Клятва Проклятых: Тайна Зеркального озера

Внезапно повозка накренилась, ударив клетку о камень. Из противоположного края клетки послышался слабый стон — один из пленных, раненный в живот, ещё пытался цепляться за жизнь, которая еле теплилась в изможденном и болезненном теле. Лилит не повернула головы. Она и так видела много ужасных смертей за эти последние три дня. Слишком много.

Вдруг из соседнего угла Лилит кто-то позвал. Тихонько так, настойчиво. Девушка, равнодушно сидящая все это время, повернула голову в ту сторону.

Там в тени, укрывшись какой-то дрянной тряпкой, лежала старуха. Лилит тут же узнала ее – бабушка Лаура, как ее все звали – была старостой их деревни. Девушка тут же подползла к ней.

— Бабушка, — начала она осматривать старуху. — Бабушка, как вы? Мы вас тогда потеряли, я думала…

— Лилит, послушай, — тихо начала говорить Лаура, сжав руку девушки. — Сейчас настали непростые времена. Старики уходят, а молодые ещё не знают куда идти. Мне не долго осталось и я… кха, кха!

Женщина закашлялась. После, она медленно засунула руку под накидку и через секунду достала из-под нее какой-то амулет в виде полумесяца.

— Лилит, эта вещь невероятно ценна для нашего народа, — Лаура приподняла амулет и тот повис на цепочке, покачиваясь от подергиваний клетки. — Когда-нибудь, если выживешь, он пригодится тебе…

— Бабушка…

— Эй, а ну тише там! — Извозчик, скорчив недовольное лицо, быстро и громко забарабанил по прутьям клетки, отчего некоторые её обитатели резко всполошились. — Заколебали скулить, шавки позорные.

Старуха сунула амулет ничего не понимающей девушке.

— Сбереги себя и его, — пробормотала она. — Придет время и… Кха! Ты поймёшь зачем он нужен.

Рука старухи коснулась щеки девушки и вытерла выступившие слезы. Затем она жестом, чтобы не злить стражников, показала, что хочет отдохнуть. Лилит кивнула и вернулась на прежнее место, теперь рассматривая странный старинный амулет.

Где-то впереди прокричали команду, и колонна, вздрогнув, замедлила ход, подходя к воротам. Мост, под звонкий лязг цепей, стал грузно опускаться, закрывая собой почти заросший тиной и водорослями крепостной ров.

Раздалась еще одна команда. Колонна вновь тронулась, заскрипели колеса повозок. Теперь путь лежал к главным воротам — массивному сооружению из почерневшего от времени и влаги дуба, окованному толстыми, ржавыми железными полосами. Проход, который ранее преграждала металлическая решетка-герса, теперь напоминал разинутую пасть какого-нибудь болотного вурдалака, коих здесь водилось немало.

Капитан Альбос вместе с лейтенантом отъехал в сторону от колонны, пропуская вперёд повозки. Его взгляд на мгновение застыл на Лилит, сжавшейся в комок, словно испуганный котёнок. Но в его глазах не было ни единого намёка на жалость или сострадание. Шесть лет назад, из-за таких, как она, Альбос потерял сына.

…Юргену было всего четырнадцать когда его взяли в оруженосцы. Тогда это считалось чем-то невероятным. Его сын быстро освоился и довольно быстро возмужал: даже в поединках с Альбосом, которые они иногда устраивали, Юрген демонстрировал недюжие силу и выносливость, а в мастерстве владения мечом лишь немногим уступал отцу. Поговаривали, что капитан Альбос вырастил себе на замену нового командира гарнизона.

Так длилось ровно два года. Во время очередной вылазки в Мертвые пустоши удача отвернулась от их семьи. В сражении у небольшого эльфийского городка Малэвин Альбоса ранили в ногу – он даже не увидел это – почувствовал. Тяжелый удар чем-то острым пришелся плашмя по передней части бедра, чуть выше колена – силы было достаточно, чтобы порвать всё внутри.

Альбос не сразу упал.

Он замер на секунду, чувствуя, как в ноге что-то лопнуло. Он попытался сделать шаг назад, чтобы принять стойку — и нога не пошла.

Колено подогнулось. Медленно, страшно медленно, как в кошмаре. Альбос начал оседать вниз, хватаясь здоровой ногой за землю, пытаясь удержаться, но правая нога просто не держала вес.

Он выдохнул, падая на колено. Потом на второе. Потом опрокинулся на спину, потому что щит перевесил.

Враг уже стоял над ним. Здоровый, остроухий, с мечом в обеих руках. Занес для удара. И тут в этого врага влетел Юрген.

Мальчишка просто бросился наперерез. Удар пришелся в щит — темный эльф охренел от такой наглости, но быстро пришел в себя. Меч скользнул по кромке щита и вошел парню куда-то вбок, под мышку. Сын охнул. Выдохнул. И остался стоять… Потом упал.

Альбос почувствовал, как горячая кровь залила ему лицо, попала в рот, в глаза. Мальчишка упал грудью на отца, голова запрокинулась, глаза стали пустыми, стеклянными. Альбос не видел ничего, кроме этих пустых глаз.

Рука сама нащупала рукоять меча, лежавшего в двух шагах, в траве. Альбос рванулся к нему, почти вывихнув плечо.

Враг занес меч, открыв бок. Альбос ударил раньше. Ударил снизу вверх, вложив в удар всё — всю злость, всю боль, всю ненависть, всю пустоту.

Лезвие вошло эльфу под ребра, вспороло что-то внутри, вышло наружу у лопатки. Детина захрипел, выронил меч, осел на колени, потом рухнул лицом вперед, прямо в грязь. А Альбос остался там. Не вставая. Лежа на спине, с мертвым сыном на груди…

…Потом уже, после возвращения, капитана бросила жена, отвернулись все родные. Все, что ему было так дорого – Альбос потерял в один миг. Вся жизнь пошла под откос, перед которым страдания этой грязной эльфийки казались ничтожными.

Было около трёх часов пополудни, когда повозки с клетками втянулись в городские ворота. Воздух резко переменился — теперь он был густым и тяжёлым, пахнущий дымом, дегтем и чем-то кислым. Гул собирающейся на площади толпы нарастал, превращаясь в оглушительный рёв, где уже нельзя было различить отдельные слова — лишь животную ненависть, любопытство и жажду зрелища.

Лилит повернулась посмотреть в сторону бабушки Лауры, но та оказалась уже мертва – она лежала уже на полу клетки, смотря остекленевшими глазами в сторону Лилит. Последний родной человек оставил ее одну. Девушка подползла и прикрыла бабушку Лауру ее же накидкой. Радовало только одно: она не увидит и не почувствует всех тех страданий, что им заготовили люди.

В центре города, куда направлялись повозки с клетками, собралось настолько много зевак, что казалось — весь город высыпал посмотреть на новую диковинку. Люди лезли на крыши, свешивались с окон, толкались и кричали, стараясь получше разглядеть пленников.

Внезапно, сквозь эту противную вонь и гул толпы, Лилит ощутила нечто иное — чей-то пристальный взгляд. В отличие от голодных, злых или равнодушных глаз конвоиров и горожан, этот взгляд казался… иным. В нем читалось не привычное любопытство, а нечто, что она уже забыла — нечто похожее на понимание и сострадание.

Сидя на коленях, девушка забегала глазами, выискивая в толпе кого-то. Сквозь щель меж прутьев ненавистной клетки, сквозь мельтешение толпы, она на мгновение встретилась взглядом с подростком. Его русые волосы были испачканы грязью, а его глаза — смотрели на нее с… сочувствием? От неожиданности что-то, давно онемевшее и спрятанное глубоко внутри, болезненно дрогнуло.

Но почти сразу его оттолкнули, заслонив собой ухмыляющиеся рожи горожан.

Ниточка оборвалась. Щель закрылась. Остался только привычный мрак, да холод амулета в её руке.

Лилит вновь уселась в угол и закрыла глаза. Она чувствовала, как на неё обрушивается волна чужих взглядов, ползающих по её коже как насекомые — любопытные, голодные, жестокие. Рядом с клеткой раздался резкий детский визг, и что-то мягкое, сырое и отвратительно вонючее шлепнулось о прутья клетки, забрызгав лицо Лилит холодной жижей и остатками какого-то гнилого, слизкого овоща.

Эльфийка не шевельнулась. Она ушла глубоко внутрь себя, в ту пустоту, где не было ничего — ни боли, ни страха, ни унижения, ни окружающих её диких и животных взглядов тысяч людей. Лишь холодное серебро последнего подарка старейшины в её пальцах напоминало о том, что она ещё жива.

Сквозь общий рев до неё долетали обрывки фраз:

— Глянь-ка, какие уродцы!

— Сказывают, они людей прямо с потрохами едят…

— Надолго их сюда привезли? На костер бы посмотреть!

Длилось это недолго. Повозки с клетками, пробуксовывая в грязи разведенной дождем дороги, въехали под сень городских стен. Свет померк, сменившись прохладной сыростью крепостного тоннеля. Крики толпы стали стихать, и на смену им, как мантра, отражающаяся от стен, пришел монотонный стук колес. Колонна прибывала во внутренний двор замка.

Капитан Альбос, уже ехавший на лошади впереди, поскакал дальше. Ему уже осточертели этот запах, эти люди. Все, что связано с вылазкой в Мертвые пустоши. Сейчас ему просто хотелось ввалиться в свою комнату, принять скромную ванную и наконец-то нормально поспать. Он даже не обернулся на клетки с пленниками — пусть этим занимаются тюремщики.

Тишину тоннеля разорвал новый звук — тяжёлый скрежет поднимающейся решётки замковых ворот. Дождь застучал по деревянной крыше клетки с новой силой, смывая с неё остатки тухлых овощей. Колонна въехала во внутренний двор цитадели. Воздух здесь был другим — пахло дымом из кузнечных горнов, варёной похлёбкой и мокрой шерстью солдатских плащей.

Впереди раздался крик. Лилит почувствовала, как повозка окончательно остановилась. Где-то рядом зазвучали отрывистые команды, лязг оружия и металла в кузнице — привычная рутина гарнизона замка. Они прибыли.

Цепь на клетке звякнула, и тяжёлая дверь со скрипом отворилась. Двое стражников в потёртых кожаных доспехах молча начали хватать пленников и с силой бросать их на землю. Рядом стояли еще несколько солдат, которые принимали еще живых. Мёртвых оставляли в клетке — их должны были убрать позже. Все движения вертухаев были выверенными, привычными — они делали эту работу если не каждый день, то довольно часто.

Наконец очередь дошла до Лилит. Грубые солдатские руки в кожаных перчатках сжали её запястья. Резкий рывок — и девушка вылетела из клетки, свалившись в грязь, из которой то и дело торчали огрызки булыжников. Грубые и острые, они расцарапали ноги Лилит в кровь, отчего та тихо и непроизвольно застонала. Дождь тут же принялся омывать её лицо, смывая слои дорожной грязи. Холодные струи стекали по шее за воротник, заставляя девушку содрогнуться. Она медленно поднялась, чувствуя, как ноги начинают ныть.

— В строй! — раздался неподалёку хриплый окрик, и в ту же секунду стоявший рядом стражник толкнул эльфийку к остальным пленным. Лилит снова чуть не упала, еле успевая быстро переставлять затекшие и больные ноги.

Пленных, понуривших головы, построили в неровную шеренгу под бдительными взглядами стражи. Перед ними, не спеша, прохаживались двое тюремщиков.

Старший — Монт — грузный мужчина с изуродованным оспой лицом, и холодными, как речные камни, глазами — вёл себя молчаливо и сосредоточенно. Он лишь щёлкал плёткой по голенищу сапога, изучая «товар» с видом опытного мясника, оценивающего скот.

Его напарник, молодой парень с испуганными выпученными глазами и жидкими усиками, напротив, нервничал. Он заглядывал каждому пленнику в лицо, словно боясь пропустить что-то важное, и постоянно поправлял тяжелый ключ на своём поясе.

И вот его взгляд упал на Лилит. На её грязное, исхудавшее и вытянувшееся лицо. Взгляд стражника задержался на её глазах. Огромных, фиалковых, сияющих неестественным светом даже в сером мраке дождя.

Парень замер, будто вкопанный. Его лицо побелело, а губы беззвучно задрожали. В памяти всплыли давно забытые, навязчивые образы из детства — голос матери, суровый и сиплый, старые, как этот мир, сказки у домашнего очага, которые больше походили на кошмары. В мрачные дни они рассказывали о сиреневоглазых демонессах в облике эльфов, приходящих с проклятых земель. О том, как они шепчут слова, от которых земля шевелится, а мертвецы в могилах слышат их зов и тянутся к своим старым клинкам…

— Эй, Гарт, ты чего встал, как будто брата в петле увидел? — грубо окликнул его Монт, прекращая щёлкать плёткой.

Младший, Гарт, вздрогнул и отшатнулся от Лилит, будто перед ним стояла не хрупкая измученная девушка, а крупный бойцовский пес, который вот-вот сорвется с привязи.

— С-сержант… — его голос дрожал. — Г-глаза… Взгляни на её глаза!

Сержант тяжело вздохнул и, нехотя, подошёл ближе. Его каменный взгляд медленно и оценивающе скользнул по Лилит. Девушка неотрывно смотрела перед собой, в пустоту, стараясь не выдать и тени эмоций, но внутри неё всё сжалось в ледяной комок.

— Фиалковые… — прошипел сержант, и на его обычно непроницаемом лице мелькнула тень чего-то… неприятного. Не страха, нет. Скорее, суеверной брезгливости, смешанной с внезапной жадностью. — Чертова сука.

Он резко выпрямился и мотнул головой в сторону двух ближайших стражников.

— Эту, — тюремщик резко схватил Лилит за едва держащееся на двух тонких лямках платье, скорее напоминавшее изодранную и сырую тряпку. — В отдельную камеру. В карцер, подальше от остальных. Ещё раз осмотреть и забрать, если есть что. И чтоб никто к ней не подходил без моего ведома. Увижу или доложат, — Монт ещё раз щёлкнул плёткой по сапогу, — пойдете вместе с ней на плаху. Понятно?

Стражи молча кивнули. Грубые руки вновь впились в Лилит, на этот раз еще больнее. Её выдернули из строя и, не дав опомниться, потащили через двор к низкой, мрачной арке, ведущей в тюремные казематы цитадели. Девушка не сопротивлялась. Она лишь в последний раз бросила взгляд на мокнущих под дождем, едва живых сородичей и уходящую в небо колонну дыма из города — туда, где, не зная почему, почувствовала странную, болезненную связь, прежде, чем дневной свет сменился на гнетущий свет факелов подземелья.

Капитан Альбос, наблюдавший за всей сценой с седла с показным безразличием, наконец слез с лошади. На его лице не дрогнул ни один мускул, но внутри всё застыло в напряжённом ожидании. Что-то не давало ему покоя.

Он сделал вид, что поправляет портупею, и быстрым, цепким взглядом окинул внутренний двор. Суета с пленными, разгрузка провизии, возвращение уставших солдат — всё выглядело довольно обыденно. Альбос медленно выдохнул и поднял взгляд на небо. Дождь усиливался, превращая двор в море грязи. Он бросил поводья подбежавшему конюху, а сам, будто

выверяя каждый свой шаг, медленно, прихрамывая , зашагал в сторону цитадели.

— Фух, наконец-то можно передохнуть, — выдохнул Джер, переваливая раненую ногу на другую сторону лошади. — Эй, Март, помоги старику слезть!

Мартин, закатив глаза, привязал лошадь и пошел в сторону рыцаря. Тот уже еле держался в седле, выискивая как бы аккуратнее приземлиться в грязь.

— Давай руку, принцесса, — Март протянул Джеру руку, отчего тот сделал скорчил самодовольную рожицу. — Тебя надо показать лекарю, а то и ноги лишиться недолго.

— Ха-ха, вот это дружба-служба, вот это я пони… А-а-а, сука! — Джерад, даже не смотря на поддержку Мартина, все равно умудрился плюхнуться на больную ногу. — Нглук всемогущий, как же больно!

Мартин перехватил Джерада под плечо и вместе с ним заковылял в сторону гарнизонного лекаря.

Во внутреннем дворе кипела жизнь. Кто-то подливал воду в поилки коней, где-то подмастерье еле тащился с мешком угля в сторону кузнеца. Вот из печной трубы повалил дым – начала работать кухня.

Дождь набирал силу, но воздух, вопреки всему, постепенно заполнялся оглушительной тишиной… Внезапно лошади, привязанные у стойла, начали ржать как неистовые. Словно увидели кого. Молодому парнишке-конюху едва удалось их угомонить.

Где-то там, за стенами, в повозках, оставленных у входа в тюремный тоннель, в телегах, накрытых брезентом, с которого стекала мутная, красноватая вода, началось какое-то шевеление. Из-под повозки резко выбежала стая крыс и разбежалась в разные стороны.

Сначала это было почти незаметно. Лёгкое, судорожное подёргивание брезента на одной из повозок. Затем — на другой. Тихий, влажный хруст, заглушаемый шумом нарастающего дождя и гомоном двора. Брезент на одной из телег приподнялся, и из-под него вывалилась худая, цвета ржавой бронзы рука, покрытая паутиной бледных, ритуальных шрамов, которые теперь проступали сквозь грязь и запёкшуюся кровь. Пальцы медленно, с неживой, механической плавностью сжались в кулак, впиваясь ногтями в гниющую плоть.

В воздухе повис мертвецкий гул — низкий, нарастающий, будто под землей просыпался исполинский улей. Его невозможно было услышать ушами — только почувствовать. Он отдавался вибрацией в костях, и кровь от него стыла в жилах. Это был звук древний и опасный, как сама смерть. Гул-предвестник. Глашатай тьмы.

Он нарастал, заполняя собой всё пространство двора, заглушая даже барабанную дробь дождя и отдалённые крики часовых. Гул исходил от повозок с мёртвыми эльфами. Деревянные борта телег затрещали, заходили ходуном. Брезент зашевелился, будто под ним копошились сотни, если не тысячи, огромных слепых тварей.

Из-под грубого полотна начали появляться они. Угроза, тысячелетиями наводившая ужас на все Приграничные земли — Черные вельмы. Не природные чудовища, а страшное порождение магии Мертвых пустошей, обращающей павших в своих слуг.

Это были еще те самые недавно павшие темные эльфы, но теперь — обезображенные и перерожденные. Их кожа, не успевшая достаточно высохнуть, уже теряла свой шоколадный оттенок, отслаиваясь и покрываясь склизким, мертвенно-серым налетом, словно грибком. В глазницах, где еще недавно были живые измученные глаза, теперь пульсировала и переливалась черная смола, в которую были вмурованы гладкие пустынные камни — «глаза» вельмов, источник того самого мертвецкого гула. Суставы выгибались с неестественным хрустом, движения были резкими, рваными. Словно у марионетки, подчиняющейся злой потусторонней воле. Твари, укрываясь в тени стен и звуке дождя, начали двигаться в сторону ворот. Их целью были люди — наследники поработителей, столетиями похищавших и угнетавших народы пустыни. В них не осталось ничего от былой сущности — лишь холодная, неутолимая жажда мести.

Первый вельм полностью выпрямился, его тень легла на стену цитадели. С его горла сорвался звук, от которого застыло сердце — не крик, а низкий, вибрирующий гортанный хрип, полный древней ненависти. Это был боевой клич, понятный только им. И словно в ответ, из-под других повозок начинали подниматься десятки таких же фигур. Их мутные, каменные глаза

были устремлены на людей, на стены, на огни цитадели. На всё, что олицетворяло собой ненавистную Империю.

Один рывок — и двух ближайших стражников, не успевших среагировать, разорвало на части, забрызгав кровавыми ошметками камни, повозки и лица застывших в ужасе солдат. Еще мгновение — и тварь бросилась в сторону. Доспехи ещё одного солдата смялись, словно бумага, под ударом костлявой лапы. Воздух наполнился свежим железистым запахом крови и хрустом ломающихся костей.

Один из стражников ворот, стоявший сверху, успел обрубить канат, держащий решетку. Проскользив, она с грохотом обрушилась вниз, пригвоздив к грязи зазевавшихся мертвецов. Они начали истошно кричать и дёргаться, пытаясь вырваться и корежа решетку. Часть вельмов, что осталсась снаружи, медленно, словно выйдя на охоту, двинулась в город. По стенам цитадели раздались боевые кличи и рев рогов.

Колокол цитадели ударил единожды — тяжело, густо, будто сам камень взмолил о помощи. Звук, густой как расплавленный металл, покатился над двором, заглушая на мгновение даже предсмертные крики. В воздух взмыли стаи птиц, до того мирно спавшие под крышей цитадели.

Второй удар — и стена дрогнула, поползла вниз старая штукатурка, и сквозь трещины, будто черная кровь, хлынули потоки запекшейся грязи и столетней пыли.

Третий — и уже невозможно было понять, где кончается звон и начинается тот мертвецкий гул, что поднимался от земли.

Набат. Он был призван звучать только тогда, когда ни молитвы, ни оружие уже не смогут помочь. Единственное, что можно было сделать — это бежать. Бежать, в жалких попытках спастись от неминуемой страшной и мучительной смерти.

Это был не призыв к оружию — то был погребальный звон по самим стенам Блэккрэга. По камням, что веками хранили покой, а теперь стали ловушкой для тысячи людей. Звук бился в ушах, вбивался в виски, вытесняя любую мысль о спасении. Он будил не надежду, а древний, животный ужас — тот, что заставляет забыть о долге и броситься прочь, куда глаза глядят.

К набату цитадели присоединились другие колокола — сперва с ближних сторожевых башен, потом с храмовых звонниц. Весь город погрузился в хаотичный, дисгармоничный хор, в котором уже нельзя было разобрать, где кончается звон и начинается вой. Где призыв — а где предсмертный хрип.

Но хуже всего было то, что происходило на улицах. Люди, ещё минуту назад бежавшие кто куда, замирали на месте, услышав этот звук. В глазах медленно, но верно, начинал читаться ужас. Одни падали на колени, закрывая уши ладонями и начиная судорожно трястись. Другие, с остекленевшими глазами, не веря в то, что происходит, бешено пытались найти, куда спрятаться. Улицы наполнились криками и плачем. Некоторые, кто еще не потерял самообладания, старались найти укрытие, припасы.

Рыночную площадь заполонила толпа. В ужасе, люди пытались хоть что-то с собой унести. От местных ларьков и палаток в считанные минуты не осталось и следа.

Здесь же началась и давка. Кто-то споткнулся и упал, кого-то толкнули, а кто-то просто не успел уйти из-за ларька или с дороги. Беснующейся и паникующей толпе было без разницы. Их затаптывали насмерть, ломая ребра, пробивая головы. Городская площадь, наполненная, некогда, возгласами купить что-нибудь, сейчас скорее напоминала место массового жертвоприношения. Кровь мешалась с грязью, на мешках с продовольствием лежали вот-вот почившие торговцы, пытавшиеся из последних сил защитить своё добро. Но хаос только набирал обороты. Какофония из набата, визгов, плача и нечеловеческих криков нап