скачать книгу бесплатно
– Как вы, американцы, говорите… – иностранный студент делает вид, что серьезно не может вспомнить, – ах да: кис май эс[1 - Кис май эс – транскрипция русскими буквами выражения «kiss my ass», которое переводится как «поцелуй меня в задницу» (здесь и далее прим. авт.).].
– У меня уже есть задница, которую я целую, спасибо.
– Ой, бля-я-я, – Юнин показательно морщится. – Увольте, сколько можно просить.
Лиен наконец веселеет. Заливается только ему присущим смехом. Этот человек крайне смешлив и более адаптивен, если сравнивать с лучшим другом. Ему определенно удалось быстрее свыкнуться со всеми элементами свободы, отличающей американский менталитет от менталитета их родины.
Кто угодно и на расстоянии сообразит, что Юнин с Лиеном очень разные, но друг другу как братья со старшей школы. Цели ставили вместе, вместе их добивались. Сцепились и пронесли дружбу за море – в государство пятидесяти звезд.
Узы, которые не рвутся так просто, бесконечно меня восхищают.
– Если до конца года буду делать за тебя испанский, отдашь наушники? – Не может не вызвать внутренней улыбки и то, как ожил Коди Бертон, настроившись так серьезно на перспективный бартер.
Я отвлекаюсь на их возбужденные переговоры и потому не сразу смотрю туда, куда не нужно, не должно, неправильно. Куда получается постоянно смотреть вопреки моему желанию.
Солнце наконец сменяет угол и переключается на синюю рубашку графического дизайнера, очевидно, открывая недавнему пленнику несколько больше пространства для осмотра.
Открывает тебе.
Подводит меня не только солнце. Подводит и возбужденный Коди, когда меняет позу и подается к столу.
Самое худшее во всем этом – то абсолютное отклонение от нормы, которое происходит в моей голове, когда ты совершенно случайно смотришь другу за спину, врезаясь взглядом в чудака с факультета философии и психологии.
Мне выпадало многое на пути. Серьезное и страшное. Смехотворное и безобидное.
Разное.
Но я был свободен от наркотического дурмана в мыслях. Такого, когда и ванилин исчезает, и вкус орехового крема, и скупость зимы за окном. Когда ни есть, ни слышать, ни сосредоточиться.
Мне не сложно догадаться, что я слишком часто бывал человеком, чтобы не начать впитывать присущие ему законы, картины мира и особенности натуры. Знаю, что земная эволюция всегда корректирует вымирающие виды, чтобы помочь им адаптироваться и существовать в изменчивом мире.
Возможно, она решила, что пришло время склонить меня к полиамории. Человеческий удел, который не вызывает у меня ничего, кроме отторжения, и претит всей сути моего народа.
А я не хочу склоняться. И реагировать вот так не хочу тоже.
Только звукам без разницы. Они все равно тонут, глохнут, смазываются.
Пыльца в лучах, зерна солнца, а твои глаза смотрят и сводят меня с ума. Точнее, не они, конечно.
Я зацепился не за твой облик. Это хуже всего.
Хуже и то, что поначалу ты замираешь, меня узнав. Застываешь в движениях плеч, и я не могу прочесть намерения, эмоции, мысли, ничего не вижу, хочу отвернуться, отрезветь, закрыть глаза непослушной челкой и впасть в состояние равнодушия. Мне достает самоконтроля, чтобы сбить взгляд и опустить свой на дно кружки. Сжать ее пальцами и поднести к лицу, допивая остатки остывшей черники.
Вибрация смартфона пугает. Скребется по столу, как падающий альпинист. Перевожу взгляд на экран, разрываю путы.
Карета прибыла, ваше высочество!
За окном все тот же скупой на снег январь, на обеих сторонах – тротуар в прохожих, у всех наглухо запахнуты куртки. И шоссе. Двухполосное, переполненное металлическими шарами пинг-понга.
А карета на обочине прямо у закусочной. Громадный пикап грязно-оранжевого цвета с чумазым кузовом и крупными шинами.
Пуговка. Так ласково зовет свою машину Кори.
Завидев меня, она улыбается во все дарованные природой зубы. Глаза сразу прячутся, почти сливаясь со смуглой кожей, и локоть свободно выпадает за пределы опущенного оконного стекла. Волосы – мелкие каштановые кудри ядерным взрывом на фоне острых скул, узких плеч да головы, что кажется еще крошечнее, чем есть, из-за высокого ворота черного свитера.
Ее рука взметает вверх – рисует в воздухе пируэты – театральное подобие сатирического поклона. Иными словами, милости просим.
Просить не надо. Я уже. Почти.
Машинально поднимаю взгляд от бумажника, понимая, что кто-то садится прямо напротив.
– Привет.
Я не могу и не должен чувствовать себя так.
Ты же не знаешь, как подчиняется тебе моя природа, как она капитулирует и добровольно тускнеет красками перед особенностями твоей натуры. И про голос свой не знаешь тоже. Как перед ним все звуки мира покорно склоняют головы.
А я знаю. И уже давно устал. От этой власти. И твоих глаз цвета ильменита.
– Почему ты красишь волосы каждый раз, как наступает новое время года?
Мало сказать, что твоя фантастическая команда в недоумении.
Замираю с бумажником в руках и бросаю взгляд тебе за спину, наблюдая, как Дакота вытягивается струной, напоминая собой английский вариант пословицы «curiosity killed the cat»[2 - «Curiosity killed the cat» – эквивалент поговорки «любопытной Варваре…», в дословном переводе означает «кошку сгубило любопытство».]. Прерываются переговоры, виснет тишина, Коди сканирует меня глазами, развернувшись вполоборота, – откровенно, Лиен подглядывает через плечо – воровато. Безоружно, непонятливо немного и даже по-детски настороженно.
Ты же не ловишь другие частоты. Выбрал одну и настроился. Разъезжаешься локтями по столу и мечешься взглядом по моим глазам. Не барахлишь, не шумишь. Самую малость улыбаешься – довольный. Не собой. Чем-то. Сонный и взбудораженный, ловишь свой собственный сигнал.
– Ты чит…
Гудок автомобиля оглашает улицу звенящим басистым криком. Ты оборачиваешься к окну машинально.
Машинально не оборачиваюсь, наверное, только я. Знаю, кто так нетерпелив.
– Ты читал Чехова?
Это возвращает тебя обратно. К моим глазам. Полным самоконтроля и сдерживаемых цепей.
– Нет, – и мотаешь головой. Прыгают эти несостоявшиеся пружины застывшей смолы, пытаются спрятать твои скулы. Филигранно чертят строгую линию подбородка.
– Он писал, что счастлив тот, кто не замечает, лето теперь или зима. – Вынимаю нужную сумму из бумажника и кладу на стол. – А я замечаю.
Отворачиваюсь и надеваю пальто.
– Ты несчастлив.
– Это второй вопрос за день.
– А я не спросил.
– Тогда, – выворачиваю воротник, – на сегодня все.
И больше не смотрю. Не знаю, как ты выглядишь и что там можно прочесть по глазам.
Выходя из-за стола, брожу взглядом по переполненной людьми закусочной. Самого себя заверяю, что могу отвлечься. Дверь закрывается медленно, растягивает секунды. Меня обнимает морозный ветер детским приветственным порывом, сбрасывает капюшон и ворошит яркие пепельные пряди.
– Я тютелька в тютельку, – Кори подмигивает в свойственной ей манере: двойным подходом – раз-раз, и тычет указательным пальцем в несуществующие часы на запястье.
– Час ноль девять. – Кутаюсь в белоснежное пальто, обходя машину спереди.
– Не грози южному централу, Итан. – И еще раз показательно ладонью в руль. Очередной крикливый гудок в пространство. Даже морщусь.
Не оборачиваюсь к окнам, не проверяю, не обдумываю.
– Как оно, принц эльфов? – Сестра интересуется, пока я пытаюсь забраться в машину, одновременно убирая с лица волосы.
– Мы сейчас живем от секунды к секунде.
Кори согласно мычит, снимая Пуговку с ручника:
– …каждая из которых бесценна[3 - Цитата из анимационного фильма Хаяо Миядзаки «Ветер крепчает».].
Выезжаем на шоссе – и окна до упора вверх, – в машине пахнет духами, сладкими и терпкими, как сочетание мандаринов с шоколадом.
– Кто этот парень, что сидел с тобой?
И жареной картошкой, пустая пачка от которой лежит у коробки передач.
– Человек.
Кори тоже человек, но она слушает и остается любить. И еще она меня знает. Меня. И все-все понимает.
– Он тебе нравится.
– Не нравится.
– И как давно он тебе не нравится?
Природа во мне толкает новую в грудь – пихается. А она молча сносит, качается только, на ощупь твердая как камень и по температуре горячая. Так и просит своей упрямой стойкостью: не пихайся, задержи ладони, погрей. Зима все-таки. Январь.
– С самого начала.
Третий по счету вот в этой моей борьбе с тобой.
3
Я родился ночью. В самый темный ее час, и, когда приходит время подумать, всегда смотрю вверх. Туда, где за умелым камуфляжем отражается все, что есть, было и будет. Ищу ответы под ногами, вокруг остальных, а после в росписях и акварели облаков самых вольных художников. Из века в век.
И из века в век звезды разбросаны пятнами, а утром кажется, что растаяли, растеклись серебром, а потом стали смешанно разноцветным полотном. Знаешь ли ты, что небо всегда – холст? Из века в век.
Радужный, бело-голубой, розово-серый, оранжево-синий, мутно-зеленый, индиго. Ясный день, закат, на воде, ливень, грозовой дождь, сумерки. Выбери любимый, и я покажу свой.
Мир проще и тише всегда ночами.
Легкий гул и шорох – пробки других измерений и самая приближенная радиочастота для открытий, к которым человек не готов.
Я не готов тоже. Мне лучше, когда я вижу цвета и обдумываю все оттенки. Когда я один. Когда вокруг лес и моросящая сырость. Мне лучше, если отключена сотовая связь, если поет ветер в любом из жанров и коченеют от холода руки. Мне лучше, когда я смотрю вверх. Когда я оставлен в покое и не подвергаюсь настойчивому вниманию. Мне лучше, когда люди стоят ко мне пятками, спинами и затылками. Лучше, если идут от меня и прячутся за стенами. Когда люди отдельно. Мне лучше. Когда ты близко. Тоже.
Сегодня в наушниках «The Dream Within» Лары Фабиан.
Прямо внутри, прямо снаружи, в каждом слове и каждом звуке она на языке эльфов.
Прячу руки в убежище карманов. Смотрю внутрь.
Футбольное поле принадлежит университету и огорожено каменными стенами с отдельными секторами и раздевалками. Твое излюбленное место – справа от главного входа, в тени навеса для второго этажа с сидячими местами. Ты встаешь там, проглоченный мраком. Теперь знаешь, что я тебя всегда замечаю. Слушаю, наблюдаю, чувствую.
В середине января ночи холодные, так что у тебя под курткой толстовка, на голове – темная шапка, а у дыхания алиби – серый пар изо рта. Сейчас не обязательно смотреть, чтобы знать.
Снега снова нет, и дороги влажные и сырые в ночной влаге, очень мало звуков, а у твоих громоздких кроссовок крикливые подошвы – выдают владельца с потрохами. Как только ты огибаешь здание библиотеки с выставочным залом и выходишь к открытому футбольному полю, я тебя всегда сразу слышу. Хоть ты и притормаживаешь, замедляя ход.
Я злюсь за то, что мне хочется улыбаться. Смотрю внутрь.
Луна – верховный бог ночи: всегда побеждает пару прожекторов, оставляемых на ночь. Я опускаю голову, чтобы проследить ее млечные тропы. Лучи растягиваются от самого-самого неба расчетливой тенью точной науки. Локомотивом сквозь зелень травы – играют в обман зрения, снабжают оттенками серебра.
Побуждают переливаться алмазной стружкой, рассыпанной отмерзшими пальцами лунных слуг.
Ты по-прежнему целая единица. Полиаморный.
Мне по-прежнему нужно подойти, предъявить, запретить, сказать. Не суйся.
И я бы сказал, осмелься ты подойти теперь. Здесь. Сейчас. Осмелься ты решить, будто имеешь право нарушать мое одиночество, коверкать мои прогулки, отнимать часы освобождения.
Ты знаешь, что я такое? Какой я большой и как много могу увидеть. Тебе говорили, что ты мал, пока мир велик? Они соврали. Ложь. True or false.
Песня начинается заново. Смотрю внутрь.
Впервые я увидел тебя на вечеринке у Дугласа Монтгомери, куда пошел один-единственный раз на первом курсе в конце зимнего семестра из чистого любопытства.
Дуглас – быстро пьянеющий студент Гарварда, который не обделен умом и высшим уровнем дипломатии. За нее и немного за успеваемость выпросил для себя один из президентских домов вместо обычной комнаты в общежитии, а мне всегда хотелось посмотреть хоть на один из них изнутри.
Ты, нарушитель моего порядка, пришел совсем поздно. Весь в снегу и высоких ботинках в стиле милитари. Я сразу тебя заметил. К тому времени уже успел досконально изучить дом и стоял у двери, собираясь уходить.
Дуглас поймал тебя прямо с порога, не дав толком разуться, указал большими пальцами себе за плечи и сказал: «там корейцы». Всем хорошо известно про три круга боли любого иностранного студента. TOEFL, SAT и Exchange: обмен горячих нервов и лопающихся в психозе килограмм на цифры, престиж и возможности.
Переезд в совершенно другую страну с иным менталитетом и языком – вначале часто ад и пламя, но со временем воды остывают, и дышать проще, и думать, и воспринимать. Появляются люди. Берут под свои пушистые крылья, открывают двери, к которым доселе боязно было подходить, показывают тропы и вкладывают руки в чужие, расширяя линию горизонта.
Я был там и видел Ким Юнина с Пак Лиеном, вжавшихся в барную стойку на кухне с банками пива в обеих руках. У них не вязалось. Никто не мог сдвинуть этих двоих с места и обронить больше пары дежурных фраз. Они нуждались в чем-то… родном. В символике оставленного дома.
Все было решено, только когда к ним подошел кудрявый парень привычной для них азиатской внешности и плюхнулся на столешницу.