Узел пустыни

Тина Амор

Узел пустыни

Пролог

Караван двигался медленно. Верблюды раскачивались в такт невидимому ритму, песок шуршал под их широкими ступнями, солнце стояло в зените, плавя воздух над барханами. Мне было четырнадцать, и я сидела в седле, сжимая поводья побелевшими пальцами, глядя на восток, где за горизонтом остался ШаАрадд.

Отец отправил меня с дипломатической миссией вовсе не как свою преемницу. К тому времени всеобщей любимицей уже стала Лейла: её чарующий, певучий дар восхищал советников, в то время как мои жесткие, непослушные волосы за глаза пренебрежительно именовали «грубой силой». Меня послали как простого гонца. Как ту, чьей жизнью в случае неудачи можно было безболезненно пожертвовать. Я прекрасно это понимала. И всё же упрямо ехала вперёд, лелея хрупкую, глупую надежду: если я справлюсь и вернусь с победой, отец наконец посмотрит на меня с гордостью. Хотя бы раз.

Нападение произошло, когда мы проходили через ущелье. Всё смешалось в один миг — крики, звон клинков, предсмертные хрипы. Мой верблюд упал, и я покатилась по песку, ударилась головой о камень, потеряв сознание. Очнулась в темноте. Руки были связаны за спиной, верёвка впивалась в запястья, натирала кожу до крови. В углу чадила масляная лампа, и её свет плясал на грязных стенах шатра, выхватывая из темноты лица.

Я не знала, где я. Не знала, сколько прошло времени. Не знала, ищут ли меня.

Ножницы щёлкнули у самого уха. Холодное железо коснулось кожи, и я замерла, чувствуя, как волосы падают на земляной пол. Один вздох — и они исчезают. Моя сила. Моя гордость. Моё единственное оружие.

— Растут прямо на глазах, — раздался совсем рядом молодой, задорный голос с лëгкой хрипотцой. — Завтра у нас снова будет работа.

— Превосходно, — отозвался другой.

Его голос я узнала бы из тысяч. Низкий, бархатистый, пугающе спокойный и ласковый — этот вкрадчивый тон потом долгие годы возвращался ко мне в кошмарах каждую ночь.

Я не проронила ни слезы. Я уже слишком хорошо научилась сдерживать плач, учитывая в какой семье росла.

Чужие, мозолистые пальцы грубо сжали мой подбородок и заставили повернуть лицо к пляшущему пламени лампы.

— Смотри на меня, — велел второй. В его жёлтых, звериных глазах не отражалось ровным счётом ничего, кроме бескрайней пустоты. — Смотри и запоминай. Отныне я — твой бог.

Я смотрела. И запоминала каждую черту его лица.

Вскоре они ушли, оставив меня в душном полумраке. Я осталась одна — беззащитная, с уродливо остриженными волосами и соленой кровью на разбитых губах. Сквозь рваную прореху в куполе шатра проглядывало ночное небо. Звёзды взирали на меня с холодным равнодушием. Глотая сухие всхлипы, я принялась шёпотом перечислять имена дорогих мне людей — одно за другим, словно спасительную молитву. Я должна была помнить, кто я и откуда. Потому что если позволить себе забыть — они победят окончательно.

Глава 1

Город назывался Шаммара. Странное, шумное место, где магия давно превратилась в обычный ходовой товар, а к нам, Плетущим, относились с молчаливым пренебрежением, терпя наше присутствие исключительно ради выгоды. Шаммара стояла на перекрёстке торговых путей, и её стены из белого камня видели больше караванов, чем любой город в пустыне. Лишённые магии ремесленники и жадные торговцы понятия не имели, как завязывать узлы, не чувствовали трепета нитей судьбы и не слышали, как глубоко под песками поют древние кости дракона. Зато они отлично знали цену качественной работе. А я умела вести дела так, что заказчики всегда возвращались.

Утро началось привычно — с тяжести чужих рук на моём теле и приторного запаха пота, смешанного с благовониями. Мужчина рядом со мной спал безмятежно, раскинувшись поверх измятых простыней. Его светлые волосы живописно разметались по подушке, губы были глуповато приоткрыты, а на щеке отпечаталась багровая складка ткани, которая сойдёт без следа через пару минут после пробуждения. Он был красив, молод и совершенно недалёк.

Его звали Карим. Сын местного торговца тканями, который нанял меня, чтобы я завязала узел удачи для каравана отца. Свою плату я забрала серебром, а в придачу прихватила эту ночь. И ещё парочку.

Я лениво провела кончиками пальцев по его плечу. Кожа Карима была тёплой, гладкой, неиспорченной шрамами и тяготами жизни. Он завозился, глухо заворчал сквозь сон. Славный любовник. Нежный, на удивление чуткий. Но для Узла он не подходил. Жаль.

Узел Пустыни — древняя, нерушимая клятва верности, которую невозможно разорвать земными средствами. Это не банальное соитие тел, а подлинное, пугающее слияние двух сердец. Те, кто связаны Узлом, становились единым целым: их магия многократно возрастала в присутствии партнёра, а разлука оборачивалась изнуряющей болью в груди. Раньше Плетущие годами скитались по свету в поисках своего узлового, отвергая любые другие союзы и смиренно уповая на судьбу. Узел считался высшим даром богов.

Я искала свой Узел в каждом мужчине, который оказывался в моей постели. В Кариме — нет. В десятке других — нет. Я почти перестала надеяться. Но продолжала искать, потому что внутри, глубоко под слоями шёлка и стали, жила девочка, которой мама когда-то сказала: «Ты найдёшь свой Узел, дочка. Он будет не таким, как у других, но ты не бойся».

Я не боялась. Просто устала ждать.

Скинув простыню, я поднялась на ноги. Мои волосы — невероятно длинные, тяжёлые, пульсирующие скрытой жизнью — густой тёмной волной хлынули по спине, достигая самых колен. Я провела ладонью по прядям; они ласково скользнули сквозь пальцы и затрепетали в ответ, приветствуя меня после сна. Волосы всегда оставались моей величайшей гордостью и моим самым опасным оружием. В то время как магия многих Плетущих таилась в нитях судьбы, в узлах и чутком танце пальцев, или, кому повезло больше, обладал даром Лейлы — способностью голосом усмирять сердца. Моя же особенная сила дремала в этой живой шёлковой массе. И они почти всегда беспрекословно повиновались моей воле. Почти.

Наш народ вёл свою родословную от первородного дракона, на чьём огромном остове возвели ШаАрадд. Тысячелетие назад первые из нас наткнулись в пустыне на священные останки и осознали, что способны различать незримые нити, затягивать их в узлы и переплетать чужие жизни по своему усмотрению. С тех пор мы обосновались в городах, выросших на драконьих костях, подчиняя своей воле обделённых даром людей, плетя изощрённые заговоры и дорого продавая свои уникальные умения.

Для любого Плетущего мир — это непрерывно ткущийся ковёр. Множество нитей — багряных, золотых, угольно-чёрных — сплетаются в причудливые узоры, расходятся и обрываются. Каждая нить — это человеческая жизнь. Каждый узел — поворотное событие. Плетущий волен затянуть узел крепче, делая супружеский союз нерушимым. Может ослабить петлю — и многолетняя кровная вражда сойдёт на нет. А может безжалостно перерезать нить — и человек испустит последний вздох.

Нас называют богами среди людей, но, как по мне, мы были далеки от божественности.

В комнате было душно. Запах прогорклого масла из лампы смешивался с нашими дыханиями и вызывал головную боль. За окном, выходившим на базарную площадь, уже закипала утренняя жизнь большого города: со скрипом распахивались тяжёлые ставни лавок, истошно ревели ослы, а первые босоногие мальчишки оглашали просыпающиеся улицы звонким визгом.

Я подошла к мутному, покрытому паутиной трещин зеркалу. Из потрескавшейся амальгамы на меня взглянула молодая женщина с лихорадочно блестящими тёмными глазами, резко очерченными скулами и тонким белым росчерком на левой щеке. Этот шрам, тянувшийся от виска к самому подбородку, был памятным подарком от моей собственной косы — напоминанием о временах, когда я ещё не умела подчинять себе строптивую силу волос.

Впрочем, эта отметина была самой безобидной. Куда более глубокие и страшные шрамы я носила там, где их никто не мог увидеть.

Я небрежно откинула пряди со лба и заправила их за ухо. На запястье тускло блеснул браслет — тонкая кость дракона, оплетённая серебром. Я носила его с детства. Мама уверяла, будто он оберегает женщин нашей семьи. Не знаю, верила ли она в это сама, да и я особой набожностью не отличалась, но в нашей жизни каждому нужно хотя бы какое-то подобие якоря.

Сборы не заняли много времени. Движения были точными и заученными. Надела короткий льняной топ, открывающий плечи и живот — ткань казалась невесомой и почти прозрачной на солнце, но обладала прочностью. И свободные шаровары с высокими разрезами по бокам, не стесняющие шага и позволяющие высоко вскинуть ногу при ударе. Поверх оберега из драконьей кости я застегнула широкие стальные наручи; металл отозвался чистым, холодным звоном. Последний штрих — кожаный пояс с метательными ножами, плотно стянувший талию.

Я вновь скользнула взглядом по своему отражению и усмехнулась. Из треснувшего стекла на меня смотрела Плетущая окраин. Никакой парчи, никаких вычурных шелков и фальшивого лоска, которыми так кичились мои сородичи в ШаАрадде. Те выставляли напоказ своё богатство и заговорённые нити, превратив их в изнеженные украшения: витые нашейные цепочки, кольца, сплетённые из чужих волос браслеты, затягивающиеся при каждом жесте. Омерзительное зрелище.

Позади шумно вздохнул и заворочался Карим. Он приоткрыл глаза и улыбнулся.

— Уже уходишь? — спросил он, сладко потягиваясь всем телом.

— Дела, — бросила я коротко, даже не обернувшись к постели.

— Заглянешь сегодня вечером?

— Если будет время.

Он не стал настаивать и расспрашивать. И это было лучшее, что он мог сейчас сделать.

Я забрала с комода увесистый кожаный мешочек, в котором глухо звякнуло серебро — моя честная плата за вчерашний узел, — и шагнула за порог.

Шаммара бурлила, окончательно сбрасывая оковы сна. Торговцы с криками вытаскивали на деревянные прилавки свой товар: рулоны ярких тканей, глиняные кувшины с оливковым маслом, пыльные связки сушёных трав и защитные амулеты. Густой воздух представлял собой безумный коктейль из ароматов цветущего жасмина, навозного тепла верблюжьих стойл, шипящего в масле пресного теста и сладости кунжутной халвы. Женщины в пёстрых платках перекликались прямо через крыши плоских крыш, а у глухой стены примостился нищий старик в лохмотьях, сосредоточенно размачивая сухую лепёшку беззубым ртом.

Город жил своей грубой, настоящей жизнью. Ему не было дела до кастовой спеси Плетущих. За эту спасительную приземлённость я и ценила его больше всего.

Новый заказчик обитал в совершенно другом мире — его огромный особняк, сложенный из тёсаного белого известняка, щеголял прохладными тенистыми аркадами и журчащим мраморным фонтаном в самом центре внутреннего дворика. Старый купец по имени Азиз был человеком примечательным: толстые, унизанные перстнями пальцы, вечно бегающие, лоснящиеся от сытости глазки-маслины и манеры вельможи. Он кутался в драгоценный привозной шёлк, однако в каждом его резком жесте и оценивающем взгляде безошибочно узнавался делец, который когда-то поднялся с самого дна и до сих пор знал цену каждого медного гроша.

Азиз принял меня в парадной гостиной. Нарочито гостеприимным жестом он предложил мне расположиться на расшитых золотом шёлковых подушках у низкого резного столика. На медном подносе дымились крошечные чаши с терпким травяным отваром и высилась горка сушёных фиников, инжира и кураги. Я не притронулась к угощениям. Есть у чужих нельзя — первое правило пустыни.

— Поговаривают, ты с лёгкостью можешь то, что считается безвозвратно утерянным, — начал он, лениво перекатывая между пухлыми пальцами золотую монету.

Звон благородного металла прозвучал музыкально. Мне нравился этот звук.

— Да, — лаконично отозвалась я, внимательно изучая его лицо: глубокие складки упрямства возле глаз, тронутую сединой ухоженную бороду и золотистый загар, который солнце выжигает на каждом из нас.

— У меня похитили свиток с заклинанием, усмиряющим песчаные бури, — Азиз заговорщически понизил голос до шёпота, хотя в просторных покоях мы были одни. — Без него мой караван обречён. Пути заносит, Са́фия. Пески пришли в движение.

В его словах не было преувеличения. Великая пустыня неумолимо наступала на цивилизацию уже не первый год. Дюны двигались быстрее, чем прежде, жадно поглощая протоптанные торговые тракты и засыпая городские окраины. Караваны бесследно исчезали в жёлтом мареве, люди гибли от жажды, а некогда процветающие оазисы стремительно нищали. Свиток, способный подчинить себе ярость барханов, стоил целого состояния. А может, и того больше.

— Покажи, где ты его держал, — потребовала я.

Азиз грузно поднялся и повёл меня в глубину особняка — в сокровищницу. Это была тесная, напрочь лишённая окон каморка, надёжно укрытая за кованой дверью с целой россыпью хитроумных замков. Связку ключей хозяин носил на поясе, на отдельных серебряных цепочках, и они противно звенели при каждом его шаге.

На невысоком постаменте покоился изящный ларец из эбенового дерева, обитого матовым серебром с причудливой гравировкой в виде песочных часов. Крышка была откинута. Внутри, на подушке из чёрного бархата, сияла пустота.

— Вор действовал как призрак, — сокрушённо покачал головой купец. — Ни один замок не повреждён, а стража у дверей божится, что не слышала ни единого шороха.

Я склонилась над ларцом и провела кончиками пальцев по его краю. Древесина оказалась идеально гладкой, прохладной и пахла дорогим воском. Я смотрела во все глаза, чтобы увидеть след чужого присутствия, но ничего не было. Никаких следов нитей самого похитителя — ублюдок работал чисто. Однако на самом дне, зацепившись за ворс бархата, белела крошечная ворсинка. Тонкое, почти невидимое волокно древней бумаги. От свитка. Я бережно подцепила его ногтями и поднесла к лицу.

— Свиток очень старый, — пробормотала я, вкушая древнюю энергию. — Он полностью пропитан магией. Его нить — яркая, как факел в ночи.

— Ты сможешь отыскать его по этой нити? — в голосе Азиза прорезалось жуткое волнение.

— Я же Плетущая. Это моя работа, — ухмыльнулась я.

Сосредоточившись на блеклой ворсинке, моему внутреннему взору открылась её суть — толстая, пульсирующая чистым золотом нить судьбы, уходящая куда-то в пространство. Я мысленно потянулась к ней, и вот только вела она не на улицу, а вглубь особняка.

— Свиток до сих пор в твоём доме, — ровно произнесла я.

Азиз побледнел так, что его лицо стало цвета старой кости.

— Боги, — прошептал он. — Сегодня же великий праздник. В моём доме будет сотня гостей! Купцы, вельможи, даже пустынные маги.

Я насторожилась.

— Пустынные маги? Ас-Сейиф?

— Да. Сам их вождь, Джафар, пообещал почтить меня присутствием. У нас… — Азиз на мгновение запнулся, подбирая слова. — У нас намечается крупная сделка. Я продаю его людям право беспрепятственного прохода через мои владения.

Я кивнула, изо всех сил стараясь сохранить маску полного равнодушия, но в груди болезненно ёкнуло сердце. Ас-Сейиф. Дети песков. Смертоносные кочевники, владеющие жутковатым искусством рассыпаться в песок и собираться заново.

Враги моего отца. Враги моего народа.

О Джафаре я, разумеется, слышала, как и любой в этих краях. В детстве он влачил жалкое существование раба у Плетущих в ШаАрадде — носил позорное клеймо на щеке, гнул спину в наших каменоломнях. Он бежал дважды, и во второй раз пустыня приняла его навсегда. Вернувшись в бескрайние пески, Джафар сплотил вокруг себя таких же отверженных, беглых рабов. В жестоком песчаном поединке он одолел прежнего вождя своего народа, заняв его место по праву сильного.

Он люто ненавидел всех Плетущих без разбора. И, видит небо, имел на эту ненависть полное право.

Я давно не была дома. Не знала, кто теперь враги, а кто друзья, но встречи именно с этим человеком мне хотелось бы избежать больше всего на свете.

— Сегодня найду свиток, — твёрдо проговорила я, бережно пряча крошечный волокнистый клочок бумаги в кожаный кисет на поясе. — Готовь плату.

Азиз согласно кивнул. Он молча проводил меня обратно в прохладную гостиную и нехотя отсчитал задаток. Тяжёлые золотые монетки с гербовой чеканкой Шаммары пахли дорожной пылью и кислым потом — бог весть сколько чужих рук сжимало их до того, как они достались мне. Я хладнокровно пересыпала золото в потайный карман.

— Если вздумаешь водить меня за нос — мои люди найдут тебя где угодно, — глухо бросил мне в спину Азиз.

— Не утруждайся, не придётся, — кинула я через плечо и вышла.

Солнце уже взобралось на самую вершину небосвода, приближаясь к зениту. До начала торжества оставался всего час, и эти драгоценные минуты нужно было использовать с умом. Спустившись по ступеням особняка, я нырнула в шумное людское море Шаммары, позволяя толпе укрыть меня от чужих глаз, пока я лихорадочно взвешивала каждый шаг.

Итак, свиток всё ещё в поместье. Похититель затаился среди приглашённых гостей. А вдобавок ко всему на пиру появится Джафар, грозный вождь Ас-Сейиф. Редкостная удача, ничего не скажешь.

Пальцы машинально коснулись тёмных прядей. Волосы в ответ дрогнули, почуяв мою тревогу.

— Тише, — выдохнула я, успокаивая их чуткую силу. — Всё под контролем.

И, расправив плечи, я направилась готовиться к опасному празднику.

Глава 2

Просторный внутренний двор перед особняком Азиза тонул в слепящем море огней. Сотни зажжённых масляных ламп покачивались на верёвках, натянутых между мраморными колоннами и раскидистыми пальмами. Их неровный, трепещущий свет заливал всё вокруг разноцветными всполохами; они дрожали, переливались и плясали на лицах гостей.

Воздух был до предела наполнен пряными запахами: горечью лампового масла, сладостью жасмина и дурманящим ароматом жареного мяса, которое с аппетитным шипением крутилось на вертелах вдоль выстроившихся у стен шатров. Каменные плиты мостовой, ещё хранившие дневной зной, были устланы пухлыми подушками. Гости сидели группами за низкими столами: мужчины — в строгих тёмных кафтанах из тонкого сукна, женщины — в ярких, струящихся платьях с открытыми плечами и звенящими браслетами на руках. В свете ламп то и дело вспыхивали белоснежные улыбки, сверкали драгоценности, а беззаботный смех звонкими искрами разлетался по всему двору.

Укрывшись в спасительной тени высокой колонны у входа, я пристально наблюдала за этим праздником жизни. Людей было пугающе много — сотни разодетых вельмож толпились у фонтана, перешёптывались, пряча лукавые насмешки за веерами, и громко, с азартом спорили о ценах на шёлк и о том, кто кого сумел надуть на последней караванной сделке.

Я смотрела на них, но видела тысячи нитей судьбы, которые сплетались в пёстрый клубок. Красные — кровные узы, связывающие родителей и детей. Золотые — узлы любви, тонкие и толстые, одни яркие, пульсирующие живым огнём, другие тусклые, почти угасшие, готовые разорваться. Чёрные — проклятия и обиды, которые люди носили в себе и не могли забыть. Серые — безразличие, пустота души. Я напряжённо искала единственную нужную нить — пышущую древним жаром и бьющуюся в пространстве. Но в этом безумном водовороте переплетённых душ, ярких огней и чужих судеб отыскать её было всё равно что нащупать упавшую иглу на дне бурлящего песчаного котла. Нужно было подняться выше.

Я окинула двор цепким взглядом и приметила недалеко старый платан. Его могучая крона упиралась в ночное небо, а ветви были щедро увешаны изумрудными фонариками. Толстый ствол покрывала глубокая сеть трещин от беспощадного зноя. На нижних сучьях дерева устроились танцовщицы — прелестные невольницы в полупрозрачных струящихся шелках, со звенящими монетами на бёдрах и вуалями на лицах. Свесив босые ноги, они лениво покачивались в такт неторопливой восточной мелодии, и их пышные юбки трепетали, напоминая крылья ночных бабочек. План слиться с ними был запасным, но если хочешь спрятаться, нужно это сделать среди самых ярких цветов, чтобы те отвлекли своей красотой.

Я бесшумно выскользнула в глухой переулок за домом, где обрывалось слепящее сияние празднества и начиналась спасительная тьма. Здесь в воздухе стоял запах сырой извести и нечистот, а в куче мусора у дальней стены кто-то тихо скрёбся — оставалось надеяться, что не крыса, к которым я с детства питала непреодолимое отвращение.

Первым делом я расстегнула широкий кожаный пояс с клинками и бережно опустила оружие в тайник под плоским булыжником, надёжно замаскировав его сухим песком, придвинув тяжёлый черепок от разбитого цветочного горшка. Метнув быстрый взгляд по сторонам и убедившись, что переулок пуст, я принялась за маскировку. В потайном кармане лежал кожаный кисет со звонкими золотыми монетками — честной платой, стребованной с Карима. Быстрыми движениями я закрепила их на тонких серебряных цепочках, подвязав прямо к поясу своих широких шаровар. Плавное движение бёдер — и металл отозвался чарующим звоном, поймав далёкий блик праздничного огня. Отлично.

Теперь волосы. Моё главное оружие. И моя единственная слабость. Стоило любому знающему человеку бросить на них хоть один внимательный взгляд, как он без труда распознал бы во мне Плетущую. А нам мало кто доверял — особенно в такую ночь, когда под крышей Азиза собрались сливки торговой знати, городские советники и сам наместник.

Сегодня мне нельзя было оставаться собой. Пришлось примерить чужую личину.

Я распустила косы и плавно провела ладонями от самых корней до кончиков. Волосы тут же ласково ожили под пальцами, обвивая запястья и поднимаясь к плечам с безмолвным вопросом: «Что ты задумала?»

— Потерпите немного, — беззвучно ответила я, заставляя их подчиниться.

Пальцы двигались быстро. Я принялась за плетение. Сделала тугой, высокий хвост на самой макушке, стянув кожаным ремешком. Добавила сложнейший узел из четырёх тяжёлых прядей, подсмотренный мной у танцовщиц. Мои живые волосы недовольно вздрагивали, но под натиском воли послушно скручивались, переплетались и прятали свою длину. На затылке выросла замысловатая, строгая башня из узлов и тугих кос, зафиксированная костяными шпильками и шёлковыми лентами. Острые наконечники шпилек безжалостно впивались в кожу головы, царапая до боли.

Поглядывая в крошечный осколок карманного зеркала, я придирчиво следила, чтобы ни один непокорный завиток не выбился наружу. Когда сложная конструкция была завершена, я набросила поверх полупрозрачную вуаль из невесомого шёлка, расшитого серебряной канителью. Чеканная брошь над самым лбом надёжно зафиксировала ткань. Покрывало струилось по плечам, пряча грозную причёску от любопытных взоров.

Сейчас я походила на очередную танцовщицу — одну из десятков тех, кого богачи нанимают для услады глаз. Соблазнительная. Смертоносная.

Поправив вуаль у виска, я решительно шагнула обратно к залитому огнями двору.

Музыка обрушилась на меня оглушительной лавиной. Глухой рокот ритуальных бубнов, протяжный стон струнных, пронзительные переливы тростниковых флейт и ритмичный гул сотен ладоней сплетались в дурманящее, гипнотическое полотно, заставляющее кровь бежать быстрее, а тело — невольно покачиваться в такт.

Я легко заскользила сквозь разгорячённую толпу, лавируя между шумными гостями. Кожей я ощущала на себе сальные взгляды подвыпивших мужчин — жадные, откровенно раздевающие. Ничего нового под этим знойным небом. К подобному вниманию я давно привыкла.

Могучий платан словно поджидал меня. Улучив миг всеобщего оживления, я гибко взвилась по шершавому стволу, ощущая, как грубая кора царапает ладони, и уверенно взобралась на верхний ярус ветвей. Отсюда раскрывался полный обзор залитого огнями двора, в то время как сама я оставалась почти невидимой — густая листва надёжно укрывала силуэт, а полупрозрачная серебристая вуаль растворялась в полумраке кроны.

Прямо под деревом сидели музыканты. Один бил в бубен — глухие удары, от которых воздух вибрировал в груди и отдавался в костях. Второй играл на уде — струны пели низко, гортанно, их звук был похож на голос песчаной бури, которая приближалась издалека. Рядом запевала черноокая женщина. Её гибкий, манящий голос то взмывал под листву, то падал бархатным маревом, убаюкивая разум и заставляя гостей забывать обо всём на свете.

Несколько танцовщиц кружились под деревом. Их бёдра ходили волной, руки изгибались над головами, пальцы щёлкали в такт бубну. Монетки на их поясах звенели, и этот звон смешивался с хлопками и свистом гостей. Они были красивы — смуглые, грациозные, до кончиков ногтей преданные своему ремеслу. Я затаилась, внимательно перенимая каждое их движение и жест.

Затем я перевела взгляд в глубину двора. Слева от парадного входа высился помост для самых именитых особ. Стол там ломился под белейшим полотном, тонким хрусталём и массивным золотом, отражающим пляску сотен лампад. В центре восседал наместник Шаммары — одутловатый старик с выражением брезгливой спеси на лице, облачённый в парчовый халат с россыпью заморского жемчуга. Вокруг чинно рассаживались дамы из высшего общества — напудренные, обвешанные драгоценностями жены и дочери советников, прожигающие соперниц оценивающими взглядами. И, наконец, сами купцы — тучные и жилистые, юнцы и седые лисы, одетые в шёлка и сапоги из шафрановой кожи. Они не прекращали торговаться даже за праздничной чашей.