Полная версия:
Она и её Мир
Видимо, поэтому у детей рождаются такие образы: «Солнце спит на крыше», «Молоко светится». А дождь закончился, потому что у него «сломались капли».
В этом и есть истинная свобода поэта — ещё не скованного правилами и страхом быть «неправильным».
А потом приходит школа: взрослые слова, объяснения, логика, правила. Иногда тот внутренний голос, который шептал: «мир живой», уходит вглубь.
Но если рядом окажется человек, способный слышать ритм детского сердца, поэзия не исчезнет — она превратится в путь, и сначала — через игру. Её важная роль — сохранить желание детей быть любознательными: читать, писать, рисовать, сочинять. Если дать ребёнку идею, вовлечь его в игру, он может с азартом откликнуться, а позже и сам придумать что-нибудь новое.
Они часто искали рифмы к словам — кто какое назовёт. Вместе сочиняли стишки-загадки. Вот, например:
Знаешь в поле яркий цветок?
Он не синий колокольчик
И не василёк.
Он и не ромашка,
Он не жёлтый одуванчик,
Не белая кашка.
Он — цветок, как огонёк.
На нём алый платок.
Называют его как?
— Это ало-красный мак!
А дочь однажды предложила сочинять хокку — по принципу «меньше слов, больше сути».
Как-то они прочитали стихи японского поэта Мацуо Басё и так увлеклись, что сочинили немало своих трёхстиший, вдохновлённых японской поэзией. К ним подбирали фотографии:
Роза расцвела…
И ушли все печали.
Радость их затмила…
Фото автора
Поэзия нужна детям не для того, чтобы они стали поэтами, а чтобы не разучились слышать и чувствовать. Она учит видеть тонкие связи — между звуком и светом, между словом и дыханием, между собой и другим. Когда ребёнок читает стихи, он живёт в них — и это, пожалуй, самое глубокое понимание искусства.
А ещё, как ей кажется, поэзия возвращает нас к ребёнку внутри нас самих. Она напоминает: каждый когда-то знал тайный язык мира — язык лепета, смеха, молчания и доверия. И, может быть, смысл взросления не в том, чтобы забыть этот язык, а в том, чтобы научиться говорить им снова — осознанно и с любовью.
И иногда самые добрые семейные традиции рождаются из игры.
Игра в слова и страны
И у неё всё началось случайно: одним вечером она предложила внукам поиграть — не в мяч, не в прятки, а в слова.
— Я скажу вам три слова, а вы попробуйте угадать, какую страну я загадала.
Так родилась их игра. И с тех пор стоит лишь сказать: «Давай в слова и страны поиграем…» — и улыбка появляется у всех. Иногда на прогулке, иногда на пляже, иногда за чашкой чая. Слова вспыхивают, как искры, и тянут за собой целые миры — с ароматом пряностей, шелестом волн, песнями, башнями и горами.
— Берёзка, балалайка, матрёшка — и сразу понятно всем без подсказки: народ щедросердный живёт в великой и доброй сказке. (Россия!)
— Гондольеры, каналы, пицца — тут невозможно не влюбиться! Конечно, Италия — солнце, улыбки, страсть, музыка и нежность.
— Фиеста, коррида, фламенко — и всё понятно без лишних слов: Испания — огонь и любовь!
— Акрополь, Спарта, Олимп — и вот сияет Греция — вновь и вновь страна чудес и мудрости богов.
— Лувр, Версаль и Гаврош — угадай-ка, теперь ну что ж! Конечно, Франция — шёлк, вино, романс, Амур и лёгкое bonjour.
— Тадж-Махал, священная корова, йога — тут внуки задумались немного: «Сейчас подумаем… не зря! А, поняли!» Конечно же — Индия, сияющая, словно яркая заря!
— Шиллер, Бетховен, Гёте — тут вы сразу всё поймёте: Германия — музыка и стихи!
Так долго, весело играли, всё новые слова и рифмы подбирали, пока все загаданные страны внуки не узнали.
С тех пор игра прижилась. Она стала их маленькой традицией — весёлой, познавательной, не зависящей от времени и места. В ней рождается не только рифма, но и любовь — к языку, к знаниям, к миру.
Ведь каждая строчка — это шаг навстречу друг другу, а каждая игра — надёжный мостик между поколениями.
И она всегда с трудом сдерживается, чтобы не подсказать малышу, если он не может быстро отгадать.
А как-то дочь рассказала, как они увлекают своих детей в свободную минуту: присылают им старинные задачки, которые надо решать в уме — без карандаша и калькулятора. Ей стало любопытно, и дочь прислала такую задачку и ей: «Куплено 16 десятин леса по 97 рублей и 26 десятин пахоты по 48 рублей. Что стоит вся земля?» (Десятина — это чуть больше гектара.) Похожие задачи больше ста лет назад давал своим ученикам сельский учитель Сергей Рачинский — их уроки потом изобразил Богданов-Бельский на картине «Устный счёт».
Теперь и она решает такие задачи: начнёшь — и не оторваться. Весёлая зарядка для ума! (А ответ — 2800 рублей.)
Она и её любовь к книгам
О милых привычках, которые становятся семейными традициями…
Иногда они рождаются случайно — из одного удачного дня, из хорошего настроения, из простого желания побыть вместе. А потом становятся чем-то важным, родным, ожидаемым.
Мама спрашивает своих девочек: сколько страниц прочитано по программе на лето? Одна отвечает — десять. Другая — три. Мама сердится.
А ведь когда-то книга захватывала так, что ради неё можно было пропустить пару лекций в институте — лишь бы дочитать и узнать, чем же всё закончилось. Так было и у неё в юности: книга всегда была рядом — вдруг лекцию отменят или в расписании появится «окно». Может, потому, что в её детстве и юности не было гаджетов?
Теперь всё иначе. И тут помогла идея «избы-читальни».
В обычные дни каждый читает свою книгу — в удобное для него время: кто-то утром, с чашкой кофе, кто-то поздно вечером, под тёплым пледом, кто-то между делами — украдкой, по паре страниц. Но однажды в неделю обязательно собираются все вместе.
Старшая чётче всех следит за временем, чтобы не пропустить назначенный час, и первой предлагает книги — о замечательных людях, животных, приключениях и открытиях, чтобы всем было интересно. В прошлый раз читали мифы Древней Греции — сколько же было вопросов, начиная с подвигов Геракла! А «Гарри Поттера» она уже прочитала в оригинале.
На пару часов в доме воцаряется особая тишина. Это не просто чтение, а почти маленький спектакль. Все читают одну книгу — по очереди, вслух, обсуждая каждую главу, улыбаясь, споря, задавая вопросы. Иногда возвращаются назад — перечитать что-то непонятное, уточнить, объяснить тому, кто не понял.
И каждый ждёт этой «избы-читальни», как ждут встречи с хорошим другом. Иногда — всю неделю. А в каникулы — каждый день.
Ради неё стараются побыстрее закончить все дела, чтобы к назначенному часу быть свободными — и нырнуть в другую эпоху, другую жизнь, к другим героям. Чтобы снова и снова вместе переживать их истории — и немного лучше понимать себя и окружающий мир.
Список книг для «избы-читальни» составляется заранее — с теплом, с предвкушением, по настроению.
Каждая книга ждёт своей очереди. А семья — своей следующей встречи.
Она и сказки из детства
Сказки из детства — часть жизни. Сначала ребёнок слушает их сам. Потом, став взрослым, читает своим детям. А потом дети читают уже своим. И так будет всегда — сказка передаётся из рук в руки, как негасимый огонёк, через поколения.
Когда-то перед сном она сама слушала, а позже, сидя на краешке кровати, читала своим детям и внукам: «Жили-были старик со старухой…» И сразу открывалась дверь в другой мир — где говорили звери, летали печи и добро всегда побеждало зло. Пусть не сразу, пусть через испытания, но побеждало — обязательно.
Принято считать, что русские сказки — сплошные страшилки: Баба-яга на костяной ноге, Кощей Бессмертный, злая мачеха, гуси-лебеди, уносящие ребёнка. Но, если вслушаться, это вовсе не только про страх. Это про то, что любое зло можно перехитрить, любое испытание пройти, а добро — не слабость, а сила, только тихая, без фанфар.
Вот Иван-дурачок — не воин и не богатырь, а побеждает всех. Почему? Потому что у него доброе сердце, простая логика и вера, что всё устроится, если не лениться. И ведь устраивается!
А Емеля? Лежит на печи, но, когда дело касается справедливости, встаёт и делает невозможное. Счастье приходит к нему не просто так: он умеет услышать и щуку, и собственную душу. Нам бы иногда тоже не мешало.
«Сказка о рыбаке и рыбке» учит, что жадность разрушает, «Морозко» — что труд и доброта вознаграждаются, «Аленький цветочек» — что любовь сильнее внешности, а «Гуси-лебеди» — что семья и ответственность не пустые слова.
Совсем недавно она узнала историю «Аленького цветочка» — и удивилась: оказывается, в семье Аксаковых сказку называли «Оленькиным цветочком». Услышанную в детстве от ключницы Пелагеи, Сергей Аксаков записал её для своей внучки Ольги, а в 1858 году она была напечатана как приложение к книге «Детские годы Багрова-внука».
Рисунок автора к сказке «Аленький цветочек»
Теперь рядом с русскими лесами в жизни внуков появился Хогвартс, вместо печи — волшебная метла, а вместо Кощея — Волан-де-Морт. Но суть та же. Они тоже учатся отличать свет от тьмы, верить друзьям и бороться со злом — пусть теперь в руках у героев не волшебная вода, а волшебная палочка.
А «Гарри Поттера» внуки читают уже в оригинале, на английском. Ей самой это не под силу — а им просто интересно.
Меняются времена, меняются герои, но остаётся главное: сила не в самих чудесах, а в выборе героя, благодаря которому добро побеждает зло.
Сказки с раннего детства помогают понять, как важно быть справедливым, добрым и смелым, не бояться, даже когда очень страшно, уметь помогать другим, слушать их и самого себя, не лениться и не унывать.
Сказки — как тренажёр души: учат сердцем видеть, понимать и чувствовать. Они взращивают мудрость, которая остаётся с человеком на всю жизнь.
Дети говорят о разном
Иногда, если услышать детский разговор, можно не только улыбнуться, но и удивиться.
— Как думаешь, почему бабушку называют бумером?
— У неё никогда не было БМВ…
— А при чём здесь БМВ?
— Ну, «бумер» — это же старый автомобиль БМВ. Есть даже песня такая — про старый бумер.
— Бабушка тоже старая… но у неё не было БМВ…
Логика железная. В их мире всё просто: если «бумер» — значит машина. Если старая, но ещё на ходу — значит подходит. И бабушка… почему нет? Всё сошлось.
Ну а если уж совсем честно, старый «бумер» иногда бывает в ремонте или на техосмотре. И бабушка тоже. Только у неё это называется плановым осмотром или спа-процедурами.
А то, что за этим словом — не только «старая машина», а целое поколение тех самых бумеров, со своими временами, песнями и мечтами, пока остаётся где-то далеко, за пределами их сегодняшнего понимания.
И, может быть, это даже хорошо. Потому что у детей всё ещё про настоящее: про то, что можно потрогать, услышать и связать воедино по-своему — просто и очевидно.
Взрослые же сразу начинают усложнять, объяснять, уточнять, иногда забывая, как это — видеть мир без лишних смыслов.
И она ловит себя на мысли: может быть, не всегда нужно спешить исправлять. Иногда достаточно дослушать, улыбнуться и запомнить, как звучит мир, когда он ещё совсем юный.
О простых вопросах и сложных ответах
Дети задают тысячи вопросов — и это важно. И ждут быстрого и понятного ответа.
Взрослые, впрочем, тоже. Иногда и она задаёт самый обычный вопрос — короткий, ясный, почти детский. А в ответ получает такую глубокомысленную лекцию, что начинает сомневаться: то ли спросила не то, то ли человек внезапно решил блеснуть своим «внутренним философом».
Хотела услышать «да» или «нет», а услышала: «Всё в этом мире относительно…» Спросила, как проще сделать, а получила рассказ о смысле жизни, устройстве Вселенной и двух противоположных взглядах древних греков.
И вот она стоит, слушает, делает серьёзное лицо, а в голове тихий шёпот: «Господи, зачем я спросила… Лучше бы погуглила». А ещё хуже, когда она не знает, как реагировать: делать вид, что поняла, или честно признаться, что потерялась на третьем слове? И смешно, и грустно.
Поэтому дети и задают вопросы так смело: им не страшно не понимать. А взрослым иногда остаётся только улыбнуться, сказать универсальное: «Спасибо, я подумаю» — и спокойно уйти уточнять у Google.
Ей вспомнилась история одной из читательниц — очень уж точно она ложится в тему.
Когда та вышла замуж, племяннику мужа было два года. Как все дети, он задавал очень много вопросов. Маме надоело, и она ответила что-то вроде: «Потому что перпендикуляр», надеясь, что малыш не выговорит это слово и хотя бы ненадолго замолчит. А он в ответ: «Что за ерунду ты говоришь?»
Тогда интернета не было, а дети любят, чтобы им отвечали быстро. Позже малыша приучили искать ответы в энциклопедическом словаре — благо он был под рукой.
Она — философ
Жизнь прекрасна, потому что в ней есть чудеса. И самое главное из них — дети.
Они — вечный двигатель. Не дают стоять на месте. И главное — задают вопросы. Иногда сто в минуту. А иногда — один. Такой, что взрослый человек задумывается о себе, о жизни, о главном.
— Мама, а что такое любовь?
Пауза.
Если все дома, начинается почти спектакль: отвечают все по очереди. Если они едут в машине, по дороге в садик или школу, она замирает и ищет простой и честный ответ.
Потому что внутри знает: любовь — это не только про «бабочек» и валентинки. Это про тепло и силу. Про терпение, умение слушать и слышать. Про верность, радость и счастье каждого дня. Про то, как она любит их просто потому, что они есть.
Любовь — к жизни, семье, людям, книгам, которые становятся друзьями, к искусству, которое облагораживает, к музыке, которая волнует и делает жизнь светлее, к картине, которая вдруг тронула, к вечеру на кухне, когда все дома.
И она понимает: рассказывать нужно простыми словами — о сложном чувстве. Потому что ребёнок спросил, а значит, готов услышать. И, возможно, сохранить этот ответ на всю жизнь.
Она улыбается, потому что знает: любовь у каждого своя. Но всегда — про тепло, присутствие, про то, что остаётся внутри надолго. Иногда — навсегда.
— Деточка, это очень важный вопрос. Один из самых главных. Это то, на чём держится всё… Он не укладывается в одно «сегодня». Давай продолжим завтра? Поговорим о любви — к жизни, людям, себе, природе…
И она снова счастлива. Потому что ребёнок задаёт сложные вопросы — и задаёт ритм не только дня, но и всей её жизни. И она помнит: завтра, как и обещала, нужно продолжить разговор на эту очень важную для всех тему.
Она и любовь
И снова о любви. Любовь к живой природе и книгам — это, пожалуй, часть любви к самой жизни.
Ведь каждая история, которую она читает, — немного и про неё. Кто-то влюбляется, теряет, страдает, спорит с родителями, ищет смысл, скучает, ошибается, спасает, предаёт, надеется, верит… Всё это — жизнь. И каждая история помогает лучше понять свою: иногда — принять, иногда — переписать, иногда — просто отпустить. А порой — узнать о себе нечто новое.
Так было и с ней.
Однажды она читала мужу вслух Аксакова. Он с невероятной теплотой писал о своей любви к природе, охоте и рыбалке. Её муж тоже любит всё это — он и рыбак, и охотник.
И вдруг — такое размышление автора: не бывает человека, вовсе равнодушного к красотам природы — к закату, живописному виду, светлой лунной ночи. Но, замечает Аксаков, это ещё не настоящая любовь к природе, а скорее любовь к пейзажу, к красивой картинке. Настоящая любовь к природе — другая: она заставляет вставать в четыре утра, выходить в дождь и ветер, идти по бездорожью — просто потому, что иначе нельзя.
И она поняла: муж — истинный ценитель природы. А она, выходит, наблюдатель и любитель красивых ландшафтов.
Фото автора
Вот и книга. Не спорит, не доказывает. Просто показывает. И она узнаёт что-то новое — о себе. Это лишь один пример из многих. Потому что настоящая книга всегда оставляет след — в сердце, памяти и жизни.
И какой же русский не любит русской бани?
Но след в памяти оставляют не только книги. Иногда воспоминания возвращаются неожиданно — от одного-единственного слова. Однажды, поздравляя близкую родственницу с днём рождения, она снова услышала приглашение в их любимую баню — построенную своими руками, с душой и заботой. Родственница рассказывала, как летом заготавливали берёзовые и дубовые веники, сушили мяту и зверобой, варили душистое варенье для чаепитий после парной.
Она слушала и улыбалась. Стоило услышать слово «баня», как в памяти вспыхнули запах берёзовых дров, густой пар, хвойный воздух Соснового Бора и весёлый смех внуков. Давно это было.
Вспомнилась гоголевская строка: «Какой же русский не любит быстрой езды?» — о широте русской души и лихой удали. А ей захотелось добавить: какой же русский не любит русской бани?
Когда-то у семьи была дача в сосновом бору. Каждый вечер она с внуками топила баню берёзовыми дровами. Сначала — тихий треск поленьев, потом мягкое дыхание тепла, а затем густой, живой пар, наполняющий пространство ароматом леса и уносящий тревоги и заботы. Веники вязали сами, вплетая мяту, зверобой и душистые травы, чтобы баня дышала летом и солнцем.
Внуки с радостью участвовали: собирали травы, укладывали дрова, учились запаривать веники. А потом громко смеялись, когда пар окутывал их с головы до ног, и с визгом выбегали обливаться ледяной водой. После этого спешили за кружкой клюквенно-брусничного морса.
Это было не просто веселье, а единение, тёплый круг семьи, передача чего-то важного без слов и наставлений.
Недаром говорили: «В бане паришься — заново родишься».
И конечно, любимые зимние забавы для самых смелых: после жаркой бани — в сугроб, а потом снова в парную и за дубовый веник.
Но со словом «баня» у неё связано и совсем другое воспоминание.
Она помнит время, когда в первой городской квартире, которую семья получила от государственного предприятия, не было ванны, а удобства находились во дворе. Была общественная баня, куда ходили всей семьёй, как правило, по субботам или вечером в пятницу. Это было целое важное мероприятие.
У входа всегда стояла огромная очередь. Билет, по её памяти, стоил шестнадцать копеек — как буханка хлеба. В здании были один вход и одна касса, а потом очередь разделялась на две — в мужское и женское отделения.
В зале ожидания народу бывало столько, что люди сидели даже на полу: все скамейки были заняты взрослыми и детьми — от грудных младенцев до стареньких бабушек, которые ещё могли прийти сами. Малыши, которых мамы держали на руках, почему-то всегда громко плакали.
В духоте плавали клубы пара, пробивавшегося из помывочного зала, и смешивались запахи хозяйственного, хвойного и земляничного мыла. Шампунь тогда ещё не вошёл в повседневный обиход.
Шумная толпа медленно перемещалась из зала ожидания в раздевалку, где шкафчики не запирались, а затем — в помывочный зал. И каждый раз на мамин призыв: «Иди, дочка, занимай свободную скамейку и бери тазы!» — она испытывала одно и то же смущение. Пока шла к скамейке, понимала: никому до неё нет дела, все заняты собой. Но казалось, будто она идёт нагишом по улице и все смотрят только на неё.
В бане и правда каждый был занят собой: кто-то сидел весь намыленный, кто-то с веником шёл в парную, а кто-то двигался ему навстречу — уже распаренный, красный, как варёный рак. Везде очереди: и за горячей водой, и за холодной. Нужно было осторожно набрать в таз кипяток из одного крана, добавить холодной воды из другого, не обжечься и донести полный таз до выбранной скамейки. Очередь была и в парную.
А ещё могла объявиться совершенно незнакомая голая тётя с соседней скамейки — со своей мочалкой и словами:
— На-ка, дочка, потри-ка мне спину, а то сама-то не достаю!
Но зато потом, после бани, — намытая, напаренная, чистенькая, в свежей одежде, с ароматом берёзового веника — она выходила и блестела, как новый юбилейный рубль!
И снова вставала в очередь — теперь в буфет, за газировкой по три копейки за стакан: вишнёвой или малиновой. Буфетчица наливала её из высокого стеклянного сифона и добавляла выбранный сироп.
Первый стакан она выпивала одним залпом, почти не дыша, и чувствовала, как прохладная газировка охлаждает изнутри, а пузырьки лопаются прямо на щеках. Второй пила уже не спеша, чувствуя аромат вишни или малины. Эта газировка была самой желанной наградой после пережитого кошмара общественной бани.
Когда она рассказывала внукам о такой бане и о первых годах в коммунальной квартире, те не верили:
— Так не бывает, бабуля! Ты всё придумала, чтобы нас удивить. Мы бы в такую баню не стали ходить!
Лишь во время экскурсии в петербургском музее-квартире Бродского младшие внуки увидели, как была устроена коммунальная квартира.
А недавно её саму ждало открытие не хуже. Как-то они с подругой возвращались с занятий спортом — она ходит на них дважды в неделю, по понедельникам и средам, — и болтали обо всём и ни о чём. Слово за слово, дошли и до бани. И тут подруга, у которой друзья живут в Германии, между делом сообщила: а в Германии, между прочим, в саунах до сих пор все парятся вместе — мужчины и женщины, в одном зале. И без купальников.
Она не поверила. Вернулась домой, открыла интернет — и поверить пришлось. Так и есть: общие сауны там — обычное дело. Правда, со своим строгим этикетом: разглядывать друг друга не принято, смотреть надо либо в сторону, либо прямо в глаза — если уж завёл разговор. Для тех, кому это непривычно, есть отдельные женские дни, когда мужчинам вход закрыт. Но в обычные дни — пожалуйста, все вместе.
Вот тут она и вспомнила внучек с их твёрдым: «Мы бы в такую баню не стали ходить!» Теперь она могла бы сказать то же самое — и с ещё большей уверенностью. А её советская баня — с очередью, мочалками и незнакомой тётей, просившей потереть спинку, — вдруг показалась ей образцом скромности.
А глядя на «Русскую Венеру» Бориса Кустодиева — румяную, живую, пышущую здоровьем, — она почему-то всегда вспоминает именно ту общественную баню. В картине есть то, что сохранила и память: пар, тепло, телесная простота и щедрость жизни.
Борис Кустодиев. «Русская Венера»
С годами баня стала для неё совсем другой — домашней, тихой, семейной. Здесь не просто греются и наводят красоту. Здесь очищаются и телом, и душой. Пар поднимается, и с ним будто растворяются заботы. Суета остаётся за порогом. Слова становятся мягче, мысли — светлее, время — медленнее.
Остаётся благодарность за такие вечера среди близких, за чаепития после жаркой парной, за радость простого семейного счастья.
Сауна — это быстро. Русская баня — глубоко. Здесь возвращаются к себе и семейным традициям.
Вот почему мысль о русской бане всегда вызывает у неё улыбку. Это не про моду и не про привычку, и даже не только про традицию. Это про душу.
Она благодарна близким — за приглашение, заботу, тепло и приятные воспоминания, которые так неожиданно вернулись.
И снова ей хочется повторить свой вопрос: какой же русский не любит русской бани?
О внуках тогда и внуках теперь
Когда-то давно и она была внучкой — с двумя бабушками и двумя дедушками. По тем временам это считалось роскошью: некоторые дети росли только с одной бабушкой, а кто-то не знал ни бабушек, ни дедушек — война забирала людей без разбора, оставляя поколениям тяжёлые утраты. У каждого времени — свои беды.
Её бабушки были первыми «гуглами»: они знали всё — от молитв и легенд о святых угодниках до способов защититься от лешего в лесу, водяного в озере и всякой нечисти, которая, по их уверениям, только и ждала, чтобы дёрнуть тебя за пятку. Бабушка Арина ещё и накрывалась простынёй и стучала палкой об пол — для убедительности.
Но, несмотря на эти «ужастики», детство вспоминается ей самым солнечным и свободным временем — и в городе, и в деревне.
До семи лет у детей были детские дела: что по силам — то и делали. А после семи ребёнок уже считался почти взрослым, этаким «младшим сотрудником по хозяйственным вопросам».
Учёба — отдельно. Это было святое. Никто не стоял над душой, но всем было ясно: учиться надо хорошо и самостоятельно. И это даже не обсуждалось. Никто не говорил «молодец», потому что это считалось нормой.
