Огненное наследие

Тина Рейвен

Огненное наследие

Предупреждение

Дорогие читатели!

Эта книга – вторая в цикле. Перед прочтением настоятельно рекомендую ознакомиться с первой частью – «Алое Наследие», поскольку здесь будут упоминаться сцены и действия героев из предыдущей истории. Это необходимо для того, чтобы вы смогли собрать цельную картину и получить ответы на вопросы, которые могут возникнуть.

Данная книга содержит сцены, в которых упоминаются алкоголь и курение. Мы не пропагандируем и не поощряем подобные действия – помните, что они могут нанести вред вашему здоровью.

Также в тексте присутствуют эпизоды, связанные с насилием, кровью и пытками, которые могут оказаться тяжёлыми для восприятия чувствительных читателей.

Все описанные события и действия являются художественным вымыслом. Их цель – раскрытие мира мафии, а также характеров и мотиваций героев.

Будьте внимательны к своему эмоциональному состоянию. Читайте осознанно.

Пролог

Элиана

Я хожу кругами по тесной ванной, как зверь, который ранил сам себя и теперь не понимает, куда бежать. Плитка давит на виски, воздух стоит тяжёлый, в нём пахнет мылом и страхом, таким густым, что им можно дышать вместо кислорода.

Подхожу к раковине и снова отступаю, будто этот белый прямоугольник решит мою судьбу. Сердце так высоко, что кажется, оно вот-вот прорвёт кожу. Руки дрожат настолько сильно, что пальцы едва слушаются. Ужасно, что я могу отдавать приказы десяткам вооружённых людей, но не могу заставить себя сделать шаг вперёд.

Проходит несколько мучительных минут. Время тянется, как рваная нить. Я сама не замечаю, как начинаю перебирать пальцами тонкую картонную коробочку. Потом извлекаю пластик, блестящий, безобидный, будто игрушечный.

Всё просто. Две полоски или одна. Ужас в том, что жизнь иногда сворачивается в такие простые формулы.

Я делаю тест. Задерживаю дыхание. Переворачиваю.

Две яркие полоски.

Мир проваливается.

Ноги подкашиваются, и я оседаю прямо на холодный кафельный пол. Холод пробивает бедра, поясницу, позвоночник, но я будто не чувствую тела. Оно стало чужим и не только из-за беременности. Всё, что я знала о себе, отступает в тень.

Рэймон.

Его имя ударяет, как открытая ладонь. Мы никогда не предохранялись. Я всегда делала вид, что это пустяк. Что пронесёт. Что я сильнее последствий. А теперь они смотрят на меня двумя ровными красными чертами.

В груди нарастает истерика.

Что я наделала? Как я могла так глупо надеяться?

Сколько сигарет я выкурила за последние недели? Сколько раз прикладывала ко рту стакан, думая только о тишине внутри? Сколько раз ненавидела своё тело за слабость?

Страх обжигает сильнее дыма, и вместе с ним приходит удушающая вина, не отпускающая ни на вдох, ни на выдох.

Я вспоминаю похороны Рэймона. Ту тошноту. Тот ком в горле. Я списывала на стресс, на нервное истощение, на… да на что угодно.

Как же я была слепа.

Закрываю глаза и кладу ладони на живот. Он ещё плоский, под пальцами лишь кожа, мышцы и что-то крошечное, так пугающе хрупкое.

– Пусть с тобой всё будет хорошо… пожалуйста, – шепчу в пустоту, боясь даже поднять голос. – Пожалуйста… держись.

Горло перехватывает, слёзы текут сами. Вытираю их тыльной стороной ладони, но они появляются снова.

Я должна сказать. Должна рассказать Сантьяго, он-то уж точно найдет нужные слова в этой ситуации.

Слабые ноги несут меня по лестнице. Каждый шаг гулко отдаётся в голове, как удары по пустому залу. Хватаюсь за перила, переступая по несколько ступеней за раз, пока перед лицом не оказывается темная дверь. Толкнув ее, оказываюсь в тихом пространстве, где вижу мужчину, что сидит, склонившись над бумагами. Спокойный, уверенный, собранный. Как всегда. Как противоположность всему, что творится во мне. Он поднимает голову, и я вижу, он считывает мой ужас с первого взгляда.

– Что случилось, Эли? – голос мягкий, но внимательный, как будто он держит меня одной интонацией, чтобы я не распалась на куски.

Подхожу ближе, кладя тест на стол. Его взгляд падает на две полоски.

– Я… беременна, – выдыхаю, стараясь сохранять спокойствие и не поддаваться панике.

Сантьяго на секунду замирает. Его лицо, маска спокойствия, но я вижу, как вздрагивают мышцы на скулах. Глаза чуть расширяются, но он пытается держать себя, как держался перед вооружёнными врагами.

– Это ребёнок… – Санти подбирает слова, будто боится ранить, – Рэймона?

– Да.

Его пальцы сжимаются на столешнице так, что костяшки белеют.

Он не говорит. Он не дышит.

И это молчание описывает всю ситуацию. Он так же, как и я, не знает, как быть.

Сердце бьётся так быстро, что кажется, оно пытается вырваться. В голове мелькают обрывки мыслей:

Что скажут люди из других семей? Не станут ли шептаться за спиной?

Как я смогу любить ребёнка, в котором так много от того, кого я потеряла? Смогу ли я стать ему хорошей матерью? Примут ли его, когда прийдет время занять мое место?

Я обхватываю себя руками, как будто пытаюсь удержать собственные рёбра, чтобы не развалиться.

– Я не знаю, что делать, Сантьяго… – голос едва слышный. – Они не примут его. Это все так сложно…

Смотрю, как он медленно поднимается со своего места и, обойдя, протягивает руки к плечам, а затем прижимает к себе в объятия.

– Элиана, – произносит он тихо, но твёрдо. – Мы что-нибудь придумаем.

Санти смотрит прямо в мои глаза, будто пытается удержать меня на поверхности.

– Ты не одна. Этот ребенок не будет проблемой, а лишь станет твоей силой. Мы справимся как-нибудь.

И все что я могу, это просто поверить в эти слова и надеяться на лучшее.

Глава 1

Рэй

7 лет

Я сижу у запасной двери, поджав колени к груди. Она чуть приоткрыта, и сквозь щель видно свет из кабинета. Знаю, что мама не любит, когда я подслушиваю, но удержаться невозможно. Там, за столом, сидит она и ещё несколько мужчин – боссы, как я слышал, их называют. Говорят тихо, но у меня уши острые, поэтому улавливаю каждое слово.

Они обсуждают взрослые, страшные дела, связанные с мафией. Слова «контроль», «поставки», «сделка» мелькают то тут, то там. Я не всё понимаю, но Сантьяго говорит, это важные переговоры.

Вдруг один из мужчин говорит:

– Элиана, мы знаем, что у вас есть сын.

Моё сердце подпрыгивает.

Они про меня!

Мамин голос ровный, холодный:

– Да. И какое это имеет отношение к нашей сделке?

– А кто отец? – вмешивается другой, и в его голосе слышно любопытство, почти издёвка.

Я замираю. Мне хочется закричать, что им до этого никакого дела, но только сильнее прижимаюсь к двери.

Мама отвечает жёстко:

– Это явно не ваше дело.

Они начинают гудеть, как осиное гнездо. Один из них усмехается:

– Вы же понимаете, мальчишку вряд ли примут. Вам стоит задуматься… Выйти замуж, родить нормального ребёнка.

Громкий стук заставляет меня вздрогнуть. Не выдерживаю и осторожно заглядываю в щель. Мама ударила по столу.

Она стоит прямая и злая, глаза сверкают.

– Мой ребёнок полноправный наследник фамилии Вальдес! – её голос звенит, как сталь. – И можете всем передать, куда они могут засунуть своё мнение и свои предрассудки!

В кабинете наступает тишина. Мужчины растерянно переглядываются, явно не ожидая такой реакции, а мама делает шаг вперёд и, указывая на дверь, бросает:

– Вон. Пошли вон отсюда!

И никто не смеет возразить.

Я знаю: у меня самая сильная мама на свете.

Когда за мужчинами захлопнулась дверь, в кабинете воцарилась тишина. Мама опустилась в кресло, медленно, словно вдруг ослабли силы, и закрыла лицо ладонями. На секунду она показалась мне совсем другой, не той грозной женщиной, которая только что гремела голосом и била по столу, а хрупкой, уставшей, одинокой.

Я прижался к косяку, колебался, но сердце само толкнуло меня вперёд, поэтому шагнул в комнату.

Мама услышала шорох, подняла голову, и в ту же секунду её глаза засветились. Теплая улыбка расплылась по лицу.

– Моя радость… Иди скорее к маме.

Я бросился к ней, и она крепко обняла меня, усадив на колени за огромный стол, за которым ещё минуту назад вершились взрослые дела и спорились судьбы. Но сейчас он казался просто декорацией. Главное были её руки, её дыхание у моего виска, её сердце, бьющееся рядом.

Мама провела ладонью по столешнице и, глядя на меня серьёзно, сказала:

– Когда-нибудь, Рэй, это место станет твоим. Ты займёшь его, место главы семьи.

Я вскинул голову, глаза мои расширились.

– А как же ты?

Она тихо рассмеялась, как смеются только самые близкие, и бережно убрала прядь волос с моего лица.

– Я всегда буду с тобой. Всегда. И никому не позволю сказать ни слова против тебя.

Я прижался к ней крепче, вдыхая запах. В тот момент понимая: в её объятиях я защищён от всего мира. И что бы ни ждало впереди, её любовь всегда будет моим щитом.

Дверь вдруг заскрипела, и в кабинет вошёл Сантьяго. Он остановился на пороге, взгляд его упал на нас, меня, сидящего у мамы на коленях, и её руки, крепко прижимающие меня к себе.

На его лице появилась озорная улыбка. Он чуть склонился вперёд, будто на сцене, и произнёс с преувеличенной серьёзностью:

– Да вы посмотрите только! У нас тут новый босс. – И церемонно поклонился.

Я хихикнул, мама тоже рассмеялась, и напряжение, висевшее в воздухе, растворилось, как дым.

– Конечно, – сказала она, сияя глазами, – это самый большой босс. Он ещё потом всем такую взбучку устроит, что мало не покажется.

Мы смеялись втроём, и в этот миг весь мир за пределами кабинета будто исчез.

12 лет

За домом пахло порохом и свежей травой. Я держал тяжёлый пистолет в руках, стараясь не показывать, как сильно он оттягивает запястье. Мишени стояли в ряд, солнце било в глаза, но я всё равно упрямо мотнул головой:

– Мне это не нужно. Я не буду никого убивать.

Сантьяго глубоко вдохнул и закатил глаза.

– Ну опять, Рэй… Стреляй уже. Ты знаешь о нашем мире достаточно, чтобы не вести себя так глупо. Совсем скоро тебе придётся противостоять тем, кто не считает тебя достойным места твоей матери.

Я хотел что-то ответить, но вдруг нас перебил громкий спор, обернувшись, увидел маму. Она стояла чуть в стороне, возле аллеи, и разговаривала с каким-то мужчиной. Нет, не разговаривала, а спорила: её руки размахивались в воздухе, голос звенел, хотя слов было не разобрать.

В следующую секунду мужчина схватил её за плечи и резко встряхнул. У меня в груди что-то оборвалось.

Я сорвался с места, даже не услышав, как Сантьяго зовёт меня. Добежал и протиснулся между ними, толкнув чужака в грудь.

– Убери от неё свои лапы!

Мужчина удивлённо замер, потом громко расхохотался:

– Да вы только посмотрите! Какой милый защитник.

Я остался стоять, не двигаясь, глядя на него снизу вверх. Мужчина фыркнул, а затем, бросив маме взгляд, в котором смешались раздражение и насмешка, сказал:

– Подумай о моих словах, дорогуша. – И направился к выходу.

Я тут же обернулся к маме, наблюдая, как она кивает охране в сторону мужчины и те начинают идти следом. Сердце билось так, будто я и правда только, что сражался.

– Если тебя будут обижать… ты скажи мне. И я им…

– Ты что? – перебил Сантьяго, догнав нас. Его голос был строгим, но не злым. – Ты даже тренировки прогуливаешь.

Я опустил голову, чувствуя, как уши заливает жар, слыша на фоне выстрелы из оружия, и произнес:

– Прости…

– Это правда? – мама смотрела на меня пристально, но её глаза были мягкими.

Кивнул виновато.

Сантьяго шагнул ближе, положил тяжёлую ладонь мне на макушку и потрепал волосы.

– Пошли, боец. Я научу тебя всему, чтобы ты мог защищать маму.

Во мне вспыхнуло восторженное тепло. Я подпрыгнул от радости:

– Я готов!

Мама засмеялась, подошла и поцеловала меня в щёку.

– Мой защитник… – прошептала она, и я понял: ради этого я готов стараться до конца.

17 лет

Солнце уже клонилось к закату, и двор был окрашен в жёлто-оранжевый свет. Мы бились без остановки: мои кулаки врезались в его предплечья, Сантьяго ловко парировал, подставлял ладони, принимал удары. Несмотря на возраст, он был в прекрасной физической форме, хоть и заметно становился слабее, чем в годы тренировок, что проводил со мной. Наконец после очередного попадания он отскочил, схватил бутылку воды, сделал большой глоток и, не поднимая глаз, сказал:

– Перерыв.

Я тяжело дышал, лёгонько усмехнулся: – Ну что, старик, уже дыханья не хватает?

Он усмехнулся в ответ, попил ещё и спокойно произнёс, будто это был самый обычный факт мира:

– Надрать тебе задницу ещё хватит.

Мы присели на горячий от солнца камень. Я смотрел на него, на загорелое лицо, седую бороду, на ту неуклонную линию рта, которая выдавала больше сострадания, чем раздражения. И спросил, не отводя взгляда:

– Как ты думаешь, смогу ли я когда-нибудь завоевать их доверие?

Сантьяго опустил бутылку, вздохнул и ответил ровно, твёрдо:

– Несомненно. Я и Элиана воспитывали тебя бойцом. У тебя всё получится.

Я почувствовал, как в груди что-то зажалось, и выпалил:

– Я слышал мамин разговор. Они до сих пор говорят, что я ошибка, что ей следовало выйти замуж по-нормальному, а не быть с моим отцом.

Сантьяго тяжело выдохнул, потёр виски, и его голос стал мягче, но в нём слышалась та же сталь:

– Парень, то, что твой отец не один из этих напыщенных индюков, не делает тебя менее достойным наследником. Ты всё ещё Вальдес, и никто этого не отменит.

Он сделал паузу, и я увидел, как в нём вспыхивает память о той ночи:

– Если бы не твой отец, мамы бы не было. Он подставил себя под пулю ради неё. Ты носишь в себе его кровь, его храбрость, его упрямство, его характер. И к тому же ты знаешь Элиану, она готова порвать глотку любому, кто посмеет усомниться в тебе.

Слова мужчины отозвались в моей груди и желание доказать всем, чего я стою, возросло новой силой.

– Тогда я не подведу, – сказал коротко.

Он хлопнул меня по плечу так, словно это был не просто жест тренера, а рукопожатие перед боем:

– Пойдём, боец. У нас ещё много работы. Ты станешь тем, кем должен быть.

– Санти, ты же всегда будешь рядом?

– Конечно, пока мои силы при мне, я буду с вами.

И мы направились обратно, чтобы продолжить тренировку.

22 года

Кабинет мамы всегда пахнет кожей, кофе и чем-то таким… острым, как наточенный нож. Или как её настроение, когда она видит очередную стопку документов. И сегодня их здесь столько, что кажется, будто на стол высыпали весь мировой бардак на семи языках.

Я сижу рядом с ней, закинув ногу на ногу, и сортирую письма: испанский, английский, русский, арабский. Читаю вслух короткие выдержки, комментируя, пока она слушает не перебивая. Иногда кивая. Иногда поднимая бровь, будто было сказано что-то особенно забавное.

Мама всегда так делала: слушала, как я думаю. Не что говорю, а именно как думаю.

– Значит, – постукиваю пальцем по бумаге, написанной корявым почерком какого-то болгарского «партнёра», – они хотят увеличить процент за сопровождение. Наглеют. У них полгода как транспортная линия дырявая, а они пытаются выставить счёт нам.

Мама фыркает.

– Вот видишь, – говорит она, – а ты когда-то боялся, что не справишься с переговорами.

– Когда-то я был ребёнком, мам, – лениво тяну, перекладывая письмо в стопку «наказать». – А сейчас мне двадцать два. В каком кошмаре я вообще мог не справиться?

Она усмехается. По-матерински мягко, но с опасной искоркой, как будто вспоминает, каким упрямым я был в двенадцать лет. Ну да, тогда я кричал, что никого не убью, что оружие не моё. Смешно вспоминать. Теперь же все по-другому, мы с пистолетом лучшие друзья.

– Переведи это, – она бросает мне ещё одно письмо.

Я пробегаю глазами по французскому тексту. Легко, как будто читаю собственные мысли.

– Они просят разрешение на расширение зоны. По правде, они просят, чтобы мы не вмешивались, – говорю я. – Но учитывая, что их глава два месяца назад пытался кинуть нас… Я бы им разрешение не давал. Пока не припомнят, кто здесь ведёт игру.

Мама закрывает папку, смотрит на меня пристально.

– Ты становишься всё больше похож на…

– На тебя? – перебиваю с ухмылкой. – Я знаю. Генетика не шутка.

Она щёлкает меня пальцем по плечу.

– Упрямый, уверенный, ироничный до невозможности. А ещё… – она кладёт ладонь на стол, – такой же опасный, когда тихий.

Я пожимаю плечами, будто это пустяк, но внутри приятно дергается что-то тёплое.

– Опасный? Мам, я ангел, ты же знаешь.

– Ты ангел только когда хочешь, – улыбается она. – И обычно это значит, что ты что-то скрываешь.

Я вытаскиваю следующее письмо, на итальянском, скользя глазами по строчкам.

– Ничего я не скрываю. Просто поддерживаю настроение. Если я буду таким же сердитым, как ты, люди начнут путать нас.

Она смеётся.

– Рэй… – мама поднимает на меня глаза.

Я наклоняю голову, закатываю глаза, зная, к чему она начинает вести.

– Мам, пожалуйста. Я ещё даже не успел толком разрушить чью-нибудь жизнь или завести собственный кризис.

Она хмурит брови, но уголки губ едва заметно тянутся вверх.

– Ты готов. Я тебя растила для этого.

– Я знаю, – признаю спокойно. Без сомнения. Всё это моё. Моё имя. Моя кровь. Мой долг. – Но можно я сам выберу день, когда стану великим и ужасным? Пусть это будет не сегодня.

Мама тихо вздыхает, протирая переносицу рукой.

– Ты точно мой сын.

– Можешь гордиться, но Санти часто говорит, что я твое наказание за все, что ты творила в моем возрасте.

Она смеётся и бросает в меня карандашом. Я ловлю его двумя пальцами и подмигиваю.

Мы продолжаем разбирать дела. Говорим на трёх языках подряд. Переходим с политики на логистику, с логистики на угрозы, с угроз на планы.

Я думаю быстро. Она глубоко. Вместе мы создаём что-то вроде шторма: тихого, точного, неизбежного.

И впервые в жизни я не сомневаюсь, что моё место здесь.

Рядом с ней.

И однажды выше.

26 лет

Кабинет был заполнен тяжелыми голосами и запахом сигаретного дыма. Люстры отбрасывали золотистые отблески на лица сидящих мужчин, и каждый из них пытался выглядеть важнее, чем он есть. Я давно перестал впечатляться.

Я сидел во главе стола, спиной к окну. Место моей матери, что она так отчаянно пытается передать мне, именно по этой причине мне приходится вести эти переговоры вместо нее.

– Итак, – начал один из мужчин, перебирая кольца на пальцах. – Вопрос о порте. Семья Роверо хочет доступ к южной линии.

Я медленно перевёл взгляд на него.

– Доступ они получат только после того, как компенсируют нам прошлогодний срыв поставок. Договор был нарушен, Артуро.

– Но они утверждают… – начал второй.

– Мне всё равно, что они утверждают, – перебил холодно. – Факты важнее жалоб.

Над столом прокатилась напряжённая тишина. Кто-то хмыкнул. Кто-то откашлялся.

И вдруг, как всегда бывает, когда напряжение становится слишком плотным, находится идиот.

– Господа, давайте говорить честно, – протянул с насмешкой мужчина лет сорока, широкоплечий, с дешёвой самоуверенностью во взгляде. – Мы сидим здесь, как будто перед нами не пацан, которому бы в университет, а не в переговоры.

Несколько человек замерли. Кто-то ухмыльнулся украдкой.

Я поднял глаза на мужчину.

– Если хочешь что-то сказать, скажи прямо.

– Да пожалуйста, – он развёл руками, поднимаясь со стула. – Ты ещё ребёнок, Рэй. Ты вырос под крылом мамочки и няньки-Сантьяго. А мы люди, которые видели настоящую войну.

– Ага, – сказал, поднимаясь со своего места. – Ты прав. Вы видели войну. Только не вашу. А нашу. И вы в ней проиграли, раз пришли сегодня ко мне.

Мужчина раздражённо фыркнул:

– Не умничай, мальчик. Я прожил в этой жизни столько, от чего у тебя волосы дыбом встанут.

Он сделал шаг ко мне и толкнул ладонью в грудь. Не сильно. Но достаточно, чтобы проверить реакцию.

– Осторожней, – сказал кто-то сбоку. – Не стоит проявлять неуважение к будущей главе семьи.

– Он? – мужчина громко рассмеялся. – Этот ребёнок? Да пусть попробует…

Договорить он не успел.

Я не дал ему возможности закончить мысль. Одной рукой схватил мужчину за запястье, выкручивая и прижимая к столу, а другой вытянул любимый нож из-за пояса и вонзил в ладонь. Лезвие вошло в плоть, и комнату окутал громкий крик, а после тяжелые вздохи.

Наклонившись к нему, посмотрел в глаза и произнес:

– Ты пришёл сюда без уважения. Без мозгов. И без страха. Но последнее мы исправим.

Он попытался вырваться, но бесполезно.

Я взял его за горло, сжимая и опуская на колени перед собой, что было не так просто с вывернутой рукой, из которой торчал нож.

– Рэй! – кто-то вскрикнул, но замолчал, когда я поднял глаза.

– Скажи, – продолжил тихим, ровным голосом. – Скажи, что ты ошибся.

Мужчина дернулся, глаза забегали. Я положил руку на рукоятку, начиная надавливать сильнее.

– Я… – он закашлялся. – Я прошу прощения.

– Громче.

– ПРОШУ ПРОЩЕНИЯ!

Ослабив хватку, толкнул его в сторону, попутно вытаскивая нож. Он рухнул на пол, хватая воздух.

– Может, кто-то хочет еще высказать свое недовольство?

Никто не возразил, эти здоровые «мужики» сидели, уткнувшись в стол, и даже не шелохнулись.

Я вернулся к своему месту. Сел. Спокойно. Не поправляя пиджак, не вытирая руки, будто ничего не произошло.

– Значит, – озвучил, пролистывая документы, – о чём мы говорили?

Старик Ривера, обычно любящий поучать всех подряд, даже не посмел поднять на меня глаза.

– О… о южной линии, – пробормотал он. – Ты упоминал компенсацию за прошлогодний срыв…

– Да, – кивнул. – И это не обсуждается. Если семья Роверо хочет доступ к порту, пусть вернёт то, что потеряла. Деньги или влияние. Всё равно.

– Но… они могут отказаться, – осторожно вставил мужчина справа, тонкий, серый, как тень.

Я поднял взгляд.

– Пусть. Тогда я возьму южную линию под личный контроль. И всё, что они потеряют из-за этого, будет на их совести.

Он лишь кивнул и уткнулся обратно в документы.

Тот, что валялся на полу, наконец поднялся, держась за стол. Плечи дрожали. Мужчина украдкой посмотрел на меня, будто впервые видел.

– Садись.

Он неспешно отодвинул стул здоровой рукой и опустился на место.

– Итак, следующий вопрос. Переход через границу. Семья Эскерры просит безопасный коридор.

Слева скрипнул стул.

– Мы можем дать его. Но… – Мужчина запнулся. – Нужно согласование всех руководителей портов.

– Значит, – Я сложил пальцы замком, – давайте проголосуем.

Руки поднимались одна за другой. Когда очередь дошла до того, кого я поставил на колени, он посмотрел на меня, будто спрашивал, как ему правильно голосовать.

– За, – сказал он быстро.

– Прекрасно. Решение принято.

После продолжительных обсуждений, когда последние бумаги были подписаны, я встал.

– На сегодня всё. Можете быть свободны.

Они поднялись почти одновременно. Ни один не обмолвился лишним словом, это можно было бы расценить как страх передо мной, но я не настолько глуп, чтобы поверить в этот цирк. Уверен, что такие самовольства будут, и этого не избежать, ведь не каждый взрослый мужик хочет подчиняться парнишке.

Когда дверь за последним закрылась, я опустился в кресло, тяжело выдыхая и смотря на тот бардак, что остался, а затем опустил голову в пол, стараясь успокоиться. Меня раздражала их предвзятость, но в голове всегда звучали слова Сантьяго: «Все примут тебя со временем, главное никогда не опускай голову и не позволяй им почувствовать твоей слабости».

К счастью или сожалению, мое одиночество не продлилось долго, когда дверь скрипнула и раздался стук каблуков, я сразу понял, кто это был. Она остановилась неподалеку и тяжело вздохнула, что заставило поднять голову и обратить на нее внимание. Ее глаза скользнули по каплям крови на полу, по застывшему пятну на столешнице, по ножу, всё ещё торчащему в древесине.

Мама подняла одну бровь:

– Так понимаю, переговоры пошли немного не по плану?

Я откинулся в кресле, сцепив пальцы на груди.

– Наоборот, – ухмылка тронула мои губы. – Всё прошло отлично. Они привыкнут к моим методам.

Она покачала головой, подошла ближе, провела пальцем по царапине на столе.

– Привыкнут, конечно. Этот дом людей быстро воспитывает. Но… – мама повернулась ко мне, прищурившись. – Это не отменяет того, что пора подумать о твоём полноправном руководстве. А я останусь твоим советником.