Клятва Проклятых: Тайна Зеркального озера

— Мало того, что вы лизоблюд и подхалим, — Вайленштайн вплотную уже подошел к Генриху. — Так вы еще и предатель, раз считаете, что с тем снаряжением и запасом провизии, что у нас сейчас, мы сможем сдержать врага. Вы предлагаете уморить голодом солдат, которые держат щит на границе Империи. Сократить поставки сырья для производства оружия. Сэкономить на ремонте стен, которые и так осыпаются от каждого чиха караульного. Эти цифры – смерть для крепости и гарнизона, — Винсент поднял лист с расчетами военного бюджета на следующий год.

— Следите за словами, Вайленштайн! — Взревел Роуэл и резко отпрыгнул, разрывая дистанцию – слишком резво для такого как он. — Именно чрезмерная горделивость вашего отца и неумение следить за языком опустили вашу семью с пьедестала до зловонной ямы на отшибе!

Курфюрст сделал шаг вперёд, его дыхание стало тяжёлым и свистящим.

— Или вы правда думаете, что Империя доверила бы свои рубежи вам, будь у вас хоть капля настоящей власти? Вы всего лишь сторожевой пёс на привязи! И ваша будка здесь, — он размашисто обвёл рукой кабинет, — на краю цивилизации, чтобы ваш род больше никогда не смог...

За окнами уже начало смеркаться, когда внезапно раздался низкий, тягучий гул. Такой, от которого у Роуэла перехватило горло, стены дрогнули, и с потолка посыпалась каменная крошка. А с внутреннего двора замка донесся звук, который лучше бы не слышать. Набат. В крепости Вайленштайна его приказано было бить только в одном случае – при атаке мертвецов.

— Это ваших рук дело, Вайленштайн?! — Начал храбриться Роуэл, хотя по дрожащим коленкам было видно, что он не ожидал ничего подобного.

Маркграф ничего не ответил — только смерил его презрительным взглядом. А за дверьми послышались какие-то крики.

— Пусти меня, пес смердящий! — В переговорную, отбрыкиваясь от стражника, влетел солдат. Форма висела клочьями, грязь и кровь смешались на лице. Он лихорадочно выискивал глазами Вайленштайна, а когда нашел, то резко сорвался с места и рванул к маркграфу, но ноги подкосились – он рухнул на колени, хватая ртом воздух.

— Господин... — Солдат сорвался на кашель. — Вельмы... Они уже... в замке...

— В-в-вайленштайн, ч-ч-что всё это значит? — Лицо курфюрста приобрело мертвенно-бледный оттенок, а руки его задрожали так, что со стороны могло показаться, будто у него припадок.

— Это результаты вашей «экономии», Роуэл, — голос Винсента был холоден и остр, как зимний ветер. — Вы хотели голодных солдат и ветхие стены? Поздравляю. Вы получили идеальные условия для нападения.

Маркграф накинул на себя тяжёлый плащ, который уже подали слуги.

— Сержант, лучники пусть отходят на стены, на земле от них толку нет. Собери пехоту и найди Альбоса. Живо! — скомандовал он, и стражник бросился выполнять приказ. Затем Винсент метнул на курфюрста уничтожающий взгляд. — А вы... останетесь здесь. Не смейте выходить. Если ваша трусость заразит гарнизон, то следующего мертвеца, которого вы увидите, будете омывать своими внутренностями.

— Охраняйте его, — приказал стражникам Вайленштайн и развернулся к двери.

Он не дал себе времени на раздумья – знал, что стоит замешкаться, и решимость, хрупкая, как лед на весенней реке, непременно треснет под напором иных, более насущных забот. Плащ тяжело взметнулся за спиной, и сапоги его застучали по каменным плитам в сторону, противоположную той, куда звал его долг и куда уже бежали, сжимая оружие, солдаты. Он шел в комнату отца – в ту самую, порог которой не переступал вот уже пятнадцать лет, с того самого дня, когда старый маркграф исчез так же внезапно, как исчезает за горизонтом корабль, унося с собой все ответы и оставляя на берегу лишь немой, ничем неутолимый вопрос.

Дверь за ним захлопнулась с глухим, тяжелым стуком, от которого, казалось, дрогнули стены, и в кабинете, еще минуту назад полном голосов и напряжения, воцарилась вдруг та особенная, звенящая тишина, какая бывает только в домах, где только что отзвучали последние слова и где живые остаются наедине с тем, что сказано и что уже не воротишь.

Роуэл остался один. Один под этот бесконечный, наливающийся свинцом набат, под тяжелое дыхание каменных стен, вздрагивающих от отдаленных ударов, под тоскливый вой ветра, который метался за окнами, никак не находя себе места. Он стоял посреди чужого кабинета, среди разбросанных бумаг, опрокинутого кресла и собственного бессилия, и впервые, быть может, за всю свою жизнь понял, что есть на свете вещи, которых не купить, не выторговать, не прикрыть выверенной фразой и не отвести дрожащей, унизанной перстнями рукой. Что есть тьма, которая не спрашивает чинов и не внемлет мольбам. И что сейчас она куда ближе, чем он когда-либо думал…

Глава 2. Прах и пепел.

Мир вечно ищет виноватых.И его выбор всегда падает на тех,кто живёт у обрыва.Но только потеряв все,мы обретаем свою свободу…

- Последние слова казненного пророка

— Эх, снова будет ливень, Лютер, — проговорила пожилая эльфийка, не оборачиваясь от окна. Голос ее был тих, ровен и спокоен – тот особенный, какой приходит к человеку лишь тогда, когда жизнь уже всё сказала и добавить к сказанному нечего.

Запыленное стекло, сквозь которое она глядела на улицу, давно уже не пропускало ни света, ни ясности, но старуха, казалось, и не нуждалась в них: она смотрела не столько наружу, сколько в себя, в ту долгую, прожитую память, где было всё – и величие, и падение, и та тихая, никому не нужная мудрость, что остаётся у человека, когда от него уже ничего не ждут.

— Вряд ли сегодня ты найдёшь что-то путное в городе, — продолжала она тем же ровным тоном. — Лавочники до ужаса капризны к погоде.

Лариэль протянула руку – тонкую, иссеченную морщинами, с пальцами, которые когда-то, быть может, держали не только травы и ступки, но и нечто иное, о чём теперь не хочется вспоминать – к пучку, висевшему на потрескавшейся стене. Стена эта помнила ещё тех, кто жил здесь до нее: чьи-то тени, чьи-то голоса, чьи-то последние вздохи, когда Блэккрэг был не городом, а грязным, забытым Богом и людьми местечком, куда ссылали умирать тех, кто не нужен был никому. Пальцы эльфийки, натренированные долгими годами такого вот рутинного труда, отделили несколько стеблей, сложили их пополам, положили в каменную ступку. И пошёл привычный, успокаивающий, монотонный звук – тюк-тюк-тюк – под который в этой лачуге уже больше тридцати лет врачевали больных.

Над домашним очагом, слабым, но упрямым, как сама жизнь здесь, висел бронзовый котелок, и жидкость в нём вот-вот готова была закипеть. Пар, поднимавшийся над ним, смешивался с запахом трав, и в этом запахе, терпком, чуть горьковатом, было что-то от той давней, давно ушедшей эпохи, когда эльфы еще правили этим миром, а она, Лариэль, была не старухой в покосившейся лачуге, а той… Впрочем, неважно. Сама Лариэль всегда называла себя Сестрой Милосердия – хотя орден тот развалился ещё до её рождения, и звание это было пустым, как и всё, что она когда-то считала правдой.

Тридцать лет. Тридцать лет она жила здесь, на окраине Блэккрэга, в самом убогом и нищем его квартале, где дома жмутся друг к другу, словно боятся одиночества, где грязь на улицах не просыхает даже в самую сухую погоду, где люди рождаются и умирают, так и не узнав, что за гранью их нищенского существования есть что-то ещё. И каждый день они приходили к её порогу – с нарывами, с переломами, с детьми, у которых кашель разрывает грудь – и она принимала их, не спрашивая, кто они и во что верят, потому что в мире, где жила Лариэль вопросы, как и прошлое, теперь не имели никакого смысла.

Она была магом – той, кого люди вырезали под корень в Войну Авелари – и за дело, и без дела. Свои звали её fetutarni – предательница – и в этом слове было всё: и презрение, и боль, и та древняя, родовая обида, которую не смыть ни временем, ни кровью.

В той войне она не взяла в руки клинка. Не взывала к проклятым силам, не плела заклинаний смерти. Она просто делала то, что умела: перевязывала раненых. Своих и чужих. Тех, кто хрипел и просил воды. Тех, кто через месяц снова встанет в строй, чтобы убивать. И в этой простоте, в этом ежедневном, утомительном и бессмысленном, с точки зрения великой истории, труде была вся ее жизнь – и вся её правда, которую никто не хотел знать.

Её не убили после войны и не потому, что простили. Наверное, просто посчитали, что она была нужна. Других лекарей в Блэккрэге почти нет, а до столицы ехать три дня. И не факт, что там примут быстрее, чем здесь окочуришься.

Так и жила она, изо дня в день, из года в год, делая своё дело, ни на что не надеясь, ничего не прося. Только иногда, по вечерам, когда котелок уже снят с огня, а последний больной ушёл, Лариэль позволяла себе сесть у окна и смотреть в тусклое, мутное стекло, за которым не было ничего, кроме всё той же грязи, всё того же убожества, всё той же жизни, которая когда-то была для нее иной. Как все до этого дошло?

Дверь скрипнула, пропуская внутрь не столько человека, сколько ком грязи и осенней сырости. Лютер, подросток лет шестнадцати, вошёл быстро, деловито, с той особенной, угловатой стремительностью, какая бывает у мальчишек, которым рано пришлось стать мужчинами. Он отряхивался как мокрая собака, разбрызгивая капли по полу, и в этом движении было что-то трогательное и нелепое, какая-то попытка сохранить достоинство перед лицом непогоды и собственной усталости.

— Да тут и без дождя тошно, — проворчал он, швыряя на стол тощий кошель. Звякнуло скудно, как-то неохотно. Словно и само серебро не хотело оставаться в этом доме. — Почти половину дня у кузницы торчал – и все за гроши. А старьевщик Тобиас и вовсе скупой жмот: за целую охапку ремней дал меньше, чем за один целый в прошлый раз!

Он скинул с себя плащ – грязный, потертый, дырявый на плечах – и подошёл к умывальнику. Лютер плеснул водой в лицо, и в мутном стекле, что висело над умывальником, мелькнуло знакомое, привычное отражение: русые патлы, зелёные глаза, чуть заостренные уши, которые он забыл прикрыть. Он зачесывал волосы вперед каждый день, каждое утро, каждую минуту, когда оказывался среди людей, но они всё равно лезли обратно. Как всегда.

Лариэль не обернулась. Она продолжала толочь травы, и звук этот – мерный, тягучий – казалось, наполнял собой всю лачугу. Он смешивался с запахом кипящего отвара, с шумом дождя за окном, с тяжелым дыханием мальчишки, который стоял сейчас перед мутным стеклом и смотрел на своё отражение, не зная, что ему делать с тем, кто глядел на него оттуда. С этим полукровкой, изгоем, сыном никому не нужной эльфийки и неизвестного отца, который вынужден был таскаться по городу с ремнями и за гроши работать в кузнице, потому что иного пропитания для них обоих не было.

Пятнадцать лет назад, она нашла Лютера в сточной канаве, куда по обыкновению опорожняли утренние горшки. Ребёнок был маленький и слабый – никому не нужный, брошенный, оставленный умирать там, где никто даже не посмотрел бы в его сторону. В тот момент последнее, о чём думала Лариэль, был его род, его кровь, то, что он – полукровка, дитя запретной связи между эльфом и человеком. В первую очередь это был пока ещё живой ребёнок. И она, которая уже давно ничего не ждала от жизни, которая уже привыкла, что от неё осталась только функция – лечить, перевязывать, успокаивать – вдруг почувствовала то, что считала навсегда утраченным: необходимость.

Она забрала его домой, выкормила. Вырастила как родного сына, хотя ни кровь, ни судьба – ничего их не связывало, кроме той самой ненужности, которая была у обоих. Когда пришло время, Лариэль научила Лютера читать и писать насколько сама могла, насколько позволяли ей ее собственные, давно уже не востребованные знания. На долгие годы лучшими друзьями мальчика стали алхимические книги и записки по медицине, пожелтевшие, потрепанные, доставшиеся Лариэль ещё от тех, кого давно уже не было в живых. Ибо мало кто хотел общаться с выродком. Мало кто в Блэккрэге протягивал руку тому, чьи уши заострены, чья кровь нечиста, чьё существование само по себе было оскорблением для тех, кто верил, что мир должен быть устроен иначе.

— Не ворчи, Лютер, — сказала она спокойно, подбрасывая в ступку новые стебли. В котелке вовсю уже булькало, и пар валил гуще, заволакивая очаг белесым, пахучим облаком.

— На площади, я тут слышал, — мальчик вытер лицо полотенцем, голос его стал тише, словно он говорил о чём-то, что не следовало произносить громко, — сегодня привозят тёмных. И в этот раз – больше, чем обычно.

Лариэль замерла на мгновение. Ступка в её руках остановилась, и в наступившей тишине слышно было только, как булькает в котелке зелье да как дождь стучит в запыленное стекло. Тёмные. Futaluner. Те, кого когда-то звали её народом, а потом – врагами, еретиками, изгоями. Те, с кем она вышла на поле брани там, в пустошах, и с кем теперь вот уже который год сводили счеты на площадях Блэккрэга, привязывая к столбам и разводя костры. Она не оборачивалась, не показывала, что эти слова задели ее, но рука, державшая пестик, дрогнула – чуть-чуть, на миг.

— Никак они не успокоятся, пока беду не накличут, — проговорила она наконец, и в голосе её, всё таком же ровном, вдруг проступило что-то глухое, сдавленное, похожее на ту самую ворчливость, которую она только что запрещала мальчишке. — И так все выживают как могут, последнее доедают. А тут ещё и отряды в Мёртвые земли отправляют.

Она снова принялась толочь травы, но движения её стали резче, словно она вымещала на этой безответной смеси то, что не смела выместить ни на чём другом.

— Никак не могу забыть о… Неважно. — Лариэль замолчала, глядя на огонь в очаге. Пламя отражалось в её глазах, и на мгновение Лютеру показалось, что она смотрит не в котелок с похлёбкой, а сквозь время – туда, где не было ни этой лачуги, ни Блэккрэга, ни даже того, что зовётся теперь Империей людей. Глаза её, старые, выцветшие, вдруг ожили той особенной, древней жизнью, какая не подвластна ни морщинам, ни седине – и Лютер, глядя на неё, почувствовал вдруг, что сидит сейчас не с дряхлой знахаркой из трущоб, а с кем-то совсем иным, с тем, кто помнил то, что уже никто не помнит, и видел то, что давно стёрлось из памяти народов.

Вздрогнув – словно очнувшись от долгого, тяжёлого сна – она закинула смесь из ступки в котёл, и по лачуге разлился новый, густой, пряный запах, перебивающий и сырость, и дым, и ту самую, въевшуюся в стены бедность, которая пахнет хуже любой грязи. Она помешивала варево чем-то, навроде половника – деревянным, обгоревшим с одного боку, и движения её были так привычны, так спокойны, словно ничего другого в этой жизни у неё никогда и не было.

— Сейчас всем тяжело, матушка, — сказал Лютер, отрывая взгляд от огня. Голос его прозвучал глухо, неуверенно, словно он сам ещё не решил, стоит ли говорить то, что собирается. — Скоро будет отбор в стражники. Может, и мне разрешат в нём поучаствовать. Всё-таки в гарнизоне платят больше.

Лариэль промолчала. Только глянула на него уставшими глазами – взгляд этот был долгим, тяжелым, и в нём было что-то от того, как смотрят на человека, который собрался делать что-то непоправимое, зная, что остановить его всё равно не удастся. Она не сказала ни слова – только отвернулась к очагу, и плечи ее, словно стали ещё меньше, ещё незаметнее в этом полумраке.

У Лютера от всего этого заурчало в животе – громко, настойчиво, по-мальчишески бесцеремонно, нарушая ту тяжелую, набрякшую тишину, что повисла между ними. Он, повесив полотенце, полез в мешок, зашуршал там, завозился, пытаясь нащупать тот самый, припасенный еще с утра, небольшой кусок хлеба. Лариэль ещё раз посмотрела в его сторону и в голосе ее, когда она заговорила, вдруг проступило что-то теплое, материнское, то, что она сама, наверное, давно уже в себе не замечала.

— Может, ты хотя бы поешь? — сказала она, кивнув на стол, где, дымясь и распространяя по лачуге сытный, наваристый дух, стояла миска с похлебкой, да пара кружек.

— Успеется! — Лютер сунул хлеб обратно в мешок так быстро, будто боялся, что она передумает и заставит его есть, и стянул с гвоздя выходную рубаху. Переоделся он быстро, по-солдатски, что называется: Лариэль даже моргнуть не успела, как он уже застегивал последнюю пуговицу, поправлял ворот, приглаживал волосы. — Буду к вечеру!

— Лютер! — Но за ним уже хлопнула дверь. Старая, рассохшаяся, с проржавевшими петлями, она ударила о косяк с тем особенным, глухим, не ладным звуком, какой бывает, когда что-то кончается, а что-то другое – начинается, и никто ещё не знает, хорошо это или дурно.

В лачуге снова стало непривычно тихо. Только огонь потрескивал в очаге – ровно, успокаивающе, по-домашнему – да котел над ним бурлил, наполняя тесное, просевшее помещение густым, пряным, горьковатым духом трав, которые эльфийка собирала когда-то в других местах, в другое время, когда у неё ещё была родина, и имя, и та вера, которая оказалась ложью.

Лютер, петляя по узким улочкам, перелетая через заваленные всяким старым барахлом проходы, бежал к площади. К тому времени, когда он добрался до нее, морось потихоньку начала перерастать в дождь. А там, у Старой цитадели, вопреки негодованию погоды, было просто не протолкнуться.

Мальчик, ловко орудуя локтями, уворачиваясь и протискиваясь меж местных жителей, случайно, а может и намеренно – кто знает – оттолкнул какого-то дряхлого старика, отчего тот, поскользнувшись, шлепнулся прямо в грязь, забрызгав всем вокруг него одежды.

— Эй, ты, паршивец! А ну стой, гнида длинноухая! — полетело вслед пареньку, пока тот, не обращая внимания, двигался дальше. Наконец, Лютер кое-как смог таки попасть в первые ряды зевак, собравшихся поглазеть на диковинку. А их, на удивление, было немало.

Кто-то горделиво стоял, скрестив руки на груди, кто-то накой-то черт притащил своего маленького ребенка в такую погоду. Один мужчина так вообще – чуть ли не вылез из окна второго этажа в соседнем здании, лишь бы посмотреть на пленных эльфов. Лютер смотрел на это все, выглядывая из-за спин впередистоящих, с нескрываемым нахальством. Придурков здесь, конечно, всегда хватало.

Вскоре, со стороны ворот, раздался противный до одури лязг цепей и скрежет металла: колонна разведчиков, миновав главные ворота, наконец въехала в город. Солдаты вошли, под выкрики и овации толпы, волочась и еле поднимая ноги. Они были похожи не на героев, а, скорее, на побитых и голодных собак.

Однако народ просто взорвался от эмоций: вот тут какая-то пожилая женщина подбежала к одному солдату и обняла его, там, у самого края, две молоденькие девчушки стояли и высматривали кого-то в строю. Из окон домов летели цветы и праздные возгласы. Разведчики наконец вернулись.

А потом, словно горькая пилюля в сладком пироге, на площадь, спотыкаясь об ухабы, противно гремя цепями, ввалились клетки. Вонь от них стояла, конечно, мама не горюй. Многие жители сразу позакрывали свои лица какой было тканью, лишь бы не нюхать ворвавшийся на площадь смрад.

В клетках, прогнивших как этот мир, темнели исхудавшие и еле живые фигуры. Тёмные эльфы. Их испуганные глаза то и дело мелькали, выискивая спасение. Одежда, скорее напоминавшая прогнившие и изодранные тряпки, чем нормальную ткань, уже насквозь промокла, а руки, туго затянутые на запястьях конопляной веревкой, заметно дрожали. Клетки ехали дальше.

А толпа разбушевалась. В пленников летело всё: камни, протухшие овощи. Кто-то даже кинул бутылку – она разбилась о прутья клетки, . Стража тут же влетела в толпу и схватила зачинщика. Лютер, до того момента с нахальством смотревший на всех вокруг, вдруг стал довольно серьезным. Не до смеха было сейчас. Его взгляд скользил по все еще живым пленникам. На мертвых он старался не смотреть.

Лютер скрипнул зубами. Он всегда ненавидел эти зрелища. В них было что-то постыдное, от чего делалось тошно. Тошно от людей, что жили здесь. Его взгляд скользил по пленникам, пока не наткнулся на неё.

В дальнем углу клетки, сжавшись в комок, сидела девушка. Её волосы, цвета потускневшего штормового неба, слиплись от дождя и грязи. Она отличалась от остальных эльфов — словно ей было всё равно, что с ней произойдет. Но не это привлекло внимание Лютера. Её глаза — два пурпурных озера, чей свет давно угас. В них нет ни страха, ни гнева, ни ненависти. Только всепоглощающая апатия и смерть.

Их взгляды встретились. Лишь на мгновение. Девушка замерла, словно птенец, застигнутый взглядом змеи. Лютер сделал шаг вперёд, его рука сжалась в кулак. В этот миг он забыл про любопытство, про зрелище, про всех вокруг. Ему вдруг до боли захотелось… что? Крикнуть стражникам, чтобы они отпустили её? Броситься на засовы клетки? Это было безумием.

— А ну, брысь, полукровка чертова! — Лютер едва не упал от сильного толчка в спину. Обернувшись, он увидел старика с перекошенным от злобы лицом. — Не мешай смотреть на гниль.

Это было слишком, даже для Лютера. Конечно, для людей что те, что другие были просто грязными ушами, достойными лишь костра. Волна ярости прокатилась по всему телу и ударила мальчику в голову. Сжав кулаки, он двинулся, было, в сторону старика, но вовремя понял — у него союзников здесь нет. Со всех сторон на Лютера смотрели глаза не хищников, нет. Падальщиков, готовых разорвать подростка в клочья за любую выходку. Было очевидно — его здесь просто терпят.

Сжав зубы так, что чуть челюсть не свело, Лютер с ненавистью посмотрел на старика, на стражу, на всю эту кровожадную толпу, и вдруг почувствовал острое желание быть как можно дальше от этого места. От этих тварей.

— Подавитесь своим зрелищем, — прошипел он, продираясь сквозь толпу, которая уже потеряла к нему интерес.

Дойдя до поворота, Лютер еще раз кинул взгляд на площадь, откуда доносились крики толпы. Последняя повозка заехала в ворота замка, и решетка сверху опустилась. Зрелище закончилось.

Он шёл, не разбирая дороги, уткнувшись взглядом в грязные камни мостовой, пытаясь заглушить жгучую обиду и образ фиалковых глаз, который теперь казался ему укором. Он так и не смог ничего сделать. Он сдался без боя.

Подняв голову, чтобы ощутить на своём лице холодные капли дождя, Лютер вдруг увидел дым. Клубы дыма валили с заречной части города и едва успевали рассеяться в сыром воздухе. Мальчик невольно ускорил шаг.

Пробежав каменный мост, Лютер начал чувствовать едкий и горьковатый запах гари. Потом запах стал гуще, ощутимее. Запах становился удушливым — щипал ноздри, забивался в горло, заставлял сердце биться чаще. Лютер замедлил шаг, с тревогой вглядываясь в поворот. За ним должна была быть их улица.

И он увидел.

Не просто дым. Столб чёрного, маслянистого угара, поднимающийся точно с того места, где ещё час назад стоял его дом. К небу вздымались языки пламени, озаряя серый день зловещим оранжевым заревом.

Лютер замер, не в силах поверить. Мозг отказывался складывать происходящее в единую картину. Это не могло быть правдой. Просто не могло.

— Нет… — вырвалось у подростка шёпотом. Ноги подкосились. Глаза обожгли слёзы. Потом громче, с нарастающей паникой: — Нет!

Он рванул вперёд, сломя голову, спотыкаясь о камни. Сквозь слёзы и дождь он видел только расплывчатое зарево. Чем ближе он подбегал, тем явственнее слышались дикие, торжествующие крики. Казалось, будто все черти Ада вылезли посмеяться и посмотреть на это.

Улица, обычно полная жизни — криков разносчиков, ссор соседей, бегающих детей — была пуста. Занавески в окнах плотно задернуты. Двери заперты. Лишь изредка в щелях мелькали испуганные глаза — люди боялись даже выглянуть, не то что помочь.

И сквозь этот звенящий страх доносились те самые голоса, празднующие гибель его и без того хрупкого мира:

— Гори, нечисть! Гори, ведьма! Чтоб духу твоего поганого здесь не осталось!

Лютер добежал. Пламя уже пожирало крышу, вырываясь наружу клубами искр и чёрного дыма. Перед домом, размахивая бутылями с какой-то горючей жидкостью, орала кучка подонков — человек пять-шесть, не больше. Не толпа. Сброд. Те, кого даже в этом квартале считали отбросами. Но сейчас они чувствовали себя хозяевами положения.

— О, смотрите-ка, кто у нас тут появился! — один из поджигателей, достав нож, похожий скорее на заточку, двинулся в сторону Лютера.

— На ловца и зверь бежит, — рассмеялся второй, обходя Лютера с другой стороны. — Сейчас, вместо одного сгоревшего эльфа, будет два!

Оставшиеся подонки развернулись на хохот своих товарищей. В их глазах Лютер увидел ту же жажду насилия, что и у толпы на площади, но здесь, в огненном свете, она казалась куда страшнее и первороднее. На секунду, лишь на секунду, Лютеру показалось, что какое-то существо мелькнуло в тех зрачках.

— Мама! — прохрипел Лютер, пытаясь рвануться к двери, но здоровенный детина с обожжённым лицом грубо оттолкнул его. Полукровка упал на землю.

— Не торопись, ушастый, — оскалился он. — Скоро и твоя очередь придет.

— Ха-ха, мамочку звать начал, – загыкал другой, стоящий поодаль.