Клятва Проклятых: Тайна Зеркального озера

Мальчик снова почувствовал себя слабым и беспомощным. Что тогда, на площади, что сейчас здесь. Это бесило. Злило. Выворачивало наизнанку. Хватит!

Лютер вскочил, резко рванул в сторону, не разбирая дороги. Адреналин горьким привкусом заполнил рот, а в ушах стучала только одна мысль: «Нет-нет-нет-нет-нет!»

— Держи его! — крикнул тот самый детина с обожжённым лицом. Четверо отморозков кинулись ловить подростка.

Первый из подонков, что стоял с ножом, бросился навстречу. Удар! Лютер, не сбавляя скорости, сделал обманное движение влево — как когда-то уворачивался от дворовых мальчишек. Заточка пронеслась в паре сантиметров от его лица, но радоваться было рано. Спустя секунду парень почувствовал, как что-то массивное прилетело ему под дых. В глазах резко потемнело, вокруг словно закончился воздух.

Лютер упал на землю, хрипя и задыхаясь. Жадно ловя воздух. Подонки обступили его со всех сторон.

— Говнюк ушастый, — рассмеялся тот, что с ножом. — Пора кончать с тобой.

К Лютеру вплотную подошел детина и уже было замахнулся, чтобы добить камнем, как вдруг Лютер резко рванул к ноге бандита и вцепился в нее зубами.

— А-а-а-а! Дерьмо! — Заорал детина и начал дергать ногой, чтобы сбросить подростка. На помощь к нему кинулись остальные и начали колотить Лютера со всех сторон. — Отцепись ты!

Полуэльф получал удар за ударом. Ему было больно. Очень больно. Но это было ничем. Он снова остался один. И снова ничего не смог сделать. Жалкий.

От осознания этого, Лютер еще больше взбесился и сжал зубы крепче, отчего почувствовал во рту металлический привкус крови. А бандит заорал еще сильнее.

Внезапно парень почувствовал тяжелый удар по голове, от которого чуть не потерял сознания. Детина откинул Лютера в сторону и, ковыляя на одной ноге, двинулся к нему. В глазах была животная ненависть и желание не просто убить, а уничтожить.

— Всем отойти! Эта падла — моя! — Скомандовал бугай.

Лютер лежал на боку, с затекшим глазом. Из носа текла кровь. Он видел, как к нему приближается его смерть. А сзади горит то, где он когда-то жил. Ну и пусть. Он сделал всё, что мог…

Внезапно в шею детины воткнулся болт и вышел с другой стороны. Тот сначала даже не понял, что произошло. Но через мгновение упал на колени, резко закашлял кровью, захрипел и завалился на землю, пуская слюни.

Остальные бандиты на секунду впали в ступор.

— Чё это было? — выдохнул кто-то. Все начали оглядываться.

Через секунду еще один свалился на землю с метательным ножом в груди. Вот тут-то остальные и рванули. Над головой Лютера просвистел еще один болт, и он услышал, как еще кто-то свалился, уткнувшись лицом в лужу. Спустя минуты две все, кроме пожарища, стихло.

Лютер лежал на мокрых камнях, безразлично уставившись на то, что раньше он называл «домом». Дерево затрещало, и балка упала, поднимая столб искр.

Внезапно его захватил кашель, отчего парню пришлось даже перевернуться на живот. И тут он почувствовал. Что-то торчало из его брюха. Заточка.

— Твою мать, кха! — Лютер выплюнул густой сгусток накатившей крови. С каждым резким движением в боку жгло и кололо еще сильнее.

— Лежи и не двигайся, а то подохнешь раньше времени, — прозвучало достаточно властно со стороны, откуда раньше летели болты. Хотя голос был, на удивление, детский. — Солли, помоги ему встать. Прижми рану, нож не вынимай.

К Лютеру подошла невысокая девушка, на вид лет четырнадцать-пятнадцать, не больше, в кожаной броне, надетой поверх платья. У нее были русые волосы, заплетенные в две косички, серо-голубые глаза и миловидное лицо. По ней и не скажешь, что она провела на улице большую часть своей жизни.

Лютер, оперевшись на эту, казалось бы, хрупкую девочку, поднялся. Перед ним стоял парень, лет двадцати, выше него сантиметров на десять, с короткими волосами. Один глаз был у него голубым, а второй – кроваво-красным. Гетерохромия. В руках у парня был арбалет, а за поясом висел небольшой подсумок с болтами.

— Кайн. Кайн Врацель, — парень протянул Лютеру руку. — Мы видели, как ты бился с теми ублюдками. Неплохо, как для первого раза.

Лютер посмотрел с подозрением ему в глаза, пытаясь увидеть какой-нибудь подвох. Но бок снова резко заболел, и полуэльф чуть согнулся.

— Солли, достань тряпку у меня из-за пояса и крепко замотай ее вокруг ножа. Нужно прижать рану. Идти сможешь? — Обратился Кайн уже к Лютеру.

— Думаю, да. — Сквозь зубы прошипел подросток.

— Надо отвести его в убежище. Там и старуха, и Борода. У них почти каждый день такое происходит. Они что-нибудь придумают. — Попытался успокоить Кайн.

— Погоди, кха, — Лютер вытер рукавом кровь с губ. — Есть еще кое-кто, кого нужно спасти…

— Ты сам еле на ногах-то держишься, а о других думаешь, — с сарказмом в голосе произнес Кайн. — Мой тебе совет: хочешь жить — задумайся сейчас о себе.

Лютер еще раз прокашлялся, и ребята двинули в сторону Западного квартала Блэккрэга.

Дом позади них всё ещё горел, и в вечереющее небо одна за другой улетали искры от догорающих балок.

Глава 3. Наследие.

Ты пожинаешь то, что посеял.Империя посеяла смерть.Теперь пришла жатва.

- Последние слова лорда-протектора Норгалада

Миновали уже третьи сутки, как колонна разведчиков перешла границу Мертвых земель и направилась в Блэккрэг. Воздух, густой и сладковато-гнилостный у самой границы, здесь, на подступах к городу, наконец сменился знакомым запахом влажной земли, болотной тины и дыма.

Люди и кони, изможденные тремя днями пути по выжженной и плохой дороге, шли, опустив головы, почти не глядя по сторонам. Каждый шаг по этой проклятой земле отзывался в костях сильной усталостью и ноющей, тупой болью.

— Когда мы уже наконец доберемся до этого чертового города? Я уже второй день не могу нормально ногу перевязать, — Джерад, сидя на лошади, небрежно похлопал по правой ноге, от чего едва не взвыл. На его бедре кое-как была замотана какая-то старая, грязная тряпка со следами давно запекшейся крови. — А-а, сука! Черт бы побрал этих остроухих!

Взгляд разведчика, полный ненависти и презрения, покосился в конец колонны, где на еле живых и голодных клячах тащили три большие клетки.

— Заткнись, Джер, — отозвался Мартин, другой разведчик, ведущий его лошадь. — Ты сам хер пойми зачем кинулся на тех троих, хотя рядом из наших никого не было. Вот и получил. Так что нехрен тут причитать. Еще легко отделался.

— Ха! А ты, я смотрю, в моралисты подался, — с презрительной ухмылкой сказал Джерад и сплюнул в сторону. — Только ты не забывай, Март, что это я спас твою шкуру тогда, под Норгаладом. Ровно таким же образом.

— Да-да, ни на минуту не забываю, — равнодушно ответил Мартин, продолжая вести лошадь по дороге.

Джер, или Джерад – один из последних рыцарей, оставшихся доживать свои годы в этом захолустье по собственной воле. Жены у него не было, детей тоже. Был только оруженосец – Мартин, которого он считал за родного сына, хотя старался этого не показывать.

Колонна продолжала идти, окруженная серым, непроглядным, стелящимся над трясиной туманом. Наконец, впереди, из этой осенней мглы показались они. Высокие колокольни, которые, словно маяки, указывали путь в этой непроглядной болотистой местности.

Серые городские стены Блэккрэга окружали почти весь город — кроме той стороны, где в утёс Закатных гор была вмурована неприступная цитадель. Они, словно древние воины, повидали немало сражений и смертей. Отсыревшая кладка была испещрена шрамами — глубокими бороздами от таранных ударов, черными подпалинами от пожогов, следами от тысяч стрел и метательных снарядов. В некоторых местах камень был выщерблен и заменен на новый, более светлый, из-за чего стена, местами, была похожа на шахматную доску, где каждая клетка была отметиной о прошедшей битве, о жизни, отданной за эти серые камни.

Верхушки зубцов были частично разбиты, кое-где зияли проломы, спешно заделанные грубым бутом и почерневшими балками. Со стороны болот основание стен покрывала зеленоватая плесень, а камень казался рыхлым, подточенным вечной сыростью. С высоты за зубцами тускло поблескивали шлемы часовых — крошечные, почти что игрушечные фигурки на фоне грозного массива камня. На самих зубцах, немым напоминанием о том, кто здесь хозяин, стояли колья с насаженными на них когда-то тёмными эльфами.

Капитан Альбос, возглавлявший колонну, сдержанно выдохнул, увидев знакомые очертания. Его взгляд едва скользнул по стенам — он видел их тысячу раз: те же камни, та же плесень у основания, те же потёртые временем зубцы. Ничего не изменилось. Его внимание было приковано к воротам, за опущенным мостом которых зиял проход, охраняемый грозной металлической решеткой.

— Боги, ну, наконец-то! — Рявкнул Джер, наконец увидев город. Рядовые бойцы, идущие рядом, невольно выпрямились. В их движениях появилась едва уловимая легкость — словно тяжелый груз, давивший на плечи все эти дни, наконец начал понемногу ослабевать. Однако расслабляться было рано. Путь до ворот еще был неблизкий. Начал моросить дождь.

Позади колонны, растянувшейся по размытой дороге, следом за повозками с припасами, словно позорное пятно на совести экспедиции, тащились несколько клеток на колёсах. В них, за деревянными прутьями, темнели сгрудившиеся фигуры — пленные тёмные эльфы, чьи силуэты сливались в единую массу, похожую на кучу грязи. А ещё дальше от колонны, замыкая строй, ехали три телеги, покрытые брезентом. Смрад от них стоял такой, что не будь у извозчиков повязок на лице, они бы тут же и упали в эти телеги, присоединившись к мертвецам. Но кого это волновало? За трупы темных тоже неплохо платили. А на это дело отправляли самых провинившихся и бесполезных: на кой черт их жалеть?

Воздух вокруг клеток стоял тяжелый и густой от отчаяния и вони немытых или уже мертвых тел. Деревянные прутья, будто живые существа, стонали на каждом ухабе, их жалобный скрип сливался с тихим лязгом цепей. На полу клетки валялись какие-то ошмётки протухшей еды – единственное, чем кормили пленников, чтобы те хотя бы от голода не сдохли.

В самой дальней клетке, где смрад стоял особенно плотный, неподвижно лежали две тёмные фигуры — их раны оказались смертельными ещё два дня назад, но конвоиры лишь бросали в их сторону равнодушные взгляды — колонна должна идти вперёд, без остановок.

Лилит сидела, прижавшись спиной к сырым прогнившим доскам, стараясь дышать через рукав. Каждый вздох наполнял её лёгкие смесью запаха крови, пота и разложения. Она смотрела сквозь прутья на спины конвоиров, и в её глазах не было ни страха, ни ненависти — лишь пустота, глубже любой пропасти и разъедавшая её изнутри.

Эта пустота появилась ровно три дня назад, когда на её глазах стражники прикончили её отца и мать, пытавшихся сберечь собой семью.

В их деревне почти не было воинов, поэтому когда пришли люди, мало кто мог им сопротивляться. Папа для Лилит всегда был добрым и ласковым, но в тот день она увидела его совсем в другом обличии: он без толики сожалений убивал любого, кто посмел бы приблизиться к его семье.

Но когда их окружили, отца жестоко убили, расстреляв из луков. Его последние секунды жизни и взгляд — не боли, а отчаяния и беспомощности перед судьбой — до сих пор стояли у нее перед глазами. Мать успела прошептать «живи» и оттолкнуть дочь в сторону, прежде чем солдат схватил её за волосы и перерезал горло одним точным движением.

Лилит до сих пор чувствовала на своей коже тёплую кровь матери, брызнувшую на её лицо. Чувствовала, как её собственные пальцы онемели от того, что слишком сильно впивались в материнский плащ. Как потом кто-то грубо оторвал её от мёртвого тела, скрутил руки и бросил в грязь рядом с другими несчастными, которых забрали в рабство.

Внезапно повозка накренилась, ударив клетку о камень. Из противоположного края клетки послышался слабый стон — один из пленных, раненный в живот, ещё пытался цепляться за жизнь, которая еле теплилась в изможденном и болезненном теле. Лилит не повернула головы. Она и так видела много ужасных смертей за эти последние три дня. Слишком много.

Вдруг из соседнего угла Лилит кто-то позвал. Тихонько так, настойчиво. Девушка повернула голову в ту сторону.

Там в тени, укрывшись какой-то дрянной тряпкой, лежала старуха. Лилит тут же узнала ее – мама Лаура, как ее все звали – была старостой их деревни. Девушка тут же подползла к ней.

— Бабушка, — начала она осматривать старуху. — Бабушка, как вы? Мы вас тогда потеряли, я думала…

— Лилит, послушай, — тихо начала говорить Лаура, сжав руку девушки. — Сейчас настали непростые времена. Старики уходят, а молодые ещё не знают куда идти. Мне не долго осталось и я… кха, кха!

Женщина закашлялась. После, она медленно засунула руку под накидку и через секунду достала из-под нее какой-то амулет в виде полумесяца.

— Лилит, эта вещь невероятно ценна для нашего народа, — Лаура приподняла амулет и тот повис на цепочке, покачиваясь от подергиваний клетки. — Когда-нибудь он пригодится тебе…

— Бабушка…

— Эй, а ну тише там! — Извозчик, скорчив недовольное лицо, быстро и громко забарабанил по прутьям клетки, отчего некоторые её обитатели резко всполошились. — Заколебали скулить, шавки позорные.

Старуха сунула амулет ничего не понимающей девушке.

— Сбереги себя и его, — пробормотала она. — Придет время и… Кха! Ты поймёшь зачем он нужен.

Рука старухи коснулась щеки девушки и вытерла выступившие слезы. Затем она жестом, чтобы не злить стражников, показала, что хочет отдохнуть. Лилит кивнула и вернулась на прежнее место, теперь рассматривая старинный амулет.

Где-то впереди прокричали команду, и колонна, вздрогнув, замедлила ход, подходя к воротам. Мост, под звонкий лязг цепей, стал грузно опускаться, закрывая собой почти заросший тиной и водорослями крепостной ров.

Раздалась еще одна команда. Колонна вновь тронулась, заскрипели колеса повозок. Теперь путь лежал к главным воротам — массивному сооружению из почерневшего от времени и влаги дуба, окованному толстыми, ржавыми железными полосами. Проход, который ранее преграждала металлическая решетка-герса, теперь напоминал разинутую пасть какого-нибудь болотного вурдалака, коих здесь водилось немало.

Капитан Альбос вместе с лейтенантом отъехал в сторону от колонны, пропуская вперёд повозки. Его взгляд на мгновение застыл на Лилит, сжавшейся в комок, словно испуганный котёнок. Но в его глазах не было ни единого намёка на жалость или сострадание. Когда-то, очень давно, по вине её сородичей, Альбос потерял в одной из таких вылазок старшего товарища, заменявшего ему отца. Тот погиб точно так же — свернувшись вокруг вонзившегося в него копья тёмного эльфа, истекая кровью и мучаясь от боли, перед которой страдания этой грязной эльфийки казались ничтожными.

Колонна начала потихоньку заваливаться в город. Воздух резко переменился — теперь он был густым и тяжёлым, пахнущий дымом, дегтем и чем-то кислым. Гул собирающейся на площади толпы нарастал, превращаясь в оглушительный рёв, где уже нельзя было различить отдельные слова — лишь животную ненависть, любопытство и жажду зрелища.

Лилит повернулась посмотреть в сторону бабушки Лауры, но та оказалась уже мертва. Она выполнила то, ради чего держалась последние дни. Последний родной человек оставил Лилит одну.

В центре, куда направлялись повозки с клетками, собралось настолько много зевак, что казалось — весь город высыпал посмотреть на новую диковинку. Люди лезли на крыши, свешивались с окон, толкались и кричали, стараясь получше разглядеть пленников.

Внезапно, сквозь эту противную вонь и гул толпы, Лилит ощутила нечто иное — чей-то пристальный взгляд. В отличие от голодных, злых или равнодушных глаз конвоиров и горожан, этот взгляд казался… иным. В нем читалось не привычное любопытство, а нечто, что она уже забыла — нечто похожее на понимание и сострадание.

Её веки непроизвольно дрогнули. Сквозь щель меж прутьев ненавистной клетки, сквозь мельтешение толпы, она на мгновение встретилась взглядом с подростком. Его русые волосы были испачканы грязью, а глаза — зеленые, как весенняя листва — смотрели на нее с… сочувствием? От неожиданности что-то, давно онемевшее и спрятанное глубоко внутри, болезненно дрогнуло.

Но почти сразу его оттолкнули, заслонив собой ухмыляющиеся рожи горожан.

Ниточка оборвалась. Щель закрылась. Остался только привычный мрак, да холод маминого амулета в её руке.

Лилит вновь закрыла глаза. Она чувствовала, как на неё обрушивается волна чужих взглядов, ползающих по её коже как насекомые — любопытные, голодные, жестокие. Рядом с клеткой раздался резкий детский визг, и что-то мягкое, сырое и отвратительно вонючее шлепнулось о прутья клетки, забрызгав лицо Лилит холодной жижей и остатками какого-то гнилого, слизкого овоща.

Эльфийка не пошевельнулась. Она ушла глубоко внутрь себя, в ту пустоту, где не было ничего — ни боли, ни страха, ни унижения, ни окружающих её диких и животных взглядов тысяч людей. Лишь холодное серебро родительского амулета в её пальцах напоминало о том, что она ещё жива.

Сквозь общий рев до неё долетали обрывки фраз:

— Глянь-ка, какие уродцы!

— Сказывают, они людей прямо с потрохами едят…

— Надолго их сюда привезли? На костер бы посмотреть!

Длилось это недолго. Повозки с клетками, пробуксовывая в грязи разведенной дождем дороги, въехали под сень городских стен. Свет померк, сменившись прохладной сыростью крепостного тоннеля. Крики толпы стали стихать, и на смену им, как мантра, отражающаяся от стен, пришел монотонный стук колес. Колонна прибывала во внутренний двор замка.

Капитан Альбос, уже ехавший на лошади впереди, поскакал дальше. Ему уже осточертели этот запах, эти люди. Все, что связано с вылазкой в Мертвые земли. Сейчас ему просто хотелось ввалиться в свою комнату, принять скромную ванную и наконец-то нормально поспать. Он даже не обернулся на клетки с пленниками — пусть этим занимаются тюремщики.

Тишину тоннеля разорвал новый звук — тяжёлый скрежет поднимающейся решётки замковых ворот. Дождь застучал по деревянной крыше клетки с новой силой, смывая с неё остатки тухлых овощей. Колонна въехала во внутренний двор цитадели. Воздух здесь был другим — пахло дымом из кузнечных горнов, варёной похлёбкой и мокрой шерстью солдатских плащей.

Впереди раздался крик. Лилит почувствовала, как повозка окончательно остановилась. Где-то рядом зазвучали отрывистые команды, лязг оружия и металла в кузнице — привычная рутина гарнизона замка. Они прибыли.

Цепь на клетке звякнула, и тяжёлая дверь со скрипом отворилась. Двое стражников в потёртых кожаных доспехах молча начали хватать пленников и с силой бросать их на землю. Рядом стояли еще несколько солдат, которые принимали еще живых. Мёртвых оставляли в клетке — их должны были убрать позже. Все движения вертухаев были выверенными, привычными — они делали эту работу если не каждый день, то довольно часто.

Наконец очередь дошла до Лилит. Грубые солдатские руки в кожаных перчатках сжали её запястья. Резкий рывок — и девушка вылетела из клетки, свалившись в грязь, из которой то и дело торчали огрызки булыжников. Грубые и острые, они расцарапали ноги Лилит в кровь, отчего та тихо и непроизвольно застонала. Дождь тут же принялся омывать её лицо, смывая слои дорожной грязи. Холодные струи стекали по шее за воротник, заставляя девушку содрогнуться. Она медленно поднялась, чувствуя, как ноги начинают ныть.

— В строй! — раздался неподалёку хриплый окрик, и в ту же секунду стоявший рядом стражник толкнул эльфийку к остальным пленным. Лилит снова чуть не упала, еле успевая быстро переставлять затекшие и больные ноги.

Пленных, понуривших головы, построили в неровную шеренгу под бдительными взглядами стражи. Перед ними, не спеша, прохаживались двое тюремщиков.

Старший — Монт — грузный мужчина с изуродованным оспой лицом, и холодными, как речные камни, глазами — вёл себя молчаливо и сосредоточенно. Он лишь щёлкал плёткой по голенищу сапога, изучая «товар» с видом опытного мясника, оценивающего скот.

Его напарник, молодой парень с испуганными выпученными глазами и жидкими усиками, напротив, нервничал. Он заглядывал каждому пленнику в лицо, словно боясь пропустить что-то важное, и постоянно поправлял тяжелый ключ на своём поясе.

И вот его взгляд упал на Лилит. На её грязное, исхудавшее и вытянувшееся лицо. Взгляд стражника задержался на её глазах. Огромных, фиалковых, сияющих неестественным светом даже в сером мраке дождя.

Парень замер, будто вкопанный. Его лицо побелело, а губы беззвучно задрожали. В памяти всплыли давно забытые, навязчивые образы из детства — голос матери, суровый и сиплый, старые, как этот мир, сказки у домашнего очага, которые больше походили на кошмары. В мрачные дни они рассказывали о сиреневоглазых демонессах в облике эльфов, приходящих с проклятых земель. О том, как они шепчут слова, от которых земля шевелится, а мертвецы в могилах слышат их зов и тянутся к своим старым клинкам…

— Эй, Гарт, ты чего встал, как будто брата в петле увидел? — грубо окликнул его Монт, прекращая щёлкать плёткой.

Младший, Гарт, вздрогнул и отшатнулся от Лилит, будто перед ним стояла не хрупкая измученная девушка, а крупный бойцовский пес, который вот-вот сорвется с привязи.

— С-сержант… — его голос дрожал. — Глаза… Взгляни на её глаза!

Сержант тяжело вздохнул и, нехотя, подошёл ближе. Его каменный взгляд медленно и оценивающе скользнул по Лилит. Девушка неотрывно смотрела перед собой, в пустоту, стараясь не выдать и тени эмоций, но внутри неё всё сжалось в ледяной комок.

— Фиалковые… — прошипел сержант, и на его обычно непроницаемом лице мелькнула тень чего-то… неприятного. Не страха, нет. Скорее, суеверной брезгливости, смешанной с внезапной жадностью. — Чертова сука.

Он резко выпрямился и мотнул головой в сторону двух ближайших стражников.

— Эту, — тюремщик резко схватил Лилит за едва держащееся на двух тонких лямках платье, скорее напоминавшее изодранную и сырую тряпку. — В отдельную камеру. В карцер, подальше от остальных. И чтоб никто к ней не подходил без моего ведома. Увижу или доложат, — Монт ещё раз щёлкнул плёткой по сапогу, — пойдете вместе с ней на плаху. Понятно?

Стражи молча кивнули. Грубые руки вновь впились в Лилит, на этот раз еще больнее. Её выдернули из строя и, не дав опомниться, потащили через двор к низкой, мрачной арке, ведущей в тюремные казематы цитадели. Девушка не сопротивлялась. Она лишь в последний раз бросила взгляд на мокнущих под дождем, едва живых сородичей и уходящую в небо колонну дыма из города — туда, где, не зная почему, почувствовала странную, болезненную связь, прежде, чем дневной свет сменился на гнетущий свет факелов подземелья.

Капитан Альбос, наблюдавший за всей сценой с седла с показным безразличием, наконец слез с лошади. На его лице не дрогнул ни один мускул, но внутри всё застыло в напряжённом ожидании. «Что-то случится. Нутром чую», — пронеслось у него в голове.

Он сделал вид, что поправляет портупею, и быстрым, цепким взглядом окинул внутренний двор. Суета с пленными, разгрузка провизии, возвращение уставших солдат — всё выглядело довольно обыденно. Альбос медленно выдохнул и поднял взгляд на небо. Дождь усиливался, превращая двор в море грязи. Он бросил поводья подбежавшему конюху, а сам, будто

выверяя каждый свой шаг, медленно пошел в сторону цитадели.

— Фух, наконец-то можно передохнуть, — выдохнул Джер, переваливая раненую ногу на другую сторону лошади. — Эй, Март, помоги старику слезть!

Мартин, закатив глаза, привязал лошадь и пошел в сторону рыцаря. Тот уже еле держался в седле, выискивая как бы аккуратнее приземлиться в грязь.

— Давай руку, принцесса, — Март протянул Джеру руку, отчего тот сделал скорчил самодовольную рожицу. — Тебя надо показать лекарю, а то и ноги лишиться недолго.

— Ха-ха, вот это дружба-служба, вот это я пони… А-а-а, сука! — Джерад, даже не смотря на поддержку Мартина, все равно умудрился плюхнуться на больную ногу. — Нглук всемогущий, как же больно!

Мартин перехватил Джерада под плечо и вместе с ним заковылял в сторону гарнизонного лекаря.

Во внутреннем дворе кипела жизнь. Кто-то подливал воду в поилки коней, где-то подмастерье еле тащился с мешком угля в сторону кузнеца. Вот из печной трубы повалил дым – начала работать кухня.

Но воздух, вопреки всему, пронзила оглушительная тишина. Где-то там, за стенами, в повозках, оставленных у входа в тюремный тоннель, в телегах, накрытых брезентом, с которого стекала мутная, красноватая вода, началось шевеление.

Сначала это было почти незаметно. Лёгкое, судорожное подёргивание брезента на одной из повозок. Затем — на другой. Тихий, влажный хруст, заглушаемый шумом нарастающего дождя и гомоном двора. Брезент на одной из телег приподнялся, и из-под него вывалилась худая, цвета ржавой бронзы рука, покрытая паутиной бледных, ритуальных шрамов, которые теперь проступали сквозь грязь и запёкшуюся кровь. Пальцы медленно, с неживой, механической плавностью сжались в кулак, впиваясь ногтями в гниющую плоть.