот фунтов, под залог дома в Клэпеме. На угол с индейками.
Мистер Мортимер Эшфорд принял его лично. Выслушал. Посмотрел бумаги. Посмотрел на клетчатый жилет. Посмотрел на золотую цепь с брелоками.
И сказал:
— Нет, мистер Гамбл.
— Почему? — Гамбл был изумлён. Ему никогда не отказывали. — Залог — хороший. Проценты — какие скажете. Я всегда плачу. Спросите на Лиденхолле.
— Я спрашивал, — сказал мистер Эшфорд. — Вы всегда платите. Это правда. — Он сложил бумаги и отдал их Гамблу. — Но ваши проценты, мистер Гамбл, — это чужие гуси. Чужие ягнята. Чужие индейки. Вы платите мне тем, что берёте у людей, которым нужно на Пасху ягнёнка, а на Рождество — гуся. Я тридцать лет брал такие проценты. Не с гусей — с других вещей. Я больше не беру. — Он помолчал. — Прошу прощения.
Гамбл ушёл, не сказав ни слова. Он не понял. Он решил, что старый Эшфорд выжил из ума — об этом уже год говорили в Сити: самый скупой банкир Лондона ходит в красном шарфе, топит пять каминов, раздаёт свечи нищим и усыновил двоих сирот из приюта. Гамбл пожал плечами и пошёл к ростовщикам. Под сорок процентов.
Но отказ он запомнил.
* * *
В октябре 1867 года мистер Гарнет Гамбл задумал самый большой угол в своей жизни.
Он сидел в своей конторе на Лиденхолле — маленькой, жаркой, с камином и с медными весами в углу, на которых он когда-то, двадцать лет назад, взвесил своего первого гуся, — и считал. Он всегда считал сам. Он не доверял приказчикам. Приказчики могли ошибиться. А цифры — не ошибались.
Гусей, которых к Рождеству пригоняют в Лондон из Норфолка, — около двух тысяч. Ещё тысяча — из Саффолка и Эссекса. Ещё столько же — из окрестностей Лондона. Итого — четыре тысячи. Покупают гусей на Рождество в Лондоне — двести тысяч семей. Но у ста девяноста тысяч из них — свои поставщики, свои мясники, свои рынки в своих районах. А на Лиденхолле, в Сити, — для Сити, для Ист-Энда, для Саутварка, для всех, кто беден и покупает гуся раз в год, — продаётся примерно три тысячи гусей.
Если скупить норфолкских — а норфолкские лучшие, и идут они первыми, и их ждут, — то это треть. Треть Лиденхолла. Остальные две трети — у перекупщиков, которые покупают гусей у Гамбла же и у его конкурентов. А если конкуренты не получат норфолкских, потому что их скупил Гамбл, — то у них будет вдвое меньше товара. И цена поднимется. На всё. А когда цена поднимется везде — Гамбл выпустит своих. По своей цене. По двенадцать.
Девятьсот двенадцать гусей по двенадцать шиллингов — это пятьсот сорок семь фунтов.
Девятьсот двенадцать гусей по пять шиллингов (по столько он купит их у норфолкских фермеров) — это двести двадцать восемь фунтов.
Разница — триста девятнадцать фунтов. Минус погонщик, минус склад, минус корм, минус приказчики — триста фунтов чистыми.
Триста фунтов — это все его долги ростовщикам. Разом. Всё.
Мистер Гамбл откинулся в кресле. Он был доволен. Он посмотрел на медные весы в углу. Весы были пустые. Обе чашки висели ровно, неподвижно, начищенные до блеска.
В левой чашке, как в зеркале, отражался он сам. Розовый. Круглый. В клетчатом жилете. Довольный.
В правой — тоже он. Но другой. Серый. Пустой. Лёгкий. Как мешок, из которого вытряхнули всё содержимое.
Мистер Гамбл моргнул. Посмотрел снова. В правой чашке отражался он — розовый, круглый, в жилете. Как в левой. Обычный.
— Свет, — сказал мистер Гамбл вслух. — Свет от камина.
И взял перо, и написал своему агенту в Норвич письмо: «Скупайте всех. По пять шиллингов. Расчёт — по реализации, не ниже двенадцати. Погонщика найдите надёжного. Г. Г.».
Это была ставка. Игра. А игра — значит выигрыш.
Он запечатал письмо сургучом. Сургуч был красный, как гусиная лапа без дёгтя.
Глава четвёртая. Гуси на Олд-Кент-роуд
Девятьсот двенадцать гусей вошли в Лондон четырнадцатого декабря, в субботу, в два часа пополудни, по Олд-Кент-роуд, — и Лондон остановился, чтобы на них посмотреть.
Олд-Кент-роуд — старая римская дорога, по которой в Лондон две тысячи лет входили все, кто шёл с юго-востока: легионеры, паломники в Кентербери, короли, бунтовщики, торговцы, нищие и гуси. Она широкая, прямая, мощённая булыжником, с домами по обе стороны — кирпичными, закопчёнными, с лавками в нижних этажах. По ней всегда кто-нибудь ехал: омнибусы, кебы, телеги с углём, ломовые фуры с пивными бочками, двуколки зеленщиков. В субботу днём — особенно.
А четырнадцатого декабря по ней шли гуси.
Они заняли всю дорогу. От края до края, от тротуара до тротуара, — белая, серая, гогочущая, переваливающаяся река. Омнибусы стояли. Кебы стояли. Телеги стояли. Возчики ругались, кондукторы свистели, лошади фыркали и прядали ушами. А гуси шли. Медленно. Невозмутимо. В чёрных башмачках из дёгтя и песка, которые за три недели пути стёрлись наполовину, — и поэтому шли гуси осторожно, как дамы на высоких каблуках по скользкому тротуару.

Девятьсот двенадцать гусей вошли в Лондон по Олд-Кент-роуд. Позади всех хромал Норфолк.
Люди выбегали из лавок. Высовывались из окон. Дети бежали за стадом, хлопая в ладоши. Мальчишки-газетчики кричали: «Гуси! Гуси идут! Норфолкские!» Торговка рыбой с Нью-Кросс выронила корзину. Священник у церкви Святого Иакова снял шляпу. Констебль на перекрёстке с Тауэр-Бридж-роуд — тогда ещё не было Тауэрского моста, и дорога называлась иначе, но я называю её так, как её назовут потом, — констебль поднял руку, останавливая движение, и простоял так двадцать минут, пока не прошло всё стадо. Он потом говорил, что это была самая почётная обязанность за всю его службу.
Впереди стада, хромая, шёл огромный белый гусак с чёрным пятном на клюве. Он не смотрел по сторонам. Он смотрел вперёд. Он знал дорогу.
Позади, с палкой с крючком, в смазных сапогах, с рыжей собакой у ноги, шёл маленький загорелый человек с белыми усами. Он пел. Хрипло, по-норфолкски. Одну и ту же песню.
* * *
Тобиас Купер и Полли Пиклз увидели стадо у поворота на Боро, на углу Грейт-Довер-стрит.
Они шли на Лиденхолл — Тобиас нёс бондарю Локу обручи из мастерской на Боро, где их гнули, а Полли шла с ним просто так, потому что в субботу ей было нечего делать, а Тобиас был друг. Они вышли на Олд-Кент-роуд — и остановились. И смотрели. Долго. Пока не прошло всё стадо.
Тобиасу было тринадцать. Он вырос за год, как вырастают все мальчишки в этом возрасте, — внезапно и неравномерно: руки длинные, ноги длинные, шея длинная, а всё остальное ещё не догнало. Кожаный фартук, который год назад был ему до пят, теперь был до колен. Обруч — тот самый, железный, ржавый, бракованный, который прошлой зимой он отдал зазывале на льду Темзы и который прикатился к нему назад сам, — висел у него за спиной на ремне, как щит у рыцаря. Он больше не катал его по улицам. Он стал слишком взрослым для этого. Но носил. Всегда.
После той зимы, после льда, после тени, которую он потерял и которая вернулась, — Тобиас изменился. Он стал серьёзнее. Тише. Он по-прежнему мерил всё бочками — «гусей — бочек двести, если в бочку по пять», — но говорил это теперь не для смеха, а точно проверял, правильно ли устроен мир. И он стал смотреть под ноги. На тени. Свою и чужие. Всегда. Он не мог ничего с этим поделать.
На Олд-Кент-роуд в тот день было пасмурно, и теней не было ни у кого. Тобиас всё равно смотрел.
— Это кто? — спросила Полли, когда мимо прохромал старый гусак.
Погонщик услышал. Он остановился — стадо прошло вперёд, и рыжая собака побежала за ним, подгоняя отставших, — и посмотрел на Полли. Потом на Тобиаса. Потом снова на Полли. Долго. Внимательно. Как смотрят деревенские старики на городских детей: с жалостью и с любопытством.
— Это Норфолк, — сказал он. — Вожак. Двенадцатый раз в Лондон идёт. Хромает, а идёт. Его никто не покупает: старый, жёсткий. А он всё равно идёт. Говорит, без него стадо заблудится.
— Говорит? — спросил Тобиас.
Погонщик почесал усы. Посмотрел на гусака, который ковылял впереди стада, не оборачиваясь.
— Бабкина присказка, — сказал он. — Я Джем Ярроу. А это Пенни, собака. Она тоже в сочельник говорит. Только ругается всё больше.
И запел — хрипло, по-норфолкски, глядя не на детей, а на гусака:
В ночь святую гусь не спит —
С тем, кто слышит, говорит.
Кто продаст его за грош —
Сам и слова не найдёшь.
Полли слушала. Тобиас — тоже. Когда Джем допел, Полли спросила:
— А куда вы их гоните, мистер Ярроу? На Лиденхолл?
Джем помолчал.
— Не на Лиденхолл, мисс, — сказал он. — Мне велели — к Батлерс-уорф. Там склад. Хозяин велел — на склад. Не на рынок.
— Почему? — спросил Тобиас.
— Не знаю, юноша, — сказал Джем. — Моё дело — гнать.
Он махнул палкой и пошёл догонять стадо. Пенни ждала его у поворота.
Тобиас и Полли посмотрели друг на друга.
— Склад, — сказал Тобиас. — Гусей — на склад. За неделю до Рождества.
— А мама говорит, гусей двадцатого покупают, — сказала Полли. — На Лиденхолле. Свежих.
Тобиас ничего не ответил. Он смотрел вслед стаду. Белая река гусей поворачивала с Олд-Кент-роуд направо — не к Лондонскому мосту, не к Сити, не к Лиденхоллу, — а на восток, к реке, к Бермондси, к складам у пристаней, где стоят большие кирпичные пакгаузы с железными дверями и с крюками для подъёма товара под крышей.
Позади всех, хромая, шёл Норфолк. На повороте он остановился. Обернулся. И посмотрел на Полли — одним глазом. Чёрным. Круглым. Старым.
Полли потом говорила, что он кивнул ей. Тобиас сказал, что гуси не кивают. Полли сказала, что этот кивнул.
* * *
Вечером того же дня Джем Ярроу загнал стадо на склад у Батлерс-уорф.
Склад был огромный — бывший пакгауз Ост-Индской компании, пустовавший с тех пор, как компанию распустили, — четыре этажа, кирпичные стены в ярд толщиной, железные двери, решётки на окнах. Мистер Гамбл снял его в октябре. Нижний этаж застелили соломой. Поставили корыта с водой. Насыпали зерна.
Девятьсот двенадцать гусей вошли в склад, гогоча, и разбрелись по соломе.
Агент мистера Гамбла — тот самый, в котелке, с бакенбардами — стоял у двери со списком и пересчитывал.
— Девятьсот двенадцать, — сказал он наконец. — Всё сходится. Мистер Ярроу, вот ваше жалованье. Три недели по двенадцать шиллингов — тридцать шесть. И пять сверху — за то, что все дошли. Хозяин доволен.
Джем взял деньги. Пересчитал. Сунул в кошелёк.
— Когда на рынок? — спросил он.
— После Нового года, — сказал агент.
Джем посмотрел на него.
— После Нового года, — повторил он. — Гусей к Рождеству гнали, а продавать — после Нового года?
— Это не ваше дело, мистер Ярроу.
— Не моё, — согласился Джем. — Моё дело — гнать. Я их пригнал. — Он помолчал. — А только гусей, сэр, на Рождество ждут. Их весь год ждут. В банках. По два пенса.
Агент ничего не ответил. Он закрыл железную дверь склада и запер её на большой замок. Ключ положил в карман.
Джем Ярроу постоял у двери. Из-за неё доносился гогот — сотни голосов, — приглушённый, как шум моря в раковине.
Потом он свистнул Пенни и пошёл к постоялому двору «Георг» на Боро-Хай-стрит, где всегда останавливался. Шёл не спеша. Думал.
Напротив «Георга», через улицу, была маленькая бакалейная лавка в два окна. В одном окне горела свеча. Джем видел, как за стеклом маленький тощий человек в очках сидит над толстой книгой в синем переплёте и что-то пишет. Медленно. Аккуратно. Как пишут люди, для которых каждая цифра — это обещание.
Джем не знал, кто это. Он не знал, что этот человек две недели назад отнёс мистеру Гамблу шестьдесят две банки с деньгами на гусей.
Если бы знал — может быть, всё было бы по-другому. А может, и нет. Джем был погонщик. Его дело было — гнать.
Интерлюдия. Синяя книга
Книга гусиного клуба мистера Обадайи Спратта была в синем переплёте, с медными уголками, с пятном от чернил на обложке, похожим на гуся, и в ней было девятнадцать лет.
Девятнадцать лет — это не цифра. Это девятнадцать декабрей. Девятнадцать январей, когда книгу открывали на новой странице и писали сверху год. Тысяча сто тридцать шесть суббот. И на каждой странице — столбик фамилий, столбик дат и столбик монет, и рядом с каждой монетой — подпись или крестик.
Я видел эту книгу. Она сохранилась. Её отдал мне много лет спустя сам мистер Спратт — уже старый, уже не бакалейщик, — и сказал: «Вот, возьмите. Тут всё. По совести-с». Я перелистал её всю. И я выпишу отсюда несколько строк — не для того, чтобы показать, сколько денег было у бедняков Саутварка (их было мало), а для того, чтобы показать, кем они были. Потому что за каждыми двумя пенсами в этой книге стоял человек. И мистер Спратт знал их всех.

