Жизнь царя Гильгамеша. Художественная реконструкция шумер-ского эпоса. Часть II - Ливанские кедры Хумбабы.

- Тот, кого мы отдаём на огонь, не умирает, как пёс на дороге. Его несут прямо в дом Баала. Там нет ни голода, ни боли. Такой ребёнок становится первым среди духов: он ходатайствует за дом своего отца. Мать, которая жертвует, не теряет ребёнка - она отправляет его в лучший мир.

Он указывает на женщину:

Раскинь умом, человек из Урука: матери сами несут своих младенцев. Почему? Потому что они видели, что делает Баал. Те, кто отдал ему сына, получили потом ещё троих; у кого была одна нива - стало десять. Разве можно было бы заставить мать расстаться с ребёнком ради пустого идола? Нет. Только истинный бог, который даёт жизнь и хлеб, может потребовать и получить такое - и люди соглашаются. Это и есть знак его силы.

«Это я мыслю, как купец?»

Отворачиваюсь. Женщина у входа в храм всё ещё качает младенца. Она поднимает голову и глядит в нашу сторону. На таком расстоянии я не могу разглядеть выражение её лица. Но знаю, что оно спокойно.

Паломник продолжает:

- Ты не похож на бедняка, странник из Урука. Руки у тебя, как у воина, а глаза - как у того, кто привык приказывать. В твоих землях тоже есть боги, которым ты приносишь козлят и быков. Но спроси себя: готов ли ты отдать то, что дороже успеха и скота? Если ты когда-нибудь попросишь Баала о великой победе или о бессмертном имени, приготовь дар, достойный такой просьбы. Муж, который способен отдать своего сына, для Баала дороже целого города трусов.

Мне хочется рассказать ему, кто я такой. Рассказать, что я не из тех, чьи кости сгниют безвестно. Что я - Гильгамеш, сын Лугальбанды, победитель Киша. Что я построил стены, которые стоят без жертвенных младенцев под фундаментом.

Но я молчу.

Я понимаю: это не имеет значения. Ни моё имя, ни мои стены, ни победа над Аггой. Для него я ещё один чужак, который пришёл, посмотрел и скоро уйдёт. А камни останутся.

- Останься до праздника. Увидишь своими глазами, как пламя Баала принимает детей и как их крики поднимаются в небо вместе с дымом. Ты поймёшь, почему наши матери не плачут и почему наши поля зелёные, а не выжженные, как у тех, кто забывает своих богов.

Дальше слушать было невозможно.

Я ухожу. В голове - пусто и шумно одновременно, как после удара по шлему, когда ещё не понимаешь, куда упал.

Впереди виднеются палатки моего отряда. Энкиду где-то там - может, спит, может, осматривает обоз. Он бы понял. Он, выросший среди зверей, где мать отдаёт жизнь за детёныша, а не наоборот. Он бы понял, что здесь что-то сломано. Что-то фундаментальное.

А я понимаю другое.

Этот человек не сломлен. Он цельный. Его вера - не страх перед и не невежество. Это система, где каждый элемент подогнан к другому, как трилитоны между собой. Баал даёт - потом забирает. Человек приносит ребёнка, потому что всё остальное ему не принадлежит.

Его волю не сломить.

Её нет.

Сцена 04. Подготовка к походу.

Урук. Три месяца назад.

- Неспокойно мне, сын, - Нинсун стояла на террасе, глядя на город внизу. - Так далеко ещё никто не ходил. Мы мало знаем о тех местах. Другие люди, чужие боги. Кто защитит тебя и твой отряд? Что такое двести человек? Сто воинов и сто ремесленников.

Гильгамеш подошёл сзади и обнял мать за плечи.

- Не тревожься, матушка. Поход угоден богам. Нам нужен кедр для строительства храма отцу. Что может быть благороднее? Этот поход поставит моё имя там, где имена прославленных.

Нинсун повернулась к сыну и внимательно посмотрела ему в лицо.

- Гордыня живёт в твоём сердце. Не за кедром идёшь ты в этот поход - за славой. Боги увидят это, если даже я вижу. Что было на Совете? Результат я знаю. Расскажи, кто был против.

Царь отошёл в глубь комнаты, пригубил немного вина из кубка.

- У тебя отличное вино, матушка.

Нинсун ждала.

- Инанна сказала, что кедровый лес Ливана находится под защитой Энлиля. Рубить его - святотатство, - начал Гильгамеш. - Хумбаба богами поставлен охранять лес. Мы не должны покушаться на стража священного леса.

- Продолжай, - нетерпеливо сказала Нинсун.

- Старейшины беспокоятся, что стены Урука останутся без защиты. Но я беру только одну сотню воинов. Здесь останутся прекрасные командиры. Не думаю, что после победы над Аггой кто-то пойдёт на Урук войной. Уверен, что в пути на наш отряд никто не решится напасть. Пусть он небольшой, но имя Гильгамеша что-то значит.

- На Евфрате что-то значит. В Ливане тебя мало кто знает.

- Вот и будет возможность узнать. Мама, я не могу сидеть взаперти за стенами Урука. Мы победили Киш. Теперь нужно укреплять наше влияние. Иначе враги вновь обретут смелость. Я намерен заложить храмы Лугальбанды в Ниппуре и в Кише. Это уже не просто мемориальные таблички о наших победах - их легко сбить со стены одним ударом. Это люди, это наши сторонники в соседних городах. Идея бога без корысти найдёт отклик во многих сердцах.

- И во многих сердцах посеет ненависть, - возразила Нинсун.

- Распри в чужих городах тоже нам на пользу, - парировал Гильгамеш.

Верховная жрица задумалась, потеребила медальон на шее и снова повернулась лицом к городу.

- Ты уже всё решил. Совет тебя поддержал. Отступать поздно. Я буду молиться Шамашу на рассвете. Бог солнца - покровитель путников и героев. Он каждый день отправляется на запад. Буду просить его осветить твой путь и предостеречь об опасности. Завтра мы отправимся к нему в храм и понесём щедрые дары. Молись Энлилю. Проси позволить тебе добычу кедра в священном лесу. Пусть даст знак.

На улицах города начинало смеркаться. Нинсун поёжилась от свежего ветерка.

- Я знаю хорошего гадателя. Завтра, перед тем как отправимся в храм Шамаша, принесём ягнёнка в жертву Энлилю. Печень ягнёнка покажет знающему жрецу многое. Иди. Молись, сын мой. Пусть Энкиду будет с тобой. Завтра я хочу его видеть на церемонии. Всё.

◆ ◆ ◆

Нинсун не сомкнула глаз этой ночью. Как только небо на востоке стало проясняться, она позвала служанок, чтобы провести обряд очищения.

Перед лицом восходящего солнца она совершила омовение своего стройного тела в трёх водах с отварами мирры и полыни. После умащивания кедровым маслом Нинсун облачилась в чистое льняное платье, надела диадему и украшения.

Поднялась на крышу храма. Жрицы окропляли её путь водой, освящая пространство. В руках она несла горсть ладана и кедровой смолы.

Шамаш уже показал свой лик из-за горизонта. На крыше жрецы установили жертвенник и курильницу. Нинсун развела огонь, бросила в него благовония и воздела руки навстречу солнцу.

- О, великий Шамаш! Ты, дарующий тепло и свет всему живому! Ты взирающий на землю из небесного чертога! Молю тебя! Не оставь моего сына в трудном походе. Ты же сам вложил в его сердце неуспокоенность. Звёзды тому свидетели - стражи ночи и Нанна-луна. Освети его путь. Иди перед ним. Окружи своими лучами как щитом.

Шамаш благосклонно взирал с небес на верховную жрицу. Ни одно облако не затенило его светлый лик. Это был хороший знак.

◆ ◆ ◆

- Ответил ли Энлиль на твои молитвы? - спросила Нинсун, стоило Гильгамешу появиться на пороге храма.

Сын поклонился матери, пожелал ей долгих лет жизни и ответил:

- Да, матушка. Энлиль послал знамение во сне: я стоял в тени горы, но гора упала и воссияла звезда. Я держал быка, который пытался вырваться, но я его не отпустил. Энкиду разгадал мой сон.

Нинсун повернулась к Энкиду:

- Что ты понял из этого знамения, юноша?

Энкиду слегка смутился, но, поклонившись, уверенно ответил:

- Госпожа. Гора - это Хумбаба. Он падет… Сияющая звезда - это Шамаш, который благоволит нашему походу и помогает. Бык - это богатая добыча, кедры, которые мы добудем в этом походе.

- Послушаем теперь, что скажет нам жрец-гадатель.

Во двор привели молодого ягнёнка. Жрец ловко уложил его на жертвенный стол и одним движением ножа вскрыл шею. Кровь брызнула наружу, но направляемая опытной рукой, потекла по специальному жёлобу в глиняный сосуд.

Выждав несколько секунд после коротких конвульсий, жрец распорол брюхо ягнёнка и аккуратно извлёк внутренности. Он долго смотрел на влажную тёмную печень, пальцами ощупывая её края, бормоча имена небесных знаков… Всё имело значение: полнота долей, отсутствие уродств, цвет и форма.

Гильгамеш не отводил взгляд от его рук. Энкиду замер, понимая, что решается что-то важное.

Наконец жрец поднял глаза и произнёс:

- Энлиль не будет препятствовать походу.

Все выдохнули. Энкиду, улыбаясь, посмотрел на Гильгамеша: я же говорил…

- Но и помогать вам он не будет, - тут же подпортил впечатление жрец. - В этой экспедиции царю придётся рассчитывать только на свои силы и помощь друзей.

Он ещё раз провёл окровавленными пальцами по печени ягнёнка.

- Особенно на помощь друзей, - жрец поднял глаза на Гильгамеша. - Иначе - беда.

Нинсун задумалась и пристально посмотрела на Энкиду. Слова гадателя эхом отозвались в ней: «Иначе - беда». Вдруг она поняла: без этого юноши сын не вернётся.

- Благодарю вас, - сказала она гадателю. - Вы оказали нам неоценимую помощь. Энкиду, подойди ко мне.

Юноша подошёл и встал напротив верховной жрицы.

- Слушаю тебя, моя госпожа.

- Преклони колени.

Энкиду опустился на колени и склонил голову.

Нинсун положила ему руку на плечо. Окружающие замерли в недоумении.

Жрица помолчала немного, посмотрела на алтарь. Затем произнесла торжественным голосом:

- Я, верховная жрица храма Нинсун, беру тебя как сына. Я отдаю тебя Гильгамешу как младшего брата. Ты, отныне сын дома Нинсун, обязан защищать наречённого брата ценой своей жизни, если это потребуется. Как и он тебя. Ты обязан вернуть его домой, как пастух вверенное стадо. Клянёшься ли ты?

- Клянусь, - проговорил ошалевший Энкиду.

- Ты можешь встать.

Если бы небо разверзлось сейчас над головами - никто бы не заметил. Настолько всё происходящее было неожиданно. Гильгамеш смотрел на внезапно обретённого брата и не мог сказать ни слова. Сабум чесал затылок единственной рукой. Жрицы у алтаря боялись пошевелиться.

Нинсун обвела взглядом собравшихся и произнесла как ни в чём не бывало:

- Что же вы окаменели? Нам ещё в храм Шамаша идти. Подарки приготовлены?

◆ ◆ ◆

Из храма Нинсун в храм Шамаша путь лежал через городскую площадь мимо зиккурата Инанны. Во главе процессии шли Гильгамеш и Энкиду, за ними - Нинсун и Сабум, далее охрана и жрецы с многочисленными подарками: украшения, ткани, козы, ячмень. Гильгамеш не скупился.

Жители останавливались на площади и приветствовали царя:

- Слава Гильгамешу! Слава великому воину!

Нинсун тронула сына сзади за плечо:

- Скажи что-нибудь людям.

Гильгамеш остановился и поднял руку. Стража немедленно расчистила вокруг него свободное пространство.

- Сыны Урука! - его голос грянул над площадью. - По воле богов и с их благословения я отправляюсь в далёкий поход - к самому краю мира, где растут священные кедры. Сто лучших воинов и сто лучших ремесленников отправятся со мной. Кто хочет принять участие в походе - обращайтесь к Сабуму. Уверен, что нам будет сопутствовать удача, и отряд вернётся с богатой добычей. Поход непростой. Никто ещё не ходил так далеко. Но тем более славной будет наша победа. Пока течёт вода в каналах, пока восходит Шамаш, об этом походе будут слагать песни! Наши имена не сотрутся с глины времени! С нами боги!

Толпа взорвалась рукоплесканиями и восторженными возгласами:

- Слава Гильгамешу! Слава великому воину! Слава Нинсун!

Только зиккурат Инанны, нависавший огромной горой над площадью, хранил гробовое молчание. Ни единого шевеления не возникло на его ярусах. Никто из жрецов Инанны не вышел на площадь. Но холодный, тяжёлый взгляд из тени проёмов ощущался даже здесь, на залитой солнцем площади.

◆ ◆ ◆

Два месяца Урук жил в напряжении, словно перед грозой. Шла интенсивная подготовка к походу.

Кузницы не умолкали ни днём, ни ночью. Воздух звенел от ударов молотов, а запах горячего битума и дыма въелся в одежду горожан.

Основу отряда составили воины из царской стражи. Были добровольцы из храмов и общин. Степные лучники тоже просились в поход - их определили в сухопутный караван под начало Энкиду.

Гильгамеш возглавил речную часть отряда, идущую по Евфрату на лодках.

Лодки стояли у причала. Досчатые, обработанные битумом по швам, пахли свежим деревом и смолой. По двадцать человек в каждой - со снаряжением и припасами.

Для воинов готовили бронзовые топоры и секиры, копья с медными наконечниками, кинжалы, медные шлемы, плетёные щиты, обтянутые кожей. Для лесорубов и ремесленников - топоры и адзы для рубки кедров, пилы с бронзовыми зубьями, зубила, долота, верёвки из пальмовых волокон, деревянные полозья для волочения стволов, запас битума, досок и канатов для ремонта, короба для смолы.

Жрецы проходили вдоль обоза, окропляли снаряжение пивом, приговаривая: «Да не сломится топор в руке героя, да не затупится меч в горных камнях». Гильгамеш сам проверил каждое оружие, пробовал остроту топоров, перекинулся парой слов с кузнецами.

Продовольственный запас составили вода в запечатанных смолой кувшинах, сушёная рыба, ячменные лепёшки, финики, масло и немного пива.

В день отправления двести человек выстроились у ворот. Жрецы в последний раз читали благословения. Народ шумел, женщины плакали, дети тянулись к героям.

Гильгамеш обнял наречённого брата и вручил ему перстень с печатью Урука - в знак полномочий. Энкиду сжал руку царя.

Сухопутный караван вышел через ворота, подняв густую пыль.

Гильгамеш со своим отрядом спустился к реке, к лодкам.

- Вёсла на воду! - разнеслась команда над портом.

Сцена 05. Жертвоприношение.

Баальбек. Настоящее время.

Утро не задалось.

Ночь выдалась не для сна.

Не дает покоя вчерашний разговор с паломником.

Наговорил всего, а я никак не могу уснуть.

Всё стоит перед глазами та женщина с ребёнком на руках. Обычная мать, качает малыша, напевает ему. А потом вдруг превращается в отвратительного монстра: клыкастого, с жабьей кожей и когтистыми лапами. Рвёт младенца на части и пожирает. Спокойно так, деловито.

Приснится же такое.

Чушь какая-то. Мегалиты стоят здесь с незапамятных времён. Ни паломник, ни жрецы, что суетятся вокруг них, не имеют к ним отношения. Может быть, в те времена и людей не было. А эти шуты теперь приписывают себе заслуги неизвестных предшественников. И рассказывают чужестранцам небылицы, чтобы к ним не лезли такие, как мы.

Я пришёл за кедром и возьму его. Каким бы Хумбабой меня тут ни пугали. Мамаши, пожирающие своих детей из-за любви к Баалу… Бред, более абсурдный невозможно придумать. Если кто-то кого-то пожирает - значит, хочет есть. Другой причины не бывает.

Вон, какое утро хорошее. Мне вдруг стало легко и спокойно.

Нужно поменьше слушать сумасшедших бродяг. Они и не такого расскажут.

Сходить всё-таки стоит. Разобраться - с кем мы имеем дело.

- Сабум, Энкиду, пойду посмотрю на местные обряды, - говорю я, поднимаясь и застегивая пояс.

- Подожди, брат, я с тобой, - Энкиду поднимается вслед за мной.

Ну и Шугеш, конечно. Куда же без неё.

◆ ◆ ◆

Святилище открылось за поворотом дороги, и Шугеш первой чует запах. Она останавливается, задирает морду, принюхиваясь. Потом тихо скулит и прижимается к моей ноге.

Энкиду тоже поморщился. Проводит ладонью по лицу, словно отгоняя мух.

- Смола, - говорит он. - Кедровая. Ещё… горелый жир.

Святилище окружено низкой каменной стеной. Внутри горят костры. Дым поднимается столбом и теряется в утренней дымке.

В центре стоит идол.

Бронзовый, выше человеческого роста, с руками, вытянутыми вперёд. Ладони обращены вверх и слегка наклонены к земле. Если что-то положить на них, оно неизбежно соскользнёт вниз, в бронзовую жаровню, где горит огонь, раскаляя простёртые над ним руки.

Я ожидал увидеть нечто каменное, первобытное. Но идол был сделан мастерски. Мышцы, складки одежды, лицо - всё отлито со знанием дела. Это не работа дикарей. Местные жрецы не поскупились на декорации.

Людей было немного. Десятка полтора, не больше. Они стоят вразброд, почти не общаясь: кто-то опирается на посох, кто-то тихо переговаривается между собой, кто-то зевает. Вчерашняя женщина у края толпы кормит грудью ребёнка. Кто-то пришёл с детьми постарше.

Перед глазами мелькает картинка давешнего сна - монстр, пожирающий младенца. Мелькает и пропадает. Смешно.

«Скучновато тут у них проходят праздники, - думаю я. - Сейчас жрец прочитает занудную проповедь, благословит младенца - и прихожане вернутся к своим повседневным заботам».

Звучит музыка. Флейты - высокие, пронзительные. Барабаны - глухие, ритмичные. Звук заполняет всё пространство, не оставляя места другим звукам.

Выходит жрец в длинном льняном одеянии. Лица почти не видно за маской - только подбородок и рот движутся в беззвучной молитве.

Вчерашняя женщина с младенцем идёт к нему.

Младенец. Месяца два-три, не больше. Завёрнут в белый платок. Видно только лицо - розовое, спящее.

Она несёт его, как носят матери: на сгибе локтя, прижав к себе. Покачивает. Тихо напевает.

Подходит к жрецу, что-то говорит. Тот неслышно отвечает. Слов не разобрать, но смысл ясен: ритуальные фразы.

Женщина стоит прямо. Я вижу её профиль, освещённый огнём. Спокойный. Глаза смотрят на идола. В них нет волнения.

Она становится на колени, протягивает ребёнка жрецу.

Жрец принимает ребёнка из её рук, поворачивается к идолу и кладёт младенца на раскалённые бронзовые ладони.

Я вдруг ощущаю эти раскалённые ладони на себе. Это не малыша кладут сейчас на огонь. Меня.

Оцепенение охватывает всё тело. Крик застревает в горле.

Мне кажется, малыш поворачивает лицо ко мне. Он тоже в оцепенении.

Не понимает, что произошло.

Крик не успевает сформироваться. Розовое лицо темнеет, мышцы судорожно сокращаются, рот будто смеётся.

Сардонический смех.

Тельце соскальзывает по наклонённым рукам идола и падает в жаровню.

Пламя взметнулось. Жир - человеческий жир - резко вспыхивает. Запах бьёт в лицо - я едва не сгибаюсь пополам. Правый глаз непрерывно слезится.

Шугеш визжит - тонко, отчаянно - и рвётся вперёд. Я машинально удерживаю её за ошейник. Она дёрнулась раз, другой и затихла, взвизгивая на каждом выдохе.

Энкиду стоит рядом, вцепившись в мою руку. Я только сейчас замечаю, что его пальцы стискивают моё предплечье железными тисками.

Флейты играют. Барабаны бьют. Дым поднимается к небу.

Я смотрю на женщину.

Она стоит на том же месте. Руки опущены. Пустые. Теперь они пустые.

Она - монстр, страшнее ночного кошмара. Она сейчас пойдёт домой, обнимет мужа… Тот даже не пришёл на церемонию… Видимо, остался с детьми.

Осматриваюсь вокруг. Люди спокойны. Кто-то опирается на посох, кто-то зевает. Скоро они вернутся к своим делам, будто ничего не случилось.

Время тянется. Огонь пожирает плоть, флейты воют, барабаны стучат. Я считаю удары, чтобы не сойти с ума. Раз, два, три, четыре. Раз, два, три, четыре.

Пламя начинает стихать. Жрец делает знак помощникам - те подходят к яме с длинными щипцами и глиняным кувшином. Опускаются. Что-то собирают. Кости? Пепел? То, что осталось от ребёнка, который ещё недавно мирно сопел на руках матери?

Я не вижу деталей. Не хочу видеть.

Урна наполнена. Жрец закрывает её крышкой, произносит ещё какую-то формулу и протягивает урну женщине.

Женщина принимает её с поклоном. У основания стены приготовлена ячейка. Она несёт урну туда. Жрецы помогают захоронить прах. Сверху устанавливают каменный столбик с надписями.

Всё.

Обряд завершён.

Ждём дождя от Всемогущего или чего-то ещё.

Завтра, если начнёт мучить подагра или захочется больше внимания от мужа, она знает, что делать. Есть ещё дети, которых можно принести на алтарь.

Из любви к Баалу.

Чтобы младенец попал в лучший мир.

Бред.

Они верят в то, что их оправдывает. Или делают вид, поскольку пути назад нет.

Монстр не в идоле. Монстр в них самих. Спрятан за маской любви.

Я сорву маски. Пусть увидят свои истинные лица.

Начну с Хумбабы.

Сцена 06. Путь к Ниппуру.

Евфрат. Три месяца назад.

Лодка вздрогнула, когда вёсла дружно вошли в воду. Досчатые борта, промазанные битумом, рассекали речную волну. Сзади, вытянувшись в линию, двигались ещё четыре судна - такие же низкие, гружёные припасами, оружием и инструментами. Сто человек. Не много для похода к краю земли. Немало для одной реки.

Гильгамеш стоял на носу головной лодки и глядел вперёд. Правый глаз - божественный, янтарный - почти не щурился на солнце, лишь вертикальный зрачок сузился как лезвие клинка. Левый - человеческий, тёмно-карий - морщился от бликов, игравших на воде.

Сразу за городом шла плотная полоса застроек - глинобитные дома лепились друг к другу, печи дымили, между хижинами бегали дети и сновали женщины с кувшинами на головах. Кто-то махал им вслед, кто-то просто смотрел на царя. Он был высоким, в простой тунике, подпоясанной ремнём. Без парадных одежд, без диадемы. Его узнавали по стати, по глазам.

- Царь! - крикнул кто-то с берега. - Слава Гильгамешу!

Он чуть поднял руку в ответ - сдержанно, не оборачиваясь.

Они проплывали мимо пальмовой рощи. Финиковые деревья стояли на берегу, их корни черпали влагу из грунтовых вод, которые поднимались почти к поверхности. Местами прямо из земли сочилась вода, образуя небольшие болотца. Там квакали лягушки и роились комариные тучи.

- Комары здесь злые, - Сабум хлопнул себя по шее, размазывая кровь. - В Уруке их почти не замечал. А здесь - будто вся гнусь мира вылезла на поверхность.

Далее открывались бескрайние поля ячменя - колосья стояли стеной, уходя к горизонту. Между рядами виднелись ирригационные каналы, по которым струилась вода, крестьяне с мотыгами - чёрные фигурки на фоне зелёного моря. Кто-то выпрямился, увидев лодки, снял шапку, поклонился.

Солнце поднялось выше, жара начала давить - влажная, тяжёлая, как мокрая шерсть. Гребцы обливались потом, дыхание стало частым, вёсла тяжелели с каждым взмахом. Русло сужалось - берега сближались, с лодки можно было разглядеть каждую трещину в глине береговой дамбы, каждый корень, пробившийся сквозь сырцовый кирпич.

Гильгамеш подался вперёд, вглядываясь в воду по курсу.

- Мелко, - сказал он.

Сабум проследил за его взглядом. Вода стала мутной, почти коричневой, дно поднялось так близко, что вёсла задевали песок.

- Гребцы! - крикнул ветеран. - Малый ход! Шесты на борт!

Люди задвигались быстрее. Кормчие с длинными шестами встали на носах, ощупывая дно. Ил поднимался вверх, вода мутнела на глазах.

Русло разветвилось. Гильгамеш поднял руку - стоп.

- Сабум, какой рукав?

Ветеран прищурился, оценивая оба направления. Левый рукав был шире, но вода в нём казалась стоячей. Правый - уже, но с заметным течением.

- Правый. Если уровень ещё упадёт, в левом мы сядем на мель через час.

Пять лодок повернули в узкую протоку. Вёсла задевали стебли ячменя по обоим берегам - запах свежей зелени смешался с запахом воды.

К вечеру, когда солнце опустилось к горизонту и стало багровым, третья лодка села на мель.

Гильгамеш услышал скрежет дерева о песок и обернулся. Лодка накренилась, груз - мешки с ячменём и ящики с инструментами - сдвинулся к борту. Люди застыли, не зная, что делать.

- Всем стоять! - крикнул Гильгамеш. Шагов за тридцать от него команда третьей лодки в растерянности переглядывалась. - Не дёргаться!

Он спрыгнул в воду - по колено, вода была тёплая, мутная, с запахом ила. Подошёл к севшей лодке, упёрся плечом в борт.

- Трое - в воду. Держать с другой стороны. Остальные - снять груз и переложить на четвёртую лодку. Быстро.

Сабум уже был рядом: упёрся культей и плечом в корму, всем своим коренастым телом толкал лодку снизу. Вода хлюпала, пузырилась. Поднималась муть.

Через полчаса лодку сняли с мели. Груз пришлось перераспределить - четвёртая лодка теперь была перегружена. Сабум ворчал, проверяя осадку.

- Это только начало, - ворчал он, разминая единственную руку. - Воды становится всё меньше.

◆ ◆ ◆

Утро второго дня выдалось безжалостным.

Канал, выбранный накануне у развилки, оказался ловушкой.

Мошкара поднялась с рассветом. Сначала - мелкие мушки, потом - крупные комары с полосатыми спинками. Они не кусали сразу - кружили, выбирали, садились на кожу и сидели, примеряясь. Потом впивались.

Лица воинов распухли, руки покрылись красными пятнами. Кто-то пытался мазаться грязью - помогало на час, потом комары присасывались сквозь грязевую корку.