Жизнь царя Гильгамеша. Художественная реконструкция шумер-ского эпоса. Часть II - Ливанские кедры Хумбабы.

Победив Аггу, Гильгамеш приобрел власть и над Ниппуром. Теперь нужно было вписать культ Лугальбанды в пантеон Экура. Утвердить влияние Урука через присутствие в главном храме Шумера.

Гильгамеш стоял в центре зала. Запах пыли и старой глины щекотал ноздри. Толстые стены давили, сжимая пространство - холодок клаустрофобии полз по позвоночнику. Но здесь, в Экуре, чувство было другим: величественным, почти благоговейным. Много ликов смотрело со стен, много молитв произнесено здесь.

- Когда воды поднимались и топили поля, мой отец не ждал чуда. Он таскал корзины с глиной. Он строил стены, чтобы люди могли спать, не боясь ночи. - Гильгамеш шагнул к пустой нише. - Почему именно здесь? Потому что только здесь, в соседстве с Энлилем его миссия обретет вечность.

Лугалзу, стоявший за спиной царя, слушал с холодным восхищением. Царь превращал политику в теологию. А мог бы просто приказать. Построить жрецов в ряд, а то и полностью обновить их состав. По праву победителя. Это мы умеем.

Но Гильгамешу сейчас нужно не подчинение, а почитание, которое не вобьешь силой. Почитание его обожествлённого отца наравне с другими богами пантеона. Тем самым и божественная сущность самого Гильгамеша будет признана в этих стенах. Империя держится не на страхе, а на символах.

Ставленники Урука - жрецы Лугальбанды - утвердятся в духовном центре Шумера. Глаза и уши. Проводники влияния. Миссия, навязанная силой, будет обречена. Статуя станет мёртвым грузом. Без молитв, без даров, без памяти. Камень в пустой комнате.

- Лугальбанда был царём, который не спорил с волей Энлиля. Я - его сын. Если Ниппур признает его другом Энлиля, я стану другом Ниппура. Это выгодно всем: и вам, и нам. - нарушил тишину Гильгамеш.

- Дружба богов - дело самих богов. Но если сын своими делами славит отца, Энлиль смотрит на это благосклонно. Алтарь требует служения. Жрецам нужен хлеб. Писцам - таблички. Кто будет платить?

- Каждый год из Урука сюда будут приходить дары: серебро и ячмень. Достаточно, чтобы ваши писцы не путались в цифрах. Запишите: десять талантов серебра и двести мешков ячменя - из дома Лугальбанды в дом Энлиля.

Разговор перешёл в практическую плоскость.

Писец занёс слова царя в табличку.

Верховный жрец посмотрел на Гильгамеша долгим, оценивающим взглядом. Он видел не молодого воина, а государственного деятеля. И нанес следующий удар.

- Ты молод, Гильгамеш. Твоя кровь горяча и меч остер. Но что станет с этим алтарем, когда твое сердце остановится? Когда ты уйдёшь в свой последний поход. Новые цари забывают заветы отцов, едва надев корону.

- Пока существует дом Лугальбанды, этот алтарь не будет знать нужды. А если мои потомки забудут клятву… - Гильгамеш сделал паузу, глядя прямо в темные глаза старика. - Тогда вы сможете снять статую с пьедестала и бросить в Евфрат. Никто не вправе вас остановить.

В маленьком зале повисла тишина, нарушаемая лишь далеким, приглушенным шумом паломников за стенами Экура.

Верховный жрец понимал. Царь не просто оставляет статую и жрецов. Он встраивает свою династию в сакральную экономику Шумера. Делает себя и своих наследников главными кормильцами Экура. Отказаться от серебра и зерна? Или принять зависимость от Урука?

Он выпрямился. Храм не проигрывает. Экур получает новый алтарь, новые дары и подтверждение своего статуса центра мира.

- Энлиль видит, кого ты привел в его дом, - торжественно произнес верховный жрец, поднимая руки в жесте благословения. - Пусть Лугальбанда, обожествленный царь Урука, строитель стен и защитник людей, будет отныне назван Другом Энлиля.

Гильгамеш кивнул. Он не улыбался, но тяжесть упала с его плеч.

Четверо урукских жрецов, дожидавшихся в коридоре, внесли в зал статую. Фигуру отца, сжимающего в руках не меч, а строительный отвес. Ее установили в нишу. Лугальбанда занял свое место.

- Алтарь освящен, - сказал жрец. - Ваши люди могут оставаться. Порядок Экура будет их порядком.

Он развернулся и вышел. Льняные одежды бесшумно скользили по утрамбованному полу.

Жрецы расставили и зажгли светильники у ниши.

Писец сел на корточки у стены, положил перед собой сырую глиняную табличку и медленно, с нажимом вывел первую строку:

«Дом Лугальбанды, божественного царя Урука, друга Энлиля».

Гильгамеш постоял еще мгновение, глядя на каменное лицо отца. Подошёл ближе, провёл пальцами по холодному камню. Отступил на шаг и коротко напутствовал жрецов Лугальбанды:

- Останетесь здесь. Этот зал - ваш дом. Будете служить моему отцу и читать его имя вместе с Энлилем. Ниппурский архив будет хранить ваши таблички. Хлеб вам будут взвешивать писцы Экура. Но помните: вы здесь не только для того, чтобы молиться в тишине. Вы здесь, чтобы Ниппур знал: Урук не ушёл. И не уйдет.

Сцена 15. Дыхание Хумбабы.

Ливанский хребет. Настоящее время.

Их силуэты скользили между стволами, как тени от ветвей. То исчезали, то снова появлялись в просветах. Ни один камень не сдвинулся, ни одна ветка не хрустнула громче ветра. Не было даже постороннего запаха - только смолистый аромат вековых кедров.

В чаши легли тусклые угли, которые постепенно раздулись красными глазами. На них щедро посыпали крошево сухих стеблей.

Дым - вязкий, едкий, словно жжёная горечь самого леса, влекомый ветром, заструился по склону холма, как весенний ручей.

◆ ◆ ◆

Я просыпаюсь от того, что горло пересохло.

Сухость идёт изнутри, из груди, поднимается к нёбу, оставляет на языке горький, вязкий привкус. Как будто я жевал сухую кору, пока спал. Горло першит.

Воздух в шатре кажется слишком плотным, слишком тёплым, несмотря на предрассветную прохладу. Глаза слегка щиплет.

Знакомый запах… не могу вспомнить.

Кедр. Пахнет кедровой смолой. К ней я давно привык. Но этот запах - другой. Тяжёлый. Сладковатый.

Откидываю полог и выхожу из шатра.

Небо уже сереет на востоке. Луна ещё не зашла, но заметно побледнела. Над лагерем висит странная дымка - серый туман. Он не поднимается вверх, как дым от костра, а стелется низко, между шатрами, окутывая всё вокруг.

Я делаю шаг и останавливаюсь.

Голова кружится. Совсем чуть-чуть, как после резкого подъёма. Сглатываю - горький привкус во рту усиливается.

Неужели заболел?

Осматриваюсь.

Обычно в этот час лагерь уже оживает. Кто-то спит до последнего, но есть и любители ранних подъёмов.

Сейчас - тишина.

Иду к ближайшему посту.

Часовой сидит у погасшего костра, прислонившись спиной к стволу кедра. Глаза его открыты, но смотрят куда-то в пустоту, в темноту между деревьями. Пальцы держат копьё так слабо, что оно чуть не валится из рук.

- Эй, - толкаю его в плечо. - Не спи.

Воин вздрагивает, моргает и поднимает на меня мутный взгляд.

- Что… что случилось, царь?

- Ты чувствуешь запах?

Часовой принюхивается, морщится.

- Кедр пахнет, - говорит он с запинкой. - Сырой. Гнилой, может… Много веток вокруг, всё пропахло…

Я смотрю на него. Часовой пытается казаться бодрым, но зрачки расширены, он слишком часто моргает, и голос звучит вяло, будто он только что очнулся от глубокого сна.

- Как ты себя чувствуешь?

- Голова… - Часовой проводит ладонью по лбу. - Кружится. С усталости, наверное… Третий день рубим, все устали…

- Может, встанешь? - приказываю я. - Пройдись. Сделай шагов десять и вернись.

Часовой встаёт, делает шаг, спотыкается о корень, хватается за ствол кедра, чтобы не упасть. Он разглядывает свои руки, словно не понимая, как они оказались на дереве, и виновато улыбается.

- Дерево… ну, корни… Темно же…

Молчу.

В глазах мутнеет.

Пытаюсь собраться.

Что я хотел сделать?

Иду дальше. Вдоль костров, где догорают угли. Мимо шатров, из которых доносится тяжёлое, бессвязное бормотание. Кашель.

Откуда я помню этот запах?

Второй часовой… Третий лежит прямо на земле, завернувшись в плащ, и что-то выкрикивает во сне - сбивчиво, как в горячке.

Сабум сидит на корточках у тлеющего костра, опершись локтем о колено, уставившись на огонь. Правой рукой он медленно, как будто в забытьи, водит по культе левой - не трёт, а водит, словно проверяет, на месте ли она.

- Сабум.

Старый ветеран не поднимает головы. Присаживаюсь рядом.

- Ты чуешь?

Смысл слов доходит до него не сразу.

- Чую, - отвечает он наконец.

- Что это?

- Не знаю. - Сабум шевелит угли палкой, от них поднимается столб искр. - Дым.

- Часовые говорят, что это кедр.

- Часовые спят, - говорит он. Помедлив, добавляет: - Все спят. Крепко.

Я смотрю на старого воина. Сабум никогда не жалуется. Он говорит только то, что видит.

- Что ты чувствуешь?

- Глаза слезятся. Голова тяжёлая. Горло першит. - Он поднимает глаза. Зрачки расширены. - Ты же тоже чувствуешь. Зачем спрашиваешь?

Я прикрываю глаза.

Вкус. Во рту - знакомый вкус.

Горечь. Сухость. Где-то в глубине сознания - пульс в висках. Он бьётся быстрее обычного.

Я знаю этот пульс. Я помню его.

Тошнота.

Покачиваясь, иду к лесу. Там Энкиду. Может, он что-то понимает.

Я нахожу его у кромки леса.

Энкиду спит, как всегда, под открытым небом, у самого склона, где деревья смыкаются и начинается лес. Ни шатра, ни навеса - только шкура на земле и плащ, наброшенный поверх туники.

Опускаюсь на колени рядом с ним и касаюсь плеча.

- Энкиду. Вставай.

Тело под рукой горячее и неподвижное. Энкиду лежит на спине, голова запрокинута, глаза приоткрыты. Взгляд направлен в серое небо над деревьями.

- Энкиду.

Никакой реакции.

Сжимаю его плечо сильнее, встряхиваю. Энкиду вдыхает медленно, губы шевелятся.

Он что-то говорит.

Наклоняюсь ближе.

Слышу хрип, будто он давится.

- Там… пыль едят… - выдавливает он. - Глину жуют… я тоже… в перьях…

Он замолкает, и голова его падает набок.

Провожу ладонью по его лбу, затем прикладываю пальцы к шее. Пульс частый, неровный. Дыхание поверхностное. Под полузакрытыми веками зрачки мечутся по сторонам, как будто он видит сон и не может проснуться.

- Энкиду, - я стараюсь говорить ровно. - Ты меня слышишь? Я здесь. Ты в лагере. Скажи мне, что с тобой.

Энкиду не отвечает.

Через мгновение его рука судорожно дёргается, пальцы сжимают воздух, как будто он пытается что-то схватить. Он заговорил снова - быстрее, торопливее, слова спотыкаются друг о друга:

- Ты не плачь у входа… слышишь? Я приду сам...

Он замолкает. Дыхание становится глубже, медленнее, тело расслабляется, словно он проваливается в ещё более глубокий сон.

Дым. Здесь он гуще, тяжелее. Дым идёт из леса…

Дым отравлен.

Я вспоминаю.

Закрытая комната. Дым. Думузи.

Гармала.

Сцена 16. Сон Энкиду.

Ливанский хребет. Настоящее время.

Сначала была степь.

Та самая степь, которую он помнил кожей: трава по колено - жёсткая, пахнущая полынью и сухой землёй. Небо высокое, такое высокое, что можно смотреть в него вечность, пока глаза не начнут слезиться от синевы. Где-то вдалеке бежит газель, и он знает, что мог бы догнать её, если бы захотел, но не хочет - ему хорошо просто смотреть.

Он чувствует себя частью этого мира - не царём, не слугой, не оружием в чужих руках. Просто существом, которое дышит в такт ветру.

Звери не боятся его. Они знают: он свой.

Энкиду идёт по степи, и каждый шаг отдаётся в груди покоем.

Потом небо закричало.

Это не был гром - гром бывает глухим, раскатистым. Этот звук был острым, как коготь, вонзившийся в ухо. Небо разверзлось, и из него хлынул свет - три светлые фигуры в вышине, как три неподвижных солнца. Они не двигались, но их голоса били прямо в грудь, минуя уши.

- Зачем они сразили Быка и Хумбабу? - голос принадлежал тому, кто был выше всех, тяжелее всех.

- Умереть подобает тому, кто у гор похитил кедры!

- Пусть умрёт Энкиду, но Гильгамеш умереть не должен!

Он слышит своё имя - и вздрагивает. Это имя дала ему Шамхат. Теперь его произносят боги, и оно звучит как приговор.

- Не твоим ли веленьем убиты Бык и Хумбаба? Должен ли ныне Энкиду умереть безвинно? - голос Шамаша, тёплый, почти человеческий.

- То-то ежедневно в их товарищах ты ходишь! - гремит Энлиль.

Слова рассыпаются над ним, как камни с обрыва. Каждый удар - по его имени. Он хочет крикнуть, что не понимает, о чём они говорят. Никакого Быка он не убивал. Никакого Хумбабы не видел. Но боги говорят так, будто всё уже случилось.

Энкиду опускает глаза.

Трава под ногами становится серой. Потом - ломается. Потом - превращается в пепел.

Он проваливается.

Земля уходит из-под ног, и он падает в темноту, которая не имеет дна. Падение длится одно мгновение - а может быть, вечность. Он не знает. Он больше не чувствует времени.

В темноте появляется силуэт.

Человек.

Он стоит перед Энкиду: один, как скала посреди пустоты. Лицо его мрачно, и в нём нет ни гнева, ни жалости - только исполнение. Птице бури он лицом подобен. Его крылья - орлиные крылья, его когти - орлиные когти. Он не говорит ни слова. Он просто делает то, что должен.

Человек бури хватает Энкиду за волосы и поднимает, как щенка. Рывок - и Энкиду висит в пустоте, чувствуя, как когти впиваются в кожу головы.

- Он за власы схватил, меня одолел он, - шепчет Энкиду, и слова приходят сами, словно чужие. - Я его ударил - как скакалка, он скачет. Он меня ударил - исцелил мою рану...

И это странно: удар человека бури не причиняет боли. Наоборот - от него становится легче. Как будто последняя земная боль покидает тело, и остаётся только холодная ясность.

- Но, как тур, на меня наступил он, сжал, как тисками, всё моё тело...

Энкиду пытается вырваться, но мышцы не слушаются. Он чувствует, как его разворачивают и ведут вниз.

- Взглянул и увёл меня в дом мрака, жилище Иркаллы. В дом, откуда вошедший никогда не выходит...

Они стоят перед воротами - низкими, тяжёлыми, покрытыми слоем сухой пыли, которая кажется живой, шевелящейся, как кожа.

Человек бури исчезает. Энкиду остаётся один.

Он входит.

Свет исчезает, словно его слизнули языком. Темнота здесь особенная - не та, что в степи ночью, когда можно различить звёзды и силуэты. Эта темнота - плотная, вязкая, как глина. Она проникает в рот, в лёгкие, в уши. Шагов не слышно - только шуршание пыли под ногами, и этот звук кажется слишком громким в полной тишине.

Запахов нет. Совсем. Ни кедра, ни дыма, ни травы. Только пустота, которая пахнет отсутствием всего.

Энкиду идёт.

Он видит их - тени, сидящие вдоль стен. Венценосцы и нищие - все одинаково серые, все в крыльях из пепла. Перед ними миски с прахом и глиной. Они не едят, не двигаются, не говорят. Они просто сидят и ждут.

Он проходит мимо них и чувствует, как они смотрят на него. Не глазами - у них нет глаз. Тем пустым местом, что осталось вместо лиц.