Читать книгу Гусиный клуб. Банка с надписью гусь. (Томас Нидервальд) онлайн бесплатно на Bookz
Гусиный клуб. Банка с надписью гусь.
Гусиный клуб. Банка с надписью гусь.
Оценить:

3

Полная версия:

Гусиный клуб. Банка с надписью гусь.

Томас Нидервальд

Гусиный клуб. Банка с надписью гусь.

Пролог. Норфолк, ноябрь

В Норфолке гусей растят так, как в других графствах растят детей: долго, терпеливо и с расчётом на то, что когда-нибудь они уйдут в Лондон.

Это плоская земля — Норфолк. Плоская, как стол, на который ещё не поставили угощение. Поля, луга, болота, ветряные мельницы, низкое серое небо, которое лежит на земле так близко, что, кажется, можно дотянуться рукой. Ветер с моря. Камыш. Церкви с круглыми кремнёвыми башнями. И гуси. На каждом лугу, у каждой фермы, у каждого пруда — гуси. Белые, серые, переваливаясь, гогоча. Их пасут с весны на жнивье, где они подбирают зерно, оставшееся после жатвы, и к осени они становятся толстыми, как пуховые подушки, и тяжёлыми, как мешки с мукой.

А в ноябре их гонят в Лондон.



Выгон под Норвичем: гусей прогоняют через дёготь и песок. Старый Норфолк стоит в стороне.

Так было заведено со времён, которых никто не помнит. Гусей не везли — гусей гнали. Сто с лишним миль по дорогам: из Норвича через Тетфорд, Ньюмаркет, Бишопс-Стортфорд — до самого Лондона. Три недели пути. Гусь идёт медленно: миля в час, восемь — десять миль в день. Идёт, щиплет траву на обочинах, отдыхает ночью на выгонах у постоялых дворов. А чтобы не стёрли лапы о дорогу, перед выходом их прогоняют сначала через корыто с тёплым дёгтем, а потом — через корыто с песком. Дёготь застывает, песок прилипает, и у каждого гуся на лапах получаются чёрные башмачки. Крепкие. До Лондона хватает.

Говорят, отсюда пошла поговорка «подковать гуся» — сделать невозможное. В Норфолке это делают каждую осень.

* * *

Джем Ярроу гонял гусей в Лондон сорок лет.

Он начал мальчишкой, двенадцати лет, — подпаском у старого Ярроу, своего деда, — и с тех пор не пропустил ни одной осени. Ему было шестьдесят. Он был маленький, жилистый, загорелый до черноты, с белыми усами и белыми бровями, торчащими, как камыш. На нём были смазные сапоги — высокие, тяжёлые, пропитанные дёгтем, как гусиные лапы, — и куртка из бурой шерсти, и шапка, связанная женой. В руке — длинная палка из ясеня с железным крючком на конце: зацепить отбившегося гуся за шею и вернуть в стадо. На поясе — фляжка и кошелёк. А у ноги — собака.

Собаку звали Пенни. Рыжая, лохматая, с умными карими глазами и одним висячим ухом. Она стоила, по мнению Джема, больше, чем всё стадо, и уж точно больше, чем сам Джем.

— Пенни знает дорогу, — говорил Джем. — Пенни знает гусей. Пенни знает людей. А я — только дорогу.

В ноябре тысяча восемьсот шестьдесят седьмого года Джем Ярроу собрал в Норвиче самое большое стадо в своей жизни. Девятьсот двенадцать гусей.

Он собирал их по фермам две недели. Это была не его затея. Его наняли.

* * *

Наниматель приехал в Норвич в октябре. Агент из Лондона, в котелке, с портфелем, — сухой, деловитый, с бакенбардами, — и обошёл все фермы в округе. Он скупал гусей. Не по одному, не по десятку — всех. Всех, кого фермеры готовили к Рождеству. По пять шиллингов за голову — на шиллинг больше, чем давали лондонские перекупщики обычно. Фермеры радовались. Агент записывал. Денег, однако, не давал.

— Расчёт — второго января, — говорил он. — После продажи. Мой хозяин — мистер Гарнет Гамбл, Лиденхолл-маркет, Лондон. Человек надёжный. Вот расписка.

Расписки были на хорошей бумаге, с печатью. Фермеры в Норфолке не очень-то умели читать расписки. Но печать им понравилась. И шиллинг сверху — тоже.

Джем Ярроу читать умел. Плохо, но умел. Он прочёл расписку, которую агент дал старому Тому Бакстеру из Уимондема. И поскрёб усы.

— Том, — сказал он. — Тут написано: «по реализации». Это значит — когда продаст. А если не продаст?

— Продаст, — сказал Том Бакстер. — Рождество. Гусей все едят.

— Все, — согласился Джем. — Только тут ещё написано: «по цене не ниже двенадцати шиллингов». Это зачем?

Том Бакстер не знал. Джем Ярроу тоже не знал. Но ему это не понравилось. Он сорок лет гонял гусей в Лондон, и гусь на Лиденхолле никогда не стоил двенадцать шиллингов. Семь. В плохой год — восемь. Двенадцать — это цена за двух гусей.

Он сказал об этом агенту. Агент посмотрел на него, как на гуся, который заговорил.

— Ваше дело — гнать, мистер Ярроу, — сказал агент. — Цена — дело моего хозяина. Двенадцать шиллингов в неделю жалованья, и три недели дороги. Хотите — гоните. Не хотите — найдём другого.

Джем погнал. Двенадцать шиллингов в неделю — это были хорошие деньги. А у Джема была жена, и дочь-вдова с тремя детьми, и крыша, которая текла.

* * *

Стадо выходило из Норвича восемнадцатого ноября.

Утром, на выгоне за городом, гусей прогоняли через дёготь. Это было зрелище, на которое собиралась поглазеть вся округа. Длинное корыто, в котором дымился тёплый дёготь — чёрный, густой, пахнущий смолой и лесом. За ним — второе корыто, с белым речным песком. И девятьсот двенадцать гусей, которых сгоняли к корытам Джем, двое подпасков и Пенни, — гогочущих, хлопающих крыльями, возмущённых, — и они шлёпали по дёгтю, оставляя на нём следы, и шлёпали по песку, и выходили на траву в чёрных блестящих башмачках, и тут же успокаивались, и начинали щипать траву, как будто ничего не случилось.

Все, кроме одного.

Он стоял в стороне от корыт. Старый белый гусак. Огромный — больше всех в стаде. С чёрным пятном на клюве, похожим на чернильную кляксу. И хромой: левая лапа у него была когда-то сломана и срослась криво, так что он ставил её не прямо, а боком.

Его не гнали к корытам. Его никогда не гнали. Он шёл сам.

Его звали Норфолк.

— Двенадцатый раз идёт, — сказал Джем подпаску, мальчишке лет четырнадцати, который смотрел на гусака с открытым ртом. — Двенадцатый. Ни разу не продали. Старый, жёсткий, хромой — кто такого купит? А он всё равно идёт. Впереди. Он дорогу знает лучше Пенни. Знает, где брод, где выгон, где трактирщик злой и где добрый. Без него стадо разбредётся.

— А почему у него лапа не в дёгте? — спросил мальчик.

— Не даётся, — сказал Джем. — Правую мажем — даёт. Левую — нет. Шипит. Говорит, ему так удобнее.

— Говорит? — переспросил мальчик.

Джем посмотрел на него. Потом на гусака. Гусак стоял в стороне от корыт, на одной здоровой ноге, поджав больную, и смотрел на Джема одним глазом. Чёрным, круглым, старым.

— Это бабкина присказка, — сказал Джем. — Не обращай внимания.

И запел — себе под нос, хрипло, по-норфолкски, как пел каждую осень, выходя из Норвича:

В ночь святую гусь не спит —

С тем, кто слышит, говорит.

Кто продаст его за грош —

Сам и слова не найдёшь.

Мальчик слушал. Гусак слушал тоже. Потом повернулся и захромал к дороге — на юг, на Лондон. Впереди всех.

И стадо пошло за ним.

* * *

Джем Ярроу шёл позади, с палкой, с Пенни у ноги, и думал о двенадцати шиллингах.

Он был человек простой, Джем. Гусиный погонщик. Он не понимал в торговле, в процентах, в расписках и в «реализации». Но он сорок лет ходил в Лондон и знал, что в Лондоне, за Лондонским мостом, в Саутварке, живут люди, которые копят на гуся весь год. По два пенса в неделю. В жестяных банках. Он видел эти банки. Он видел, как хозяйки приходят на Лиденхолл в сочельник, с банкой под мышкой, в праздничном чепце, с лицом, точно идут получать орден. И отсчитывают семь шиллингов. Монетку за монеткой. Медь, медь, медь. И уносят гуся, прижимая к груди, — его гуся, Джема, норфолкского, в чёрных башмачках.

Двенадцать шиллингов эти хозяйки не наберут. Никогда. Ни в одной банке в Саутварке нет двенадцати шиллингов.

Значит, гусей купят только те, у кого есть. А у кого нет — останутся без гуся. На Рождество.

Джем шёл и думал. Гусак Норфолк хромал впереди. Пенни бежала рядом, заглядывая хозяину в лицо.

— Ничего, Пенни, — сказал Джем. — Наше дело — гнать.

Пенни посмотрела на него с сомнением. Она была умнее Джема. Она это знала.

Впереди, за поворотом, лежала дорога на Лондон — сто двенадцать миль, три недели, — и девятьсот двенадцать гусей шли по ней в чёрных башмачках, гогоча, переваливаясь, щипля траву на обочинах. Они шли к Рождеству. Каждый гусь знает, зачем идёт в Лондон. Каждый — кроме одного, старого, хромого, с чёрным пятном на клюве. Он знал больше.

Часть первая. Два пенса в неделю

Чтобы не забывали, зачем мы терпим.



Марта Пиклз

Глава первая. Банка на полке

Жестяная банка с надписью «ГУСЬ» стояла на полке у Пиклзов двадцать один год, и за эти двадцать один год её снимали с полки ровно двадцать один раз — по одному разу в декабре, — не считая тех случаев, о которых в семье предпочитали не говорить.

Таких случаев было семь. Я знаю о них от самой Марты Пиклз, которая рассказала мне о них много лет спустя, когда это уже не было ни стыдно, ни больно, а только немного смешно, как бывает смешно вспоминать старые долги, которые давно отданы. В 1849 году, в холеру, банку открыли в августе — на доктора для маленького Нэда. В 1852-м — в марте, когда Джо сломал руку и три недели не мог работать. В 1855-м — на похороны его матери. В 1858-м — когда сгорела мастерская на Боро, где Джо был подмастерьем, и до новой работы пришлось жить на что-то два месяца. В 1861-м — на башмаки для близнецов, которые выросли из старых одновременно, как всё, что они делали. В 1863-м — на лекарство для Энни, которая родилась слабой. И в 1864-м — в декабре, перед Рождеством, на то, о чём рассказано в первой книге и о чём Марта не рассказала даже мне.

И каждый раз, открыв банку не в декабре, Марта на следующий же день ставила её на полку снова. Пустую. И клала в неё два пенса. И к декабрю, каким-то чудом, о котором не пишут в газетах, — в банке опять было на гуся.

— Она у меня как совесть, — говорила Марта. — Сколько ни бери из неё — к Рождеству опять полная. Если её, конечно, кормить.

* * *

Я обещал в прошлых книгах не повторять того, что уже рассказывал. Но об этой банке, и о том, как в Саутварке копят на гуся, — я должен сказать подробнее. Потому что эта книга — о ней.

Гусь на Лиденхолл-маркет в декабре стоил семь шиллингов. Это — восемьдесят четыре пенса. Чтобы собрать восемьдесят четыре пенса к Рождеству, бедной семье в Саутварке нужно было откладывать по два пенса в неделю — с первой недели января по последнюю неделю ноября. Сорок восемь недель. Девяносто шесть пенсов. Восемь шиллингов. На шиллинг больше, чем стоил гусь. Этот шиллинг шёл на изюм, на коринку, на апельсин для пудинга и на свечку.

Два пенса в неделю — это немного. Это кружка пива. Это кулёк каштанов. Это полфунта хлеба. Это одна поездка на омнибусе.

Но для прачки, которая зарабатывала шиллинг шесть пенсов в день, шесть дней в неделю, — девять шиллингов в неделю, — и которая платила из них четыре шиллинга за комнату, шиллинг четыре пенса за уголь (в мороз — вдвое), три шиллинга за хлеб для восьмерых детей, — для такой прачки два пенса в неделю были решением. Каждую субботу. Сорок восемь суббот подряд. Сорок восемь раз решить, что гусь в декабре важнее, чем кружка пива сегодня, чем кулёк каштанов детям, чем лишний кусок хлеба.

Я не знаю, как это назвать. Экономисты называют это «сбережением». Священники — «добродетелью воздержания». Марта Пиклз называла это «терпеть».

— Чтобы не забывали, — говорила она, глядя на банку, — зачем мы терпим.

И надпись на банке — «ГУСЬ», большими буквами, белой краской, — она нарисовала сама, в 1846 году, через неделю после свадьбы. Чтобы видели все.

* * *

Многие в Саутварке копили не в банку, а в «гусиный клуб».



Рынок Лиденхолл в обычный год: под стеклянной крышей — тысячи гусей по семь шиллингов.

Гусиный клуб — это когда кто-нибудь (обычно трактирщик или лавочник) собирает по два пенса с целой улицы, записывает в книгу, а в декабре покупает гусей оптом и раздаёт. Это удобнее: банку дома можно разбить, потерять, украсть, а нужда, как я уже говорил, выше любой полки, — а деньги, отданные лавочнику, не достать в трудный день, даже если очень хочется. Это как отдать ключ от погреба соседу, чтобы не таскать оттуда до весны.

Но у гусиных клубов была дурная слава.

Каждый декабрь в Лондоне находился трактирщик, который за неделю до Рождества исчезал. Вместе с книгой, гусями, деньгами и, как правило, с барменшей. И вся улица шла смотреть на запертую дверь трактира, как ходят смотреть на пожарище. «Таймс» каждый год печатал заметку об этом — две-три строчки мелким шрифтом, между объявлением о пропавшей собаке и расписанием пароходов. «Гусиный клуб на Уайтчепел-роуд, 47 членов. Казначей скрылся». Лондон читал, качал головой и забывал.

Марта Пиклз в гусиные клубы не верила. Двадцать лет. «Банка никуда не уезжает», — говорила она.

Но в декабре 1867 года она отнесла банку в клуб.

И об этом — вся эта книга.

* * *

Том Пиклз, четырнадцати лет, в ту зиму работал у дяди.

Это была не работа, а, как говорил дядя Тим, учёба. Инспектор Скотленд-Ярда Тимоти Хаунд, брат Марты, сорока одного года, взял племянника к себе «на побегушки» ещё прошлой осенью — отнести бумагу, сбегать за кебом, постоять у двери, послушать, что говорят на улице. Платил шиллинг в неделю из своего кармана. А после истории с Риджентс-парком — после того как Том вытащил из полыньи двоих детей на отцовской лестнице, — дядя Тим стал платить два шиллинга и брать Тома с собой не только «постоять у двери», но и «посмотреть, как я работаю».

— Глаза, Том, — говорил дядя Тим. — Сначала глаза. Потом уши. Потом голова. А рот — в самую последнюю очередь.

Том смотрел. Слушал. Думал. И молчал. Это давалось ему труднее всего, потому что Том Пиклз был мальчик прямой и привык говорить то, что думает. Но он учился.

Ему было четырнадцать. Он вырос за год — вытянулся, как тополь, на полголовы обогнал Кристофера и почти догнал отца. Голос у него ломался — то басил, то давал петуха, и Полли смеялась. Веснушки побледнели. Белая прядь надо лбом осталась. И шрам поперёк правой ладони. И красный шарф, длинный, вязаный, — тот самый, — который прошлой зимой он отдал Тобиасу Куперу и который Тобиас потом принёс назад, выстиранный миссис Лок и заштопанный в трёх местах.

Том носил кепку, как раньше. Но иногда, когда думал, что никто не видит, — пробовал надеть дядин котелок. И смотрел на себя в медный самовар у Дадли. И отворачивался, покраснев.

Он хотел быть сыщиком. Он ещё никому этого не говорил. Даже Кристоферу. Но дядя Тим, кажется, знал.

* * *

А Полли Пиклз в ту зиму было десять лет.

Она не ела сладкого — три года. Она носила красный капор — новый, связанный мамой за три вечера в январе, взамен того, что Полли подарила замёрзшему зазывале на льду Темзы. И она, кажется, стала в семье Пиклзов — и в маленькой компании, которая собиралась вокруг Тома, Кристофера и Тобиаса, — кем-то вроде совести. Не той, что ворчит. А той, что смотрит. Серьёзными голубыми глазами, которые заранее прощали мир за то, что он сейчас скажет что-нибудь не то.

Когда мама в конце ноября сказала, что отнесёт банку мистеру Спратту, — Полли посмотрела на неё именно так.

— Мам, — сказала она. — А банка никуда не уезжает.

— Знаю, — сказала Марта. — Банка не уезжает. А мистер Спратт — тоже не уедет. Он честный. Его весь Саутварк знает девятнадцать лет. А на шиллинг дешевле — это изюм, Полли. Это апельсины. Это тебе новые ленты на капор.

— Мне не надо лент, — сказала Полли.

— Знаю, — сказала Марта и погладила её по голове. — Тебе ничего не надо. Ты у меня такая. А мне — надо. Мне хоть раз в жизни хочется, чтобы на Рождество было и гусь, и изюм, и апельсины, и ленты. Хоть раз. Понимаешь?

Полли понимала. Она ничего не сказала.

Но, когда первого декабря мама сняла банку с полки и понесла её на Боро-Хай-стрит, двумя руками, прижимая к груди, как младенца, — Полли пошла с ней. И стояла рядом в очереди. И смотрела, как маленький тощий человек в очках и нарукавниках пересчитывает мамины монеты и записывает их в книгу в синем переплёте.

И Полли, сама не зная почему, запомнила, какая это была книга. Синяя. С медными уголками. С пятном от чернил на обложке, похожим на гуся.

Глава вторая. По совести-с

Мистер Обадайя Спратт, бакалейщик с Боро-Хай-стрит, был самым честным человеком в Саутварке, и это было его несчастьем.

Не в том смысле, в каком честность бывает несчастьем для людей, которых за неё бьют, — Спратта никто не бил. А в том смысле, в каком несчастьем бывает близорукость для того, кто идёт по краю обрыва. Мистер Спратт был честен настолько, что не мог представить себе, что кто-нибудь другой может быть нечестен. Он видел мир, как видят его дети и святые, — сквозь очки собственной совести, — и всё в этом мире казалось ему таким же честным, как он сам. Он отпускал в долг каждому, кто просил. Он верил каждому слову. Он никогда не пересчитывал сдачу. И каждый год, в конце декабря, он сидел над своими книгами, сводя дебет с кредитом, и удивлялся, почему у него опять убыток.

— По совести-с, — говорил он, разводя руками. — Всё по совести-с. А денег нет.

Ему было пятьдесят пять лет. Он был маленький, тощий, сутулый, похожий на карандаш, который долго точили, — с узкими плечами, длинной шеей и острым носом. Очки в стальной оправе он носил на самом кончике носа и смотрел поверх них — так, что казалось, будто он всё время чему-то удивляется. На нём были чёрный сюртук, вытертый на локтях до блеска, белые нарукавники и холщовый фартук; за ухом — перо, на пальцах — чернила. Он говорил тихо и вежливо, с «-с» на конце каждого второго слова, как говорили приказчики во времена его молодости, — «да-с», «нет-с», «извольте-с», «по совести-с», — и кланялся покупателям так, будто каждый из них был по меньшей мере олдерменом.

Лавка у него была маленькая, тёмная, в два окна, на Боро-Хай-стрит, напротив постоялого двора «Георг», — и торговал он в ней всем, чем торгует бакалейщик: чаем, сахаром, кофе, мукой, крупами, изюмом, свечами, мылом, спичками, табаком, патокой и солью. Чай он брал у Дадли на Истчипе — Хорас Дадли уважал его, хотя и считал, что Спратт разорится к пятидесяти, — и уже пять лет удивлялся, что Спратт не разорился.

Спратт был вдовец. Жена его, Эмили, умерла в 1858 году, от той же холеры, что прошлась по Саутварку в сорок девятом и вернулась в пятьдесят восьмом, как возвращается в свой дом старый жилец. Детей у них не было. Был племянник — сын покойного брата, Лайонел, двадцати четырёх лет, — который жил у Спратта и числился приказчиком. О Лайонеле речь пойдёт позже.

* * *

Гусиный клуб Спратт вёл девятнадцать лет.

Он начал его в 1848 году — при жене, по её просьбе. Эмили Спратт была из Бермондси, из бедной семьи, и знала, что такое копить на гуся в банке. «Обадайя, — сказала она ему однажды, в ноябре, — давай возьмём у соседей по два пенса. Ты честный. Тебе поверят. А то они всё в трактиры несут, к Клеггу, а Клегг — сам знаешь».

Спратт знал. Мистер Клегг, хозяин трактира «Три бочки» на Юнион-стрит, вёл гусиный клуб уже десять лет — и каждый год гуси у Клегга оказывались на фунт легче, чем обещано, а пиво, которое члены клуба по правилам должны были выпить у Клегга на шесть пенсов в неделю «для поддержания клуба», — на четверть разбавленным. Никто не жаловался. Других клубов в округе не было.

Спратт открыл свой. Без пива. Без «поддержания». Два пенса в неделю — и всё. Он завёл книгу в синем переплёте с медными уголками, купленную у переплётчика на Ладгейт-хилле за четыре шиллинга, и записывал в неё каждый взнос. Каждый пенни. С датой и подписью — или крестиком, если хозяйка не умела писать.

В первый год у него было девять членов. Через пять лет — двадцать шесть. Через десять — сорок. В 1867-м — шестьдесят две семьи. Половина из них ушла от Клегга. Клегг не простил.

Каждый декабрь, двадцатого числа, Спратт шёл на Лиденхолл и покупал гусей. По одному. У разных торговцев. Торговался — плохо, неумело, краснея, — и платил по семь шиллингов, а иногда и по семь с половиной, потому что не умел сбить цену. И двадцать третьего раздавал. Каждой хозяйке — гуся и сдачу. Если сдачи не было — доплачивал сам. Из своего кармана. Об этом знала только Эмили. После её смерти — никто.

Девятнадцать лет — ни одной жалобы. Ни одного пропавшего пенни. Ни одного разбавленного гуся.

* * *

В ноябре 1867 года мистер Спратт придумал.

Это была, как он сам потом говорил, единственная деловая мысль, пришедшая ему в голову за пятьдесят пять лет. И она его погубила. Так бывает с честными людьми, которые однажды решают стать умными: ум приходит к ним без привычки, как вино к трезвеннику, и бьёт в голову с первого глотка.

Мысль была такая.

Если покупать гусей по одному, у разных торговцев, — гусь стоит семь шиллингов. А если пойти к оптовику — к тому, кто привозит гусей из Норфолка целыми стадами и продаёт их перекупщикам на Лиденхолле, — и купить у него шестьдесят два гуся разом, — то гусь будет стоить шесть. Оптовая цена. Это знают все торговцы. Спратт узнал об этом в октябре — от Хораса Дадли, который рассказал ему, как покупает чай «ящиками, а не фунтами».

Шиллинг разницы на каждом гусе. Шестьдесят два шиллинга. Три фунта два шиллинга. Это изюм для шестидесяти двух семей. Это апельсины. Это ленты на капоры.

Но для оптовой покупки нужны были деньги сразу. Не двадцатого декабря, когда оптовики уже распродали стада перекупщикам, — а в начале месяца, когда гуси ещё в пути. Задаток. А деньги клуба лежали не у Спратта — Спратт был слишком честен, чтобы держать чужие деньги у себя в лавке, где их мог взять Лайонел, — а у хозяек. В банках. Он записывал взносы в книгу, а монеты хозяйки по-прежнему клали в банки на своих полках — «чтобы видели». Так было заведено с Эмили. Книга — у Спратта, банки — дома.

Поэтому Спратт сказал хозяйкам:

— Дамы-с. Принесите мне банки. Все-с. Первого декабря. Я пойду к оптовику и куплю шестьдесят два гуся по шесть шиллингов. А в сочельник вы их получите-с. Со сдачей. По совести-с.

И хозяйки принесли.

Шестьдесят две банки. Жестяные, глиняные, стеклянные. С надписями и без. «ГУСЬ» — у Пиклзов. «Гусь Смитов» — у Смитов с Тэббард-стрит. «На Рождество» — у вдовы Тёрнер. «Не трогать!!» — с двумя восклицательными знаками — у миссис Мэй, у которой муж пил. «Мамина» — у сирот Хокинсов, которые копили на гуся сами, без матери, умершей весной, потому что она начала копить, и они решили докопить за неё.



Первого декабря у лавки мистера Спратта стояла очередь: шестьдесят две хозяйки с банками.

Спратт пересчитал каждую банку. Записал в синюю книгу. Сложил монеты в большой холщовый мешок, а банки — пустые — вернул хозяйкам. Нет. Это было бы разумно. Это сделал бы умный человек.

Спратт сделал иначе. Он сложил в мешок банки — целиком, с монетами. Потому что хозяйки просили. «Мистер Спратт, отдайте гуся вместе с банкой. Чтобы банка сама гуся принесла». Это было суеверие, конечно. Саутваркское суеверие: банка, в которой копили на гуся, должна вернуться на полку вместе с гусем, иначе на следующий год не накопишь. Спратт уважал суеверия. Он был честен даже с ними.

Шестьдесят две банки. Двадцать фунтов двенадцать шиллингов шесть пенсов.

— По совести-с, — сказал мистер Спратт, завязывая мешок.

И понёс его на Лиденхолл. К мистеру Гарнету Гамблу. К самому крупному оптовику рынка, у которого, как говорили, в этом году будет больше гусей, чем у всех остальных вместе взятых.

Это была правда. У мистера Гамбла в этом году было больше гусей, чем у всех остальных.

Потому что у остальных их не было вовсе.

Интерлюдия. Двенадцать дорог

Норфолк родился весной тысяча восемьсот пятьдесят пятого года на ферме старого Тома Бакстера под Уимондемом, в гнезде под ивой у пруда, и с первого дня всё делал не так, как другие гусята.

Другие гусята, вылупившись, шли за матерью. Норфолк — за матерью тоже, но всегда немного в стороне, на шаг впереди или на шаг сбоку, — как будто проверял, правильно ли она идёт. Другие гусята ели то, что ели все. Норфолк сначала смотрел, что едят другие, а потом шёл туда, где этого не было, — и находил что-нибудь получше. Другие гусята боялись собаки. Норфолк подошёл к собаке, посмотрел на неё одним глазом и зашипел. Собака ушла.

— Этот — вожак, — сказал старый Том Бакстер в первое же лето. — Таких одного на сотню бывает. Его в Лондон не продавать. Его — водить.

Так и вышло.

* * *

bannerbanner