скачать книгу бесплатно
Яма
Елена Тодорова
Аморальные #3
Скромная девочка с самыми неправильными манерами. Неправильный парень с самыми нескромными возможностями. Он ей на половину друг, а на другую половину… кто?
Они разделили год жизни. А потом одно неверное решение привело к катастрофе, которая выжгла между ними непреодолимую пропасть.
Фон поблек, живые звуки утихли, чувства застыли, почва исчезла. Ничего не осталось.
Яма. А там и девятый вал.
Яма
Елена Тодорова
1
Сентябрь, 2011 г.
– Ну, не лежит у меня душа к стройке, – умышленно преуменьшил статус отцовской компании. – Не хочу этим заниматься. Как тебе еще сказать?
– Душа не лежит? Душа? – язвительно уточнил Николай Иванович. – Какие мы нежные! А на крутых тачках ездить – душа лежит? Или ты думаешь, деньги из воздуха делаются? Жить на что-то нужно! А жить ты у нас привык на очень широкую ногу, – закончил свою речь с жестким нажимом.
В гостиной повисла звенящая тишина.
Серега молча отвернулся к окну. Знал, нужно просто перетерпеть нравственные проповеди в неподражаемом исполнении отца.
Очередное осеннее обострение.
Который год ко дню рождению сына Николай Иванович Градский, выражаясь его же словами, пытался сделать из него человека. Нестерпимое желание похвастаться отпрыском на торжественном сборище придавало обычным монологам отца эмоций и сил. Как же! Уважаемые люди станут интересоваться, чем Сергей занимается, а на это требовался достойный ответ.
Того, что он учится в «мамкином» универе, становилось недостаточно. Это на первом курсе хватило фразы: «Серега не бездельник. Серега студент». Уже со второго начались советы и требования пересмотреть уклад своей бессмысленной жизни.
– Как-никак, я тебе все готовое даю! Бери и пользуйся, – продолжал отец уже тише, выверено спокойным тоном. – Четвертый курс. Пора вникать в дела, хоть понемногу.
По идее, на нервы должно давить не меньше привычного отцовского крика. Точить, как вода камень.
Точило ли?
Серега пытался и не мог найти внутри себя хоть какой-то отклик.
Ничего.
– Пап, спасибо. Только я сам решу, чем хочу заниматься, – уперто произнес, глядя отцу в глаза.
И Николая Ивановича понесло. Дернув удавку галстука вниз, заорал на всю гостиную.
– Чем это? По бабам таскаться? – лицо красными пятнами пошло. – В этом ты преуспел! К этому у тебя душа лежит! Потаскун, твою мать! Может, тебе еще платить за это станут? Ты спроси!
– Почему сразу по бабам? – негромко откликнулся «потаскун».
– А ты думаешь о чем-нибудь, кроме этого? Плаванье – забросил, каратэ – забросил…
– Ну, ты еще припомни бальные танцы во втором классе.
– Умничай, юмори… Давай! Я на тебя через пару лет посмотрю! Интересно, какую песенку ты запоешь…
В гостиную с невозмутимым видом вплыла габаритная краснощекая женщина. Зинаида Викторовна – любимая кухарка отца и по совместительству управляющая остальным домашним персоналом. Поставив на низкий столик разнос с кофейником и вычурными голландскими «черепками», она скупо улыбнулась на благодарность хозяина и так же тихо, ни разу не взглянув на Сергея, покинула поле боя.
– По каратэ ведь уже КМСа[1] получил. Плаванье тоже отлично шло. Превосходно. И главное, тебе же нравилось! Для здоровья – хорошо. Что ж тебя затащило-то на кривую дорожку?
– Надоело, – вяло отозвался отпрыск, наблюдая за тем, как отец помешивает кофе.
– Надоело! А по девкам таскаться тебе еще не надоело? Ты там мозолей не натер?
– Бать… – закатив глаза, тяжело выдохнул и скрестил руки на груди.
А в голове как будто часовой механизм запустился. Не нервничал, только строил предположения, сколько еще продлится этот нравственный суд.
– Не погнушался даже с этой тридцатилетней профурсеткой… Мать ее за ногу!
– Почему ты чуть что, к ней разговор сводишь? Год прошел.
– А меня, может, это до сих пор возмущает! Тебе не стыдно ее мужу в глаза смотреть? А мне вот стыдно! Хоть сквозь землю провались… Я в окно, если вижу, что Ракитин выезжает или заезжает – жду, пока отъедет.
– Придумаешь тоже… Ждешь…
– Вот жду! – проорал отец, и глаза его странно заблестели. – Ой, Господи… – безнадежно то ли выдохнул, то ли простонал. – Убить тебя мало, – добавил в сердцах и рубанул рукой воздух. – Я не понимаю, у тебя какая-то болезнь? Как это называется? Может, тебя обследовать? На опыты сдать… – отхлебнув кофе, уставился на сына нарочито задумчивым взглядом.
А тому – хоть бы хны!
Молчал, выдерживая отцовский гнев со скотским безразличием.
– Мало того, что бухаешь день через день, так еще и шаркаешься со всеми, без разбора! – продолжал психовать Николай Иванович.
На что Серега вынужденно пробурчал:
– Можно подумать, ты сам в ЗАГС непорочным шлангом шел.
Выразился, конечно, вульгарно. Но с отцом лучше так, чем в молчанку. Не получая живой реакции, тот бесился сильнее всего.
– Не шлангом. Но, знаешь ли, на двенадцать лет себя старше… Таких я точно не трогал. Даже не смотрел в их сторону.
– Да блин, я у нее паспорт, что ли, спросить должен был?
– А то, что у нее муж и ребенок-школьник, тебе, дурень, ни о чем не намекнуло?
Сергей неопределенно двинул плечами.
– Без разницы. Я хотел ее, и все.
– Все? Вы только поглядите на этого паскудника! У меня уже слов нет! Захотел он, – яро возмутился Николай Иванович. Даже чашку с кофе назад на разнос опустил. Замахал руками, бурно жестикулируя. – Думаешь, в жизни позволительно брать все, что хочется? Какие-то принципы должны быть! Рамки! А ты просто, я не знаю, моральный урод, получается.
Эти слова из отцовских уст должны были звучать страшно обидно, но Сергею и тут как-то пофигу было. Скорее бы только оставил в покое. Не понимал он, что отец срывается на крик не из вредности. Не осознавал природы человеческих переживаний. А уж родительских, когда сердце сжимается и кровью обливается от одной мысли, что с ребенком не все благополучно… Нет, не осязал Серега подобных чувств.
Запал Николая Ивановича, и правда, вскоре поутих.
Изо дня в день ведь наблюдал непробиваемый пофигизм сына. Предполагал, что все слова и доводы для него пустые. Понимал это… А все равно пытался как-то надавить, насильно задать правильный настрой.
Тщетно.
В эмоциональном плане у Сергея с раннего детства наблюдались проблемы. Сначала Николай Иванович радовался, что сын у него спокойный и уравновешенный: не плачет попусту, терпеливо выполняет задания, которые ему поручают, на родительские запреты реагирует адекватно, если кто-то из других детей истерически требует какую-то игрушку – молча отдает.
– Настоящий мужик, – горделиво хвастался отец.
Но со временем стал замечать: сын совсем безразличный, что во многих ситуациях выглядело ненормально. Ни Валентина Алексеевна – мать Сергея, ни уж тем более сам Николай Иванович эмоциональной деструкцией не страдали. Да и их старший ребенок, дочь Алеся, росла шумной и живой натурой.
Они пытались бороться с Серегиным пофигизмом. Перво-наперво делились теми эмоциями, которые чувствовали сами в той или иной ситуации. Без конца поясняли мотивы своих поступков. Ходили всей семьей к психологу. Когда та совершенно уверенно заявила, что у Сергея нет никаких патологических отклонений, Николай Иванович негодовал. Обвинив врача в профнепригодности, грозился подать жалобу и привлечь к дисциплинарной ответственности. Он действительно собирался это сделать. Вот только задор и шанс на успех пропали, когда еще два частных специалиста подтвердили поставленный диагноз.
Градский оставил отпрыска в покое, но порой отрешенность и черствость того вызывали непреодолимое желание биться головой о стену.
Серега вырос абсолютно и бескомпромиссно непрошибаемым. Никто и ничего не способно было его взволновать. Не потому, что он обладал высоким уровнем внутреннего контроля. По мнению Николая Ивановича, проблема состояла в том, что у Сергея напрочь отсутствовали эмоции. Он оставался равнодушным к любым событиям и ситуациям.
«Врожденный дефект, не иначе», – продолжал настаивать отец.
И тут уже, видимо, никакими мантрами и внушениями не поможешь. Хоть подростковый психиатр и утверждала, что изменения в лимбической системе возможны с возрастом и в случае Сергея даже ожидаемы.
– У меня сил на тебя не осталось, – глухо пробормотал Николай Иванович и скрылся в дверях домашнего кабинета.
Уже на выходе из гостиной Града перехватила мать. Зарядила о каком-то преподе, которого он якобы чуть не передавил утром на парковке.
– Да что вы ко мне прицепились? Что я вам сделал? – вырвалось невольно грубо. Не потому, что ощущал гнев или раздражение. Иногда просто так получалось, что оттенял свой голос не теми чувствами, которые нужно было показать. – Никого я не давил. А если ты о старике-очкарике, так он сам выперся на проезжую часть. Чумной какой-то… Уже гробовую доску за спиной тащит, а все равно лезет на работу.
– Сережа! Как ты смеешь так выражаться? – задохнулась возмущениями Валентина Алексеевна. – Немедленно прекрати! Степан Мирославович – замечательнейший человек! Исключительный. В наше тяжелое время именно такие «единицы» остро требуются науке, – подсела на любимого конька. – И вообще, даже если он не прав, уступи. Имей уважение к пожилому человеку.
– С какой стати? Ты сама всегда говоришь: правила одни для всех.
– Существуют исключения, Сережик, – заявила настойчиво, будто ему пять лет и он способен без возражений проглотить все это фуфло. – Ты сам должен понимать. Возраст нужно уважать.
– Тебя зомбировали еще в школе, вот это я понимаю. В ваше время почти всех так растили. Некоторым и с годами… – чуть не сказал «ума не прибавилось». Сдержался. – А потом жалуешься отцу, что тобой эти «возрастные» на работе помыкают.
– Что? Я не жалуюсь… – попыталась возразить мать и запнулась.
– Ладно. Твое дело. Только не надо еще и из меня лепить «терпилу» по своим совковым нормам. Сейчас мир другой. Тот, кто прогнулся – лох, а не мудрец.
Схватив олимпийку и ключи от машины, решительно двинулся на выход.
– Сережа… – мать, конечно же, поплелась следом.
Когда он впопыхах столкнул с тумбочки вазу со свежими оранжевыми георгинами, лишь порывисто прижала ладонь к губам.
– Ой, Сережик....
Хоть сын так и не обернулся, все равно пролепетала вслед:
– Будь осторожен.
[1] КМС – кандидат в мастера спорта
2
Звучавшая в помещении музыкальная композиция больше походила на непрекращающийся низкий гул. Самое начало вечера, а некоторых уже вовсю таскало по залу и нещадно полоскало в уборных. Обыкновенное дело для начала учебного года.
Безжалостная молодость – так много желаний и так мало ума. Сплошное «хочу»: требовательное и слепое.
В клоповнике Карпа не спрашивали паспорта. Собирались и совсем зеленые вчерашние школьники, и старшекурсники ВУЗов, и даже загульные женатики. На самом деле, дом Максима Карпова являлся большим и добротным особняком. Кроме того, находился в его полном распоряжении, с тех пор, как старик Карпова во второй раз женился, а новая жена предпочла жить в черте города. «Клоповником» дом нарек отец Градского, мол, собирается там всякая шушваль. Так и вошло в обиход среди той же шушвали.
Град заявился уже под градусом. Не пьяный. Но прям хорошо навеселе.
– Ой, Серега! Привет, – счастливо пискнула Наташка Смирнова, едва завидев парня. – Думала, ты… вы уже не придете, – с куда меньшим воодушевлением заметила нескольких других сокурсников. – Привет.
Градский мазнул хмельным взглядом по гарцевавшей в потемках толпе. Внимание привлекла рыжеволосая девушка с выразительными пышными формами. Благодаря алкоголю, интерес разыгрался молниеносно. Кровь в жилах загудела, низ живота налился приятной тяжестью. После домашних разборок Серегу, используя терминологию матери, как нельзя сильно тянуло на грех. Что-то себе доказывал? Нет. Элементарнее и примитивнее, секс являлся самым простым и быстрым способом почувствовать себя хорошо.
Но тут Смирнову вдруг бес попутал. Не дала отойти, схватив за локоть, зачем-то повисла на нем, словно без упора не могла стоять.
Смерив девушку раздраженным взором, бесцеремонно высвободился из ее захвата. Наташку проняло: краснея, поджала обиженно губы.
Градскому и тут, конечно, диагонально. Сама виновата.
Смирнова становилась незаменимой, когда ему очень срочно приспичит. Бывало, бухали толпой, Наташка и еще две девчонки, Нина и Дашка, падали на хвост, ну и, как водится, развезло, потянуло на плотскую любовь, а Смирнова под рукой. В остальное время она его не интересовала.
Серегу, в принципе, никто не интересовал в традиционном смысле этого слова. Чаще всего именно под воздействием алкоголя возникало зверское сексуальное возбуждение. Тр*хаться, в силу какого-то дурного чувства нетерпеливости, хотелось сию секунду.
Случалось, что на следующий день Град свою «ночную подругу» не узнавал. Не здороваясь, проходил мимо, чем заработал репутацию бездушного мерзавца. Хоть это и являлось очень близко к правде, все же поступал он подобным образом не намеренно.
– Глянь, – со смехом проговорил Карп, указывая рукой через зал. – Какая у Быка рожа потухшая. Дашка снова за что-то его песочит.
Проследив в нужном направлении, Сергей напоролся взглядом на уже знакомую ситуацию. Лицо и губы девушки двигались, выражая крайнее недовольство, в то время как Быков, втянув голову в плечи, пытался ей что-то возражать в свое оправдание.
– Ты эту рыжую знаешь? – спросил у Макса, пренебрегая непрущей его темой.
– Какую? А-а… Так это ж Мореходова с нашего потока. Ты, блин, что, ее раньше не видел?
– Не видел.
– Ты даешь, Град, – протянул недоверчиво. – Три года проучились на одной специальности. В прошлом году у нас физ-ра вместе с их группой проходила. Она всегда бежала последней, и с ней еще такая тощая шпала с вечно недовольной мордой…
Серега глянул на него, как на ненормального.