Узел пустыни

В эту же секунду в моё лицо с размаху ударил яростный шквал песка. Мелкий и острый, словно битое стекло, он забился в ноздри, резанул по глазам. Зажмурившись до цветных кругов, я вжалась грудью в шею верблюда и побелевшими пальцами вцепилась в луку.

Животное подо мной обезумело. Верблюд упёрся всеми четырьмя лапами, испуганно пятясь назад, затряс мордой и издал истошный визг. Я изо всех сил рванула поводья, срывая голос в командах, но страх перед надвигающейся стихией выбил из зверя всякую покорность.

— Сафия! — сквозь нарастающий рев бури донёсся яростный крик Джафара.

Песчаная пелена скрыла всё вокруг, превратив мир в кружащийся ад. Я больше не видела Джафара, но слышала его хриплый, панический рык.

— Я здесь! — закричала я в ответ, но свирепый ветер поглотил мои слова, взметнув их на мелкие песчинки.

Совсем рядом раздался истошный крик. Я с трудом повернула голову сквозь сплошную, жалящую жёлтую стену пыли. Воин, державшийся по левую руку от меня, кубарем вылетел из высокого седла. Я даже не успела разглядеть, что именно сбросило всадника: его долговязая фигура мелькнула в воздухе, а обезумевший верблюд с диким ревом сорвался с места и растворился во мгле, вздымая копытами фонтаны песка. Мужчина остался неподвижно лежать на земле, скорчившись в позе эмбриона и судорожно закрывая лицо окровавленными руками.

Буря выла на тысячу голосов, оглушая и лишая рассудка. Песчаная дробь рассекала кожу и жгла открытые раны. Я потеряла из виду Джафара. Потеряла остальных воинов. Все стороны света смешались в ревущий водоворот, где не существовало больше ни севера, ни юга, ни спасения.

Вдруг мой верблюд шарахнулся в сторону с такой силой, что мокрые от пота пальцы соскользнули с деревянной луки седла. Песок принял меня жёстко, выбив воздух из лёгких. Я вскрикнула и вскочила, прижимая раненое плечо.

Вокруг ничего не было. Только песок. Только ветер, который дул со всех сторон сразу, сбивая с ног, заставляя меня шататься, как пьяную.

— Джафар! — сорвав голос, закричала я в бушующую пустоту.

В ответ — вой ветра. Ни шагов. Ни голоса. Ни его тяжёлого, прожигающего взгляда. Я побрела вперёд, не разбирая дороги. Пыталась найти хоть какую-то зацепку — тень, звук, направление ветра. Но песок стёр все ориентиры, и пустыня стала одним сплошным жёлтым маревом, плавящимся на глазах.

Сердце Джафара в груди билось быстро. Никогда прежде я не слышала его таким — испуганным, загнанным, мечущимся. Или это моё сердце стучало в унисон, и грань между нами окончательно стёрлась?

Я замерла посреди бури, зажмурилась и попыталась вслушаться в связь Узла.

Бум-бум.

Где-то справа. Нет, слева. Нет — везде. Чёрт!

— Да провались всё под пески! — выкрикнула я в воющий вихрь.

И в то же мгновение земля ушла из-под ног.

Песок под правой ступней потерял плотность, обратившись в вязкую жижу. Я дёрнулась, пытаясь выдернуть ногу, но левая ступня тут же провалилась следом.

Зыбучие пески.

Я замерла. Сердце забилось в сотни раз быстрее, мешая дышать. Я перестала двигаться — не дёргаться, не бороться, распределить вес. Высвободиться. Но песок тянул, обволакивал щиколотки, поднимался к икрам, холодный и липкий, как чужие пальцы.

Паника накатила беспощадной волной. Я забыла, чему меня учили. Я начала неистово местить песок, вырваться, оттолкнуться, но только глубже увязла.

— Нет, нет, нет, — забормотала я, хватаясь за песок руками, но он просыпался сквозь пальцы.

Я была уже по грудь. Чувствовала холод преисподни. Он сжимал ноги, тянул в могилу.

— Джафар! — крикнула я в последний раз, пока песок не заполнил рот.

Я не знала, услышал ли он, но его сердце сделало кульбит. Почувствовал? Боги, пусть найдёт меня!

Песок разверзся подо мной, как пасть огромного зверя, и я провалилась в тьму. Мысли заметались. Я много чего не успела. Не успела отомстить Тарику. Не успела развязать узел и посмотреть в глаза Джафару с победой. Не успела увидеть мать и сказать ей, что я всегда скучала по ней. Не успела узнать, что такое настоящая любовь.

Я не успела пожить.

Глава 7

Тьма, обрушившаяся вслед за песком, была могильно-холодной. Она облепила меня со всех сторон плотным коконом: омерзительно вползала в уши, забивала ноздри, сухой крошкой оседала на пересохшем небе и веках, нещадно выжигая слизистую. Дыхание перехватило. Лёгкие сдавило чугунным обручем, а сердце — оба сердца — оглушительно колотились в висках, захлёбываясь в этой бездонном пространстве. Тысячи острых песчинок сдирали слой за слоем кожу. Я чувствовала, как они обвивают тело, как змеи перед окончательным поглощением. Меня тащило вниз всё сильнее.

Инстинкт вопил: «Вырвись!» Но под слоем животного ужаса во мне всегда жил трезвый голос: «Замри. Полностью расслабь тело. Любое движение, и песчаные тиски раздавят тебя в лепёшку».

Превозмогая панику, я заставила себя обмякнуть. Мышцы, одеревеневшие от страха, с мучительным усилием разжались. Песок вокруг тут же замер, перестал сдавливать грудь так неистово. Воздуха всё ещё не хватало, но эта пытка стала хотя бы немного терпимее.

Я всегда наивно полагала, что перед лицом гибели проносится вся прожитая жизнь — пёстрым полотном, подобным коврам в роскошном гареме моего отца. Но вместо красивых видений пришли пугающе-чёткие, застывшие обрывки прошлого. Они накатили вперемешку с настолько осязаемыми ощущениями, что захотелось ускорить песчаную смерть, лишь бы не переживать этот ад заново.

Запах. Аромат ночного жасмина, смешанный со смрадом мужского пота. Знакомый до тошноты. Грубая верёвка, впивавшаяся в запястья.

От нахлынувшего ужаса я непроизвольно сжалась всем телом. Песчаная толща недовольно колыхнулась, угрожающе напоминая о капкане. Я поспешно заставила мышцы вновь обмякнуть, но было поздно — пробудившаяся память уже уцепилась за ядовитую нить и утащила меня в тёмные закоулки прошлого, куда я годами боялась заглядывать.

Мне снова было четырнадцать.

Я стояла на коленях в чужом шатре. Колени саднило от жёсткого, усыпанного песком ковра. Одежда на мне висела клочьями — распоротая ткань клинками и грубыми пальцами. А мои волосы… жалкие, искромсанные огрызки, уцелевшие после безжалостных ударов ножниц, липкими от крови и пота прядями свисали на горящее лицо, не способные больше ни защитить, ни укрыть меня от надвигающегося кошмара.

Напротив меня, развалившись на подушках, сидел молодой мужчина. У него были длинные, светлые волосы — редкость для пустынников. Его звали Ферид. Бледно-голубые, слабо горящие глаза напоминали безоблачное полуденное небо. Вот только сам он нёс за собой лишь мрак и разрушение, не имевшие ничего общего с погожим днём.

Он разглядывал меня с любопытством хищника.

— Ты злишься на меня? — поинтересовался он, насмешливо изогнув светлую бровь.

«И как же этот выродок только догадался?..»

Наверное по тому, что я, не скрываясь, до белых костяшек сжимала связанные кулаки, впиваясь в его лицо взглядом, полным ненависти.

Ферид неторопливо поднялся с ложа и приблизился ко мне. Его рука безжалостно сомкнулась на моём горле. Одним движением он вздёрнул меня вверх, заставляя подняться с колен. Превозмогая пульсирующую боль в иссечённом теле, я выпрямилась. Мужчина держал меня легко и небрежно, словно нашкодившего котёнка. Не оставляя ни малейшего шанса вырваться.

— Нет, — хрипло выдавила я и улыбнулась, обнажив окровавленные зубы — след моего наказания. Очередного. — Как я могу на тебя злиться? Ты мой любимчик.

Ухмылка на его губах стала шире. Он с садистским упоением изучал мою бессильную ярость.

— А ты на удивление складно врёшь, — протянул он с мурлыкающими интонациями.

Пальцы на моей шее сжались до хруста, и он с силой швырнул меня спиной на подушки.

Тяжесть его тела навалилась сверху, выбивая воздух из лёгких. Грубые руки бесцеремонно вцепились в меня, с треском распарывая уцелевшие лоскуты ткани.

Внутри всё заледенело и сжалось в тугой комок.

Я зажмурилась, отчаянно вырывая сознание из этой реальности и уносясь памятью в залитый закатным солнцем отцовский гарем, где сладко пахло цветами и где ласковые руки матери бережно расчёсывали мои длинные волосы перед сном.

Только запершись в чертогах памяти, можно было пережить это.

Ферид свирепел. Он с удвоенной силой вжимал меня в подушки. Что-то шло не так: привыкший брать, он натыкался на преграду — тело отказывалось ему подчиняться. Минуты текли ужасно медленно, но ничего не менялось. Его уязвлённая мужская гордость и бешенство росли с каждой секундой.

Я молча глотала солёные слёзы, не смея пошевелиться.

Наконец он с глухим рычанием отстранился, сел на ложе, тяжело переводя дух, и смерил меня взглядом голодного зверя.

— Закончи это сама, — с угрозой приказал он. — И постарайся лучше.

Я лежала раздавленная, опустошённая. И вдруг у своего виска, под тканью подушки, мелькнул холодный металлический блеск.

Остриё.

Гладкая сталь. Кинжал! Кто-то обронил его в суматохе — быть может, сам Ферид в приступе похоти, а может, один из его небрежных соплеменников.

Сердце пропустило оглушительный удар.

Мои руки были связаны за спиной верёвкой, что не позволяло дотянуться до оружия. Кинжал лежал в каких-то жалких сантиметрах. Песчаный дьявол, как же мучительно близко спасение… Я так долго ждала хотя бы крошечного шанса. За каждую прошлую попытку побега мне воздавали с лихвой побоями и самыми мерзкими для девушки вещами. Мне больше не верили ни на грош и никогда не развязывали рук. Но терпеть этот ад дальше было выше человеческих сил.

— Я… могла бы помочь тебе, — стараясь придать голосу мягкость и покорность, прошептала я. Превозмогая ломоту в теле, я поднялась и села перед ним на колени. — Развяжи мне руки. Позволь сделать всё как надо.

Ферид замер, с недоверием вглядываясь в моё лицо.

Собрав в кулак остатки актёрского мастерства и выдержки, я посмотрела прямо в эти ненавистные глаза и обманчиво-ласково улыбнулась.

— Ты ведь знаешь, Ферид… — интимно выдохнула я, заглядывая ему в самую душу. — Я умею быть полезной и послушной, когда сама этого захочу.

Он молчал, взвешивая каждое моё слово, а за эти бесконечные секунды ожидания я успела мысленно пересчитать все звёзды на небесах. Ферид сомневался, но всё же неохотно кивнул и распустил тугой узел на запястьях.

Я еле сдержала рвущийся наружу победный вдох. Горячая кровь хлынула к затекшим кистям, осыпая пальцы колючими иглами. Не теряя драгоценного времени, я мягко упёрлась ладонями в его обнажённую грудь, плавно укладывая мужчину обратно на подушки. Он откинулся назад и окончательно расслабился, предвкушая покорность.

Пустынные маги практически неуязвимы в бою, но теряют контроль над песчаной стихией в одном щепетильном случае — когда их плоть захлёстывает экстаз наслаждения. Его чудесная способность распадаться в песок не сработает.

Я делала то, что должна была, следя за каждым движением, за каждым его вздохом. Я чувствовала, как он приближается к краю. Как напряжение в его теле нарастает. Как он прикрывает глаза, теряя бдительность. Отвращение жгло горло, но я держалась. Ради шанса на спасение.

Его пальцы вцепились в мои волосы, притягивая ближе. Он выгнулся, застонал, и в этот миг, когда его тело стало беспомощным, я выхватила кинжал из-под подушек. Одно быстрое движение. Лезвие вспороло плоть внизу живота.

Ферид дико заорал, захлёбываясь собственной кровью и яростью. Его руки метнулись ко мне, но я уже отшатнулась, и второй удар — в грудь. Он захрипел, попытался обратиться в песок… но не смог. Тело оставалось телом. Плоть оставалась плотью. И горячая кровь залила подушки.

Благо, его шатёр стоял на самом краю кочевья, вдали от остальных стоянок, и предсмертный хрип ублюдка так и остался не услышан. И я побежала. Я бегу всю свою жизнь от кошмара, но он почему-то всегда меня настигает.

Пустыня приняла меня в свою раскалённую пасть. Я брела по барханам, оставляя за спиной кровавые следы. Ноги подкашивались, горло пересохло. Я шла, пока могла. Пока силы окончательно не покинули меня, и я не рухнула лицом в песок, задыхаясь от рыданий, которые так долго сдерживала.

Я выжила. Я сбежала. Я убила одного из своих мучителей. И я поклялась, что больше никогда не позволю кому-либо владеть собой.

Песчаные тиски вновь пришли в движение, сдавливая грудную клетку с удвоенной силой. Острая вспышка боли мгновенно выдернула меня из пучины памяти обратно в реальность. Я всё ещё жива. Всё ещё тону в могильной тьме.

Меня пронзило странное чувство дежавю. Я поняла, что уже переживала подобное падение в песчаную утробу. Ощущение было настолько ярким и неестественным, что я на миг оцепенела, позабыв о нехватке кислорода и смерти.

В следующий миг песчаное дно окончательно провалилось.

Наступил короткий, захватывающий дух миг свободного падения. Сердце с размаху ухнуло в пустоту, чёрные пряди взметнулись вверх, тщетно пытаясь зацепиться за хотя бы что-то, а следом последовал беспощадный удар о каменный пол.

Спина, раненое плечо, затылок — всё тело одновременно вспыхнуло ослепляющей болью. Сквозь плотно сжатые веки с невыносимой яркостью ударил свет. Я сдавленно застонала и попыталась поднять здоровую руку, чтобы прикрыть глаза, но непослушные пальцы бессильно задрожали. Песок въелся повсюду: при попытке стереть его с лица колючие кристаллики лишь глубже впивались в израненную кожу.

«Восхитительно. Осталось ли на моём теле хоть одно живое место, которое сейчас не молит о пощаде?»

Я разлепила забитые песком ресницы. Пространство дрожало и двоилось. Я судорожно моргнула раз, другой — и окружающий мир наконец обрёл чёткие контуры. Под моими ладонями ощущался шершавый холод базальта. Каменные стены вокруг. Высокий песчаный потолок. Узкое отверстие наверху, откуда, судя по всему, я и свалилась. Я повернула голову через боль и наткнулась взглядом на мудрые глаза старой знакомой.

Она сидела на плоском каменном выступе у дальней стены зала. Спина — как и всегда, безупречно прямая, руки смиренно покоятся на коленях в складках тёмного платья. Женщина смотрела на меня с улыбкой так, словно терпеливо ждала моего возвращения все эти долгие годы.

Жрица культа дракона.

Жрицы — это женщины из простых людей, но которым благоволит дух дракона и пустыня. Их немного. Они живут под песками в древнем храме. Любая, кто оказалась на грани смерти в песках и выжила, считается благословенной. Храм жриц — убежище для тех, кому некуда идти. И когда-то именно они спасли меня.

Эту жрицу звали Айгуль. Сколько ей лет — не знал никто, а на мои вопросы она никогда не отвечала прямо. Кожа на её лице была тёмной, как старая бронза, и покрыта множеством мелких морщин. Мудрые глаза были глубоко посаженные и тёмно-карие. Её седые волосы заплетены в косу, уложенную вокруг головы наподобие венца. На лбу — серебряная цепочка с крошечным драконьим зубом, а на левом запястье — браслет. Точно такой же, как у меня.

Улыбка Айгуль потеплела, став похожей на солнце, проглянувшее через рассеявшийся песчаный шквал.

— Пустыня услышала наш зов и направила тебя, — проговорила она гортанным голосом, в котором звучал заунывный ветер пустыни. — Рада снова тебя видеть, Сафия.

— Столько прошло, а вы всё ещё не додумались подложить подушки, — хмыкнула я, поднимаясь бесконечное количество времени из-за боли во всём теле.

— А ты всё ещё остра на язык, — парировала жрица.

— Трудно источать любезность, когда падаешь с такой высоты прямо на плиты. Так значит… это ваших рук дело? Эту проклятую бурю призвали вы?

Сердце стучало неистовым набатом. Я чувствовала, что Джафар рядом. Он прямо над храмом?.. Я прижала ладонь к груди в тщетной попытке унять бешеную пляску двух сердец, но биение становилось только сильнее.

— Вижу, ты теперь не одна, — проницательно заметила Айгуль, скользнув взглядом по моим пальцам на груди. — И как оно, иметь Узел?

— Честно? Врагу не пожелаешь, — скривилась я. — Неужели твои пески уже нашептали, с кем именно меня связали боги?

Айгуль издала скрипучий смешок, в котором послышался шелест перекатывающихся камней.

— Уж точно не с тем, кого ты мечтала бы видеть рядом. Но разве нам, простым смертным, дано оспаривать волю высших сил?

— Может, хватит трепать языком? Лучше помоги мне подняться, святая женщина.

Жрица плавно поднялась с каменного ложа и подошла и помогла мне. Я громко кряхтя и зашипев от острой боли, наконец поднялась на ноги. Стены вокруг опасно качнулись и поплыли, но Айгуль держала крепко, не отпуская до тех пор, пока ко мне не вернулось хрупкое равновесие.

— Идём, — произнесла она, увлекая меня за собой. — Сёстры истосковались по тебе.

Мы неторопливо двинулись вглубь полутёмных переходов. Я до мельчайших подробностей помнила каждый изгиб этого подземного святилища. Знала, где у поворота опасно нависает шершавый каменный потолок, заставляя пригибать голову. Знала, что за второй резной аркой открывается величественный колонный зал, чьи огромные опоры сотканы из спрессованного временем песка и пористого известняка. И точно помнила, что в левой стене скрыта тайная ниша, где жрицы веками хранят глиняные кувшины с всегда тёплой водой и пучки целебных сушёных трав.

Миновав просторный зал, мы ступили под более рассеянное сияние. Из узких расщелин в высоком песчаном куполе сверху струились лучи, украшая древние плиты пола мерцающими золотистыми полосами. В центре возвышался алтарь — грубо обтёсанный валун, увитый сухими стеблями и обложенный драконьими костями. Кости были старые, потемневшие от времени и прикосновений.

Коридор плавно вильнул вправо, и я безошибочно узнала этот поворот. За ним начинались тренировочные залы, где сестры учились искусству выживания и боя. В этом суровом месте каждая жрица умела постоять за себя. Здесь я когда-то постигала успехов в рукопашном бою и научилась подчинять своей воле непокорные волосы.

Айгуль никогда не считалась воином в привычном понимании. Она оставалась жрицей, служительницей духа. Однако её сухое, жилистое тело хранило в себе знание таких смертоносных приёмов, о которых не догадывались даже отборные телохранители в войске моего отца. Она двигалась неторопливо, плавно, но каждый её выпад бил точно в уязвимую точку, а любая защита казалась несокрушимой стеной.

«Такую свирепую силу бы на поле боя, а не сторожить веками истлевшие драконьи ребра в подземелье», — промелькнула ироничная мысль.

Я не помнила, сколько времени жила в храме. Дни здесь незаметно сплетались в недели, а недели растворялись в месяцах. Под землёй само время текло по своим особым, непостижимым законам. Поэтому, возможно, Айгуль не просто старая, а очень старая.

— Я не горела желанием вновь оказаться в этих стенах, — бросила я в спину жрице, заметив, что мы приближаемся к трапезным палатам, где наверняка уже собралась добрая половина сестёр.

— Ничьи личные прихоти не имеют веса, когда на кону стоит сама судьба Ар-Равы, — ровно отозвалась она.

Я недовольно нахмурилась. Её вечная привычка изъясняться загадками порой выводила из себя куда сильнее, чем все выходки Джафара вместе взятые.

— Твой суженый ищет тебя, — внезапно добавила Айгуль, резко обернувшись и пристально вглядевшись в мои глаза. — Он бродит над нашими головами, но песчаный порог храма закрыт для чужаков. Никто не может пересечь порог без приглашения.

— Только его мне здесь для полного счастья не хватало! — раздражённо фыркнула я. — Пускай помается там, спесь поубавит. Лучше объясни: что стряслось с Ар-Равой? И причём здесь, во имя всех богов, вообще я?

— Твоё тело истощено и требует исцеления. Обо всём остальном мы поговорим после.

Главная трапезная скрывалась в самом сердце подземной обители. К ней вела крутая винтовая лестница. Я медленно поднималась следом за Айгуль, опираясь здоровой рукой о прохладный камень. С новым витком лестницы застоявшийся воздух становился ощутимо теплее, наполняясь почти забытыми ароматами: пряным древесным дымом от очага, терпким духом варёных пустынных кореньев и сладковатым теплом свежеиспечённых пресных лепёшек.

Мы ступили под низкие своды просторного зала. Здесь мрак разгонял пляшущий огонь: вдоль стен на плитах пола стояли десятки глиняных масляных плошек. Их золотистые язычки вздрагивали от лёгкого сквозняка, озаряя камень янтарным сиянием.

Посередине стояла массивная каменная плита, служившая общим столом. Вокруг тянулись низкие скамьи из серого известняка. Стол ломился от скромной, но сытной еды: от пузатых глиняных горшков с похлёбкой поднимался густой пар, стопками стояли ещё горячие лепёшки, а в широких блюдцах горками лежали сушёные фрукты и орехи.

За столом сидели женщины. Они вскинули головы, и их внимательные взгляды скрестились на мне. Деревянные ложки застыли на полпути ко ртам. Разговоры оборвались.

У самого дальнего края стола сидела Наима — сухопарая, жилистая воительница с длинными руками, на которых густой сетью были серебристые шрамы. Она когда-то вколачивала в меня мастерство метания ножей. Её чувствительные пальцы напоминали руки лютниста, но били без промаха и пощады. Наима мало улыбалась, но в тот далёкий день, когда мой первый клинок с двадцати шагов вонзился точно в сердцевину деревянной мишени, она удостоила меня скупым кивком. Это было высшей похвалой.

Плечом к плечу с ней сидела Зарина. Она была моей ровесницей и нашла спасение в недрах святилища на год раньше меня, чудом уцелев после кровавой резни в своей родной деревне. Вечно дерзкая, стремительная, с неизменно сбитыми до крови костяшками пальцев и нахальной усмешкой на смуглом лице.

Сейчас Зарина застыла, полуоткрыв рот. В её широко распахнутых глазах плескалось ошеломление.

— Сафия?.. — голос Зарины прозвучал чересчур громко в застывшей тишине зала.

Она вскочила со скамьи, неловко выронив из рук деревянную ложку, глиняная плошка со стуком покатилась по столу. Зарина стремительно преодолела разделявшее нас расстояние и с размаху стиснула меня в объятиях.

Я зашипела от резкого удара по отбитым рёбрам и раненому плечу, но отталкивать подругу по несчастью не стала.

— Полегче, бешеная… — сдавленно пробормотала я ей на ухо. — На мне и так живого места не осталось.

Зарина торопливо отпрянула назад, придерживая меня за локти, и принялась придирчиво оглядывать с головы до ног. Её цепкий взгляд надолго задержался на моём лице — на бледном шраме, на потрескавшихся губах и песчаной пыли, въевшейся в пряди волос.

— Выглядишь ты, подруга, паршиво, — без обиняков выдала она свою фирменную прямоту.

— Ценю твою неизменную чуткость.

Я с облегчением опустилась на широкую скамью. Плита хранила приятное тепло от очагов и сидящих рядом тел. Жрицы за столом постепенно возвращались к прерванной трапезе, но их взгляды то и дело украдкой скользили в мою сторону. В этих взглядах читалась целая буря чувств: от настороженного недоверия новичков до нескрываемого любопытства, от тихой радости старых соратниц до затаённой тревоги.

Айгуль плавно опустилась на место напротив меня, чинно сложив сухие ладони. Жрица пристально наблюдала за тем, как я жадно черпаю похлёбку, с хрустом отламываю свежую лепёшку и быстро проглатываю один кусок за другим.

— Что-то всё же изменилось за эти годы, — обронила я между глотками, окинув взглядом окружающих. — Много незнакомых лиц.

— Пески забирают одних и приводят под своды других, — отозвалась Айгуль, не сводя с меня тёмных глаз. — Ты и сама прекрасно знаешь этот закон, Сафия.

— Знаю.

Я выскребла миску до дна и отставила её в сторону. Второе сердце теперь стучало глухо. Джафар бродил в бушующей стихии. сосредоточенно искал.

— Сколько у меня есть времени? — прямо спросила я, заглянув жрице в глаза.

— Ровно столько, сколько потребуется для исцеления. Если только твой узловой не вздумает перекопать всю пустыню голыми руками, пробиваясь к тебе.

— Узловой?! — тут же встрепенулась Зарина, а её глаза вспыхнули любопытством.

Зарина плюхнулась на скамью рядом со мной, уперев локти в стол и подавшись вперёд всем телом.

— Узловой у той, которая клялась вырезать сердце любому мужчине, посмевшему подойти ближе пяти шагов? И кто же этот несчастный смертник? Человек или кто-то из Плетущих?

Я криво усмехнулась, потирая ноющее плечо:

— Несчастный? Если бы. Скорее, безжалостный песчаный демон, который сам кому угодно глотку перегрызёт.

— Джафар, — негромко, но веско произнесла Айгуль.

За столом мгновенно повисла тишина. Несколько жриц, сидевших неподалёку, невольно переглянулись, а рука Наимы на противоположном конце стола рефлекторно легла на грудь.