Жизнь царя Гильгамеша. Художественная реконструкция шумер-ского эпоса. Часть II - Ливанские кедры Хумбабы.

Раздаётся звук. Не бой барабанов - низкий, мычащий гул, похожий на далёкий рёв быка. Он повторяется.

Толпа хурритов расступается.

Выходит процессия. Несколько воинов с щитами - на щитах кедровые шишки и рогатые черепа животных. За ними - носильщики с курильницами, от которых валит густой белый дым. В центре - Он.

Два плотовода из Киша стоят рядом со мной. Старший, Эллиди, уже бывал здесь. Младший тоже знает язык хурритов.

- Это жрец, - шепчет мне старший. - Верховный жрец Хумбабы. Будет говорить от его имени.

Я видел многое: царей, послов, наёмных убийц, жрецов. Но такого зрелища не помню. Этого несут на носилках, словно статую бога. Четыре человека в масках из коры опускают носилки на землю. Жрец поднимается на ноги.

Маска.

Она вырезана из цельного куска кедра, тяжёлая, тёмная от времени и смолы. Лоб и щёки покрывает резьба - переплетённые линии, извивающиеся, как кишки. Глаза - две глубокие ниши, залитые чёрным битумом, а в глубине что-то мерцает: уголья или бронзовые вставки. В отблесках факелов кажется, что глаза пылают.

По краям маски встроены рога дикого быка. Под ними - подвешенные клыки: кабаньи, леопардовы. Ротовое отверстие прорезано, но закрыто тонкой бронзовой решёткой.

Человек в маске сух, жилист. Узловатые пальцы покрыты татуировками. Длинный плащ из полос кедровой коры, пропитанных смолой, покрывает плечи. При движении кора шуршит, как сухие ветви.

В руке - посох с навершием в форме шишки. По нему вырезаны символы: лев, орёл, змея.

Жрец идёт медленно. От него исходит запах - не человеческий. Лесной. Древесный. Будто кедр обрёл ноги и идёт мне навстречу.

Он поднимает посох.

Раздаётся голос - глухой, искажённый бронзовой решёткой. Не человеческий. Многоголосый. Будто звучат несколько голосов одновременно.

Эллиди наклоняется ко мне.

- Он зовёт Баала, - переводит он тихо. - Владыку гор и ветров. Называет Хумбабу его рукой и лицом в этом лесу. Говорит… говорит, что сегодня пришли чужие, и боги должны услышать.

Жрец опускает посох. Один из носильщиков кладёт к его ногам каменную плиту - жертвенник. На неё - кедровые ветви, хлеб, чашу с тёмной жидкостью.

Жрец поджигает ветви. Валит дым, щиплет глаза.

Речь длится долго.

Толмачи переводят чуть слышно, наклоняясь к моему уху. Дополняют друг друга.

- Этот лес не ваш и не наш. Он принадлежит Баалу. Хумбаба - его страж. Он знает каждый ствол, слышит каждый удар топора.

Мы - дети этой горы. Наши отцы и деды заключили завет с богами: мы храним лес от жадных рук, а боги дают нам воду, дичь и жизнь. Чужак с топором вступает в договор не с нами, а с богами.

В лунный месяц можно рубить не больше двух кедров. Помеченных жрецом. Перед рубкой - жертвоприношение. Бык или овца, хлеб, вино. Жрец окропляет ствол смолой и кровью. Первая чурка - богам.

Каждое дерево - рана лесу. Чтобы рана зажила - нужен обряд. Каждый десятый ствол - нам. Каждая десятая часть добычи - богам, через наши руки.

Эллиди трогает меня за локоть.

- Это значит: лучшие брёвна - жрецам и вождям, - шепчет он. - Остальные - на продажу. Так всегда было.

Я киваю. Слушаю дальше.

Жрец переходит к угрозам.

Голос сквозь маску становится более тихим - и более зловещим.

- Ты пришёл издалека, царь Урука. Твой путь был тяжёл, и горы уже взяли плату кровью твоих людей.

Эллиди переводит. Я не шевелюсь.

- Не умножай эту плату. Два дерева в месяц - и лес забудет твои следы. Больше - и Хумбаба запомнит твоё имя.

Толмач добавляет от себя:

- Это не пустая угроза, царь. Так уже было. Экспедиция из Эблы, лет двадцать назад. Пятнадцать человек. Вернулся один. Он не мог говорить. Только сидел и смотрел в стену. Умер через месяц.

- От чего?

- Не знаю. Его тошнило кровью. Жрецы сказали - Хумбаба высосал его изнутри.

- А ты что думаешь?

Эллиди заминается.

- Я думаю… я думаю, что отравили. Может, дымом. Они в дымах разбираются. В охоте используют. Доказать нельзя.

Жрец стоит, ожидая ответа. За его спиной - сотни глаз. Молчание тянется.

Лугалзу шепчет мне на ухо:

- Два кедра в месяц. Это насмешка. Пятьсот стволов - за двадцать лет не управимся.

- Умею считать, - обрываю его.

Молчу. Смотрю на маску. На битумные глаза, в которых мерцают угольки. На рогатый силуэт, вставший между мной и лесом.

За спиной жреца - кедры. Тысячи кедров. Стволы, которые нужны для стен Урука. Для храма Лугальбанды.

Делаю шаг вперёд. Толмачи неуверенно следуют за мной.

- Переводи, - говорю я негромко. - Я выслушал его. Теперь пусть услышит он.

Эллиди переводит. Жрец не шевелится.

- Скажи: я - Гильгамеш, царь Урука, сын Лугальбанды. Я пришёл не красть. Я пришёл покупать. Но я не кланяюсь Баалу и не собираюсь плясать под его бубны.

Толмач запинается.

- Царь, может, не надо про «пляски с бубном»…

- Переводи.

Жрец стоит неподвижно, пока Эллиди переводит. Маска остаётся неподвижной. Руки, сжимающие посох, напрягаются.

- Скажи ему: два кедра в месяц - для торговцев, что продают дерево по кусочкам. Я строю город. Мне нужно пятьсот стволов. За год-полтора. Это - по одному кедру в день.

Толмач переводит. По толпе хурритов пробегает ропот.

Жрец поднимает посох. Ударяет им о землю. Ропот обрывается.

Голос сквозь маску:

- Один кедр в день - Хумбаба не позволит.

- Тогда пусть придёт и запретит мне. Лицом к лицу.

Маска смотрит на меня - пустые битумные глаза, мерцающие угольки. За его спиной воины сжимают копья.

Затем он медленно поворачивается и идёт обратно в лес. Процессия движется за ним. Дым рассеивается. Хурриты отступают, пятясь спиной.

Эллиди вытирает пот со лба и переводит последние слова жреца:

- Ты слышал волю Хумбабы. Теперь молись своим богам. Ни боги, ни люди не защитят вас в этом лесу.

Сцена 09. Переправа.

Окрестности Ниппура. Три месяца назад.

Обоз растянулся на три сотни шагов. Пятьдесят ослов, нагруженных инструментами - топоры, клинья, верёвки, мехи для воды. Две повозки с запасом ячменя и фиников. Сто человек - воины, плотники, слуги. Шугеш бежала, высунув язык, периодически отряхиваясь.

Пыль здесь не та, что поднимают копыта в степи - сухую, оседающую за минуты. Здесь, между ячменными полями, она липкая, тяжёлая, смешанная с испарениями оросительных каналов. Она оседала на коже, забивалась в ноздри, прилипала к потному телу. Энкиду шёл впереди обоза, а пыльный шлейф тянулся за ним, как хвост змеи.

Мелкая змея - не длиннее локтя, серая, с тёмной полосой вдоль спины - метнулась с дороги в ячмень. Шугеш рванулась следом, но Энкиду осадил: пусть уходит.

Вдоль поля семенили мыши - быстро, без страха. Людям не было до них дела: здесь сеяли и жали. Мышь пробежала буквально по ногам одного из погонщиков - тот даже не повернул головы.

Пальмовая роща осталась позади. Впереди тянулась дорога - две колеи, накатанные повозками в твёрдой супеси. По обе стороны дороги стоял ячмень - в человеческий рост. Колосья наливались, золотели на солнце. Жара давила, воздух дрожал, поля казались живыми - колыхались, мерцали.

Под вечер комары поднялись роем.

Сначала - мелкие мушки, потом - крупнее. Кружили, выбирали, впивались в открытые места. Лица и руки покрылись красными пятнами. Кто-то жёг сухой тростник, гнал дым - комары отступали, но возвращались, как только дым рассеивался.

- Чтоб их демоны забрали, - выдохнул один из погонщиков, хлопнув себя по шее. Ладонь окрасилась кровью. - С каждым шагом всё больше.

- Терпи, солдат, сотником станешь, - ответил другой. - Через два дня будем в Ниппуре. Если не съедят живьём.

Энкиду смотрел вперёд, на дорогу, которая вилась между полей, перерезанная оросительными каналами. На переправах - либо деревянные мосты-настилы, либо обустроенные броды: крестьяне перегоняли по ним скот и перевозили урожай. Отряд старался выбирать мосты: броды были илистыми, животные вязли, переправа отнимала больше времени. Нужно было не ошибиться на развилке.

Но не всегда удавалось.

Некоторые настилы были старыми, подгнившими. Ослов через них вели по одному, соблюдая осторожность. Люди перебирались следом.

Резкий крик за спиной оборвал мысли.

Энкиду побежал на голос. Шугеш - рядом.

Обозники столпились у последней повозки. Молодой воин, лет двадцати, худой, со всклокоченными волосами - сидел на земле, держась за голень правой ноги. Лицо перекосилось от боли. Рядом, на песке, корчилось насекомое чёрного цвета с поднятым хвостом.

Скорпион.

Энкиду раздавил его пяткой. Хрустнул панцирь.

Осмотрел ногу - маленькая ранка, вокруг которой быстро расползалась багровая опухоль. Пульс юноши участился, дыхание стало прерывистым.

- Толстохвостый, - сказал кто-то из погонщиков. - Если не помочь, может умереть к утру.

Энкиду вытащил из мешочка пучок сушёной травы, разжевал, приложил к ранке, сверху наложил повязку из тряпицы.

- Отёк спадёт, но ему нужен покой и вода.

Лугалзу подъехал на осле. Поинтересовался:

- Что случилось? Скорпион? - Он бросил взгляд на бледного воина. - Оставим в деревне. Там, за поворотом, я видел несколько хижин. Крестьяне присмотрят.

- Умрёт, если его оставить, - ответил Энкиду не оборачиваясь.

- А если мы его повезём - задержим весь обоз. Царь ждёт в Ниппуре. - Лугалзу наклонился, понизил голос. - Ты командир, а не лекарь.

Энкиду не спорил. Поднялся, снял поклажу с ближайшего осла, перекинул на своё плечо. Вес был приличный - мешки с зерном, инструменты. Распределил груз, подтянул ремни.

- Парень поедет на осле, - сказал он, глядя Лугалзу прямо в глаза. - Я понесу груз. Мы идём дальше.

- Но...

- Сейчас, - отрезал Энкиду тоном, не допускающим возражений. - Помогите ему сесть.

Погонщики подхватили юношу под мышки, усадили на осла. Воин был почти без сознания, голова моталась из стороны в сторону.

Колонна тронулась. Энкиду шёл впереди, согнувшись под тяжестью двух вьюков.

Нужно было остановиться у воды, разбить лагерь и переждать ночь.

◆ ◆ ◆

Вскоре нашли подходящую поляну - ровную, с травой, у края большого канала. Энкиду распорядился:

- Ставим лагерь здесь. До утра.

- Какой лагерь? - возмутился Лугалзу. - Мы теряем день!

- Он умрёт, если потащим дальше. - Энкиду указал на воина, который лежал на осле, тяжело дыша. - Отдых и вода - единственное, что может его спасти.

- Твою больную голову уже ничто не спасёт, - проворчал Лугалзу себе под нос. Сплюнул и отошёл к поклаже.

Лагерь обустраивали быстро. Погонщики распрягли ослов, напоили их и отпустили на выпас. Животные фыркали, отгоняя комаров хвостами.

Воины, освободившись от дел, взялись за рыбалку. Канал был широким, рыба водилась. Кто-то зашёл по пояс и, выслеживая добычу, бил копьём. Другой, самый удачливый, просто нагнулся, запустил руку в прибрежный ил и вытащил сома, который даже не успел удивиться. Третий способ - кусок грубой ткани, привязанный к двум палкам: воины заходили с разных сторон, сводили концы и поднимали улов.

Вдоль дороги, что вела к деревне, уже маячили фигуры крестьян - они смотрели на незваных гостей с опаской и любопытством.

Энкиду подошёл к ним, поднял руку в знак мира.

- Мы не будем отбирать вашу еду, - сказал он. - Мы обменяем. У нас есть соль, наконечники для стрел, ткани. И ещё вот это.

Он показал глиняную табличку, которую взял у писца в обозе. На ней был оттиск царской печати и несколько знаков.

- Это расписка. Вы дадите нам ячмень, финики или мясо. Я дам вам табличку. Её можно предъявить вместо налога.

Крестьяне переглянулись. Один из стариков, морщинистый, с руками, покрытыми мозолями, осторожно взял табличку, повертел, разглядывая.

- Правда?

- Правда. Я - Энкиду, наречённый брат царя Гильгамеша. Вот моя печать. - Энкиду показал старику перстень.

- Хорошо, - старик кивнул, пряча табличку за пояс. - Мы принесём вам лепёшек и вяленого мяса. И фиников, если хотите.

К вечеру у костров собрались не только воины, но и местные жители. Крестьяне, особенно молодёжь, приходили послушать городские новости. Они сидели на корточках, смотрели на шумерских солдат во все глаза, переспрашивали про Урук, про царя, про войну с Кишем.

Энкиду сидел в стороне, наблюдая. Он не вмешивался в разговоры, но краем уха слышал, как воины бахвалились победами, перевирали события и приукрашивали подвиги. Крестьяне слушали, раскрыв рты, и улыбались.

Один из воинов - здоровенный, с бычьей шеей, по имени Нингирсу - был особенно разговорчив. Он уже приложился к бурдюку с вином, который нашёл в обозе. Речь его стала несвязной, а движения - размашистыми.

- А в Уруке, - вещал он, тыча пальцем в небо, - женщины не как у вас. Они носят тонкое льняное платье, и грудь открыта! Если ты воин, они сами приходят к тебе.

Крестьянки, сидевшие в стороне, переглядывались и хихикали, прикрывая рты ладонями. Одна из них, молодая, с тёмными косами, засмущалась и отвела взгляд.

Нингирсу поднялся, шатаясь, и направился к ней.

- Что, красавица, хочешь узнать настоящего воина?

Девушка попятилась, но он ухватил её за руку. Попыталась вырваться - он притянул её к себе, наклонился к лицу.

- Пусти, - испуганно сказала она.

- Не бойся, - засмеялся он. - Я просто покажу тебе, как любят воины.

Воин потащил девушку к ближайшим кустам и повалил, задрав подол. Она отбивалась, но силы были неравны.

Энкиду схватил насильника за одежду и отшвырнул в сторону.

Девушка вскочила, прижимая разорванную тунику. Глаза - огромные, блестящие от слёз. Энкиду не смотрел на неё. Смотрел на воина.

Тот поднялся, качаясь. Пьяные глаза пытались сфокусироваться. Рука потянулась к ножу.

- Ты… ты чего, дикарь? Это моё…

Энкиду ударил его. Не так, как бил бы врага. Но чувствительно - чуть ниже груди. Воин согнулся, хватая ртом воздух. Энкиду взял его за горло, подтянул к себе.

- Я скажу один раз, - произнёс он. - Если тронешь девку без согласия - сломаю тебе руку. Если пойдёшь за ней - сломаю ногу. Понял?

Воин хрипел, кивал.

Энкиду разжал пальцы. Воин упал на колени, кашляя.

Девушка убежала - тонкая фигурка мелькнула в зарослях и исчезла в темноте.

Энкиду вернулся в лагерь. Шугеш шла рядом, оглядываясь. Несостоявшийся насильник остался у тростника.

◆ ◆ ◆

Ночь прошла без сна. Энкиду сидел у догорающего костра и слушал, как вода плещется в канале. Шугеш лежала рядом, прислушиваясь к шорохам в камышах.

Утро пришло с туманом.

Белая пелена стелилась по земле, укрывая поля. Вода в канале была гладкой, как зеркало. Комаров не было - слишком рано, слишком влажно.

Энкиду проведал больного - нога оставалась красной, но опухоль спала. Парень шевелил пальцами, морщился от боли, но шевелил. Опасность миновала.

- Готов в путь? - Энкиду сменил ему повязку. - На осле поедешь.

- Командир… спасибо…

Энкиду кивнул и пошёл собирать обоз.

Вскоре они двинулись в путь. Раненый на осле, мешок с поклажей снова на плече Энкиду. Шугеш рядом. Туман рассеивался, солнце поднималось, жара возвращалась.

К мосту подошли через час. К тому, что от него осталось. Настил размыло, доски унесло течением. Остались только сваи, торчавшие из воды, как обглоданные кости.

- Нужно возвращаться к развилке, - сказал один из погонщиков. - Вдоль берега с обозом не пройдём.

- Ещё день впустую, - раздражённо вставил Лугалзу. - И не факт, что выйдем к мосту.

Энкиду стоял на берегу, глядя на тёмную воду.

- Командир, - окликнул кто-то сзади. - Тебя вчерашний старик спрашивает.

Старик подошёл к каналу и встал рядом.

- Тут недалеко козья тропа. Брод через канал. Я покажу.

- Старик, ты шёл за нами от самой деревни, чтобы показать брод? - удивился Энкиду. - Почему?

- Вчера… Это была моя дочь.

Он повернулся и указал шестом вниз по течению.

- В ста шагах отсюда можно пройти. Там была плотина, теперь остался порог. По камням.

Сцена 10. Трудный выбор.

Ливанский хребет. Настоящее время.

Тени хурритов растворяются среди стволов. Лес смыкается за ними, словно никого не было. Ветерок относит запах дымного жертвенника.

- Два кедра в месяц, - медленно проговаривает Сабум, пробуя слова на вкус. - За двадцать лет не наберём того, что нам нужно. К тому времени стены станут прахом, и мы - вместе с ними.

- Чего ты ожидал, однорукий? - Лугалзу трёт шрам на брови. - Мы хотим священный обряд превратить в ремесло и поставить на поток. Это убьёт сакральность действия. Только представь ежедневные жертвоприношения и молебны по каждому срубленному дереву. Смех и фарс. Хумбаба перестанет быть владыкой леса, а через месяц на нашего жреца перестанут обращать внимание. Мало ли кто вертится под ногами в демонической маске и отвлекает от работы. Он никогда не пойдёт на наши условия. На этих обрядах держится его власть.

- Правильно, - вмешивается Энкиду. - Жреца нужно убить.

Лугалзу отступает на полшага, будто опасаясь испачкаться.

- Юноша, я не говорил, что жреца нужно убить. Такая глупость могла прийти только в звериную голову. Этого убьём - придёт другой, ещё злее. Кедра не получим. Хорошо, если ноги унесём. Жреца нужно не убивать. Его нужно купить.

- И как ты его купишь? - спрашиваю я. - Золотом? У них его нет.

- Предложим нашу поддержку. Укрепим его власть нашим оружием. Пусть опирается на наши копья, а не на глупые обряды. Пусть даже жестокие.

У Энкиду от возмущения перехватывает дыхание.

- Ты видел, что они творят в Баальбеке? Они жгут младенцев и закапывают под фундамент. Ты предлагаешь дружить с этим чудовищем, детоубийцей?!

Лугалзу вздыхает, демонстрируя, как его утомляет непроходимая тупость дикаря.

- Это будет наше чудовище. Наш детоубийца. Разницу чувствуешь? Мы получаем кедр - он получает защиту. Все довольны, никакой крови. А ты предлагаешь пойти штурмом. Сто воинов против всей общины. Сабум, почему ты молчишь? Скажи ему. Нас перебьют, как только мы войдём в лес. Они здесь - у себя дома, и их много больше.

- Штурмом тут не возьмешь, - соглашается Сабум.

Энкиду не собирается отступать:

- Я один пойду в лес, выслежу этого кровавого шута в маске и отправлю к Баалу. Если тут нет смелых воинов, мне не впервой охотиться в одиночку. Сегодня они жгут детей в горах, завтра будут жечь в Уруке. Ты предлагаешь укрепить эту власть нашими руками. Я не останусь с теми, кто кормит гиену.

- Не горячись, Энкиду. Я ещё ничего не решил, - пытаюсь успокоить его. - Мы обсуждаем пути. Лугалзу, почему ты думаешь, что жрец поверит нам? Кто мы для него? Небольшой отряд, забредший на священную землю. Пытаемся навязать свои правила. Наобещаем что угодно, срубим кедры - и поминай как звали.

- Вот сразу чувствуется государственный подход, великий царь. Не то, что этот, - виночерпий кивает в сторону Энкиду. - Словам не поверит. А если мы предложим ему царский титул через брак с самой настоящей принцессой Шумера? У Агги, нашего вассала, дочь на выданье. Жрец станет зятем Агги, царём этих мест и твоим вассалом. Наладим регулярные поставки кедра, расставим своих людей по маршруту. Никто здесь не покусится на его власть, пока мы не позволим. Через год вся община будет занята на лесоповале и транспортировке. А мы им - зерно, вино, ткани, инструменты.

Речь Лугалзу льётся гладко и убедительно.

Его план - чистый расчёт. Жрец получает брак, титул, покровительство сильнейшего города Шумера. Взамен - кедр. Не два ствола в месяц, а столько, сколько нужно. Без боя, без потерь. Классическая схема: сделать врага союзником, союзника - зависимым, а зависимого - послушным.

Я знаю: план рабочий. Любой царь на моём месте принял бы его. Агга взял бы. Анбу взял бы. Ибниадад взял бы.

Но прав Энкиду в другом: если мы выпустим демона из заточения - обратно уже не загоним.

Культ Баала - это не обычная власть. Она не опирается на войско, казну или родовые связи. Она опирается на страх. Первобытный, иррациональный страх перед тем, кого нельзя увидеть, но можно умолить. «Нет дождя - принеси ребёнка. Болеет скот - сожги ещё одного». Не надо строить каналы, укреплять дамбы. Баал предлагает чудовищно простое решение. Если просьба не услышана - значит, ты мало пожертвовал. Это усваивают ещё в детстве, и дальше уже не думают. Не нужно прилагать усилий, когда есть простой ответ на все вопросы.

Чем страшнее ложь, тем легче в неё поверить. Идея выходит за рамки сознания своим масштабом. Создаётся иллюзия, что она приходит извне, от могущественных сил, управляющих дождём и ветром.

Я знаю: эти идеи рождаются в воспалённом мозгу жрецов, скрывающихся под маской. Энкиду это чувствует, Лугалзу догадывается. А Сабум верит мне. Большинство людей - тоже. Если мы провозгласим жреца Хумбабы царём, мы поручимся за него. Мы скажем людям: он один из нас. Слушайте его.

Но я понимаю и то, чего не видят ни Лугалзу, ни Энкиду.

Культ Баала разрушает связи между людьми. Каждый наедине со своим страхом. Здесь нет взаимовыручки, нет семейной привязанности, нет чувства «мы - одна семья», «мы - один народ». Только вертикаль: бог - жрец - прихожанин, несущий жертву. Он жертвует не собой - он жертвует своими близкими. Самыми близкими, которые слабее его. Прихожанин не принадлежит роду - он принадлежит богу. Он не помогает соседу - он несет жертву на алтарь своего благополучия. Не для семьи. Члены семьи - лишь пища для огня, чтобы задобрить Баала.

Убрать верхушку - бога, его живое воплощение, - и община рассыплется как сухая глина. Останутся отдельные запуганные люди, не способные на организованное сопротивление.

Сейчас перед нами - войско фанатиков. После уничтожения бога - толпа, утратившая ориентиры.

План Лугалзу рабочий. Но он оставляет бога в живых. Оставляет жреца. Оставляет структуру, которая будет порождать нового Хумбабу, новую маску, новый страх.

План Энкиду - безумие. Штурм леса, война с превосходящим противником на его территории. Вероятность гибели огромна.

Но.

Если мы уничтожим культ, мы уничтожим не просто жреца. Мы уничтожим саму ложь, которая порождает жрецов.

- Лугалзу, - говорю я. - Твой план хорош.

Он выпрямляется, удивлённый похвалой.

- Если бы я хотел только кедр, я бы принял его. Но Энкиду прав.

Энкиду глядит на меня. Шугеш поднимает голову, прислушиваясь к моему голосу.

- Мы не можем позволить культу укрепляться и расти. Нужно уничтожить то, что делает его сильным, - продолжаю я. - Пока они верят в могущество Хумбабы, нам их не одолеть. Всегда найдётся другой жрец. Маска сменит лицо - и ничего не изменится. Но если будет повержен Хумбаба, разрушено его святилище, жрец станет просто человеком в деревянной личине. А с человеком в личине можно не церемониться. Нам нужно найти и сокрушить святилище Хумбабы, показать его бессилие, развеять морок величия. Это пошатнёт весь культ Баала.

Ни Лугалзу, ни Энкиду не возражают. Сабум молчит, глядя на огонь. Затем ветеран говорит коротко, словно рубит сплеча:

- Как ты себе это представляешь, великий царь? Где нам искать его логово?

- Я пойду в лес и найду его, - выступает вперёд Энкиду.

- Нет, брат мой, ты не пойдёшь в лес. Здесь ты чужой. Лес тебя погубит. Они сами приведут нас в святилище.

Лугалзу язвительно замечает:

- Ну конечно, мы попросимся к ним на молебен. Обрести истинную веру. У меня даже есть предложения насчёт жертвы. - Он многозначительно смотрит на Энкиду.

Я пропускаю колкость мимо ушей и продолжаю:

- Мы спровоцируем их вылазку. Начнём рубку - не тайком, а открыто, как хозяева. Они не стерпят. Общую мобилизацию сразу не проведут, начнут с мелких набегов. Тогда нам не придётся искать по лесу - они сами выйдут к нам. Захватим нескольких, те покажут дорогу.

- А если не покажут? Они же фанатики, - не унимается Лугалзу.

- Зачем им скрывать своего властелина? Хурриты верят, что Хумбаба испепелит нас одним взглядом, как только мы приблизимся к святилищу. Иначе быть не может - это сердце их веры.

Я смотрю на тёмную стену кедров. Луна пробивается сквозь кроны робко, будто боится смотреть вниз.

- Завтра на рассвете начинаем рубку. Жрец должен увидеть, что мы не уйдём. Он сделает первый шаг. А мы будем готовы.

Сцена 11. Ниппур.

Три месяца назад.

Ниппур был другим. Не таким, как Урук. За много километров Энкиду увидел зиккурат Экура - Дома Горы, храм Энлиля. Именно зиккурат был той горой, что дала имя святилищу. Он возвышался посреди плоской равнины и, казалось, висел в воздухе, как кусок небесной скалы. Место, священное для всего Шумера.