Без десяти восемнадцать

Директор, полный мужчина с уставшим лицом, смотрел на папку с тестами. Результаты Кирилла зашкаливали по логике, математике, физике. И были ниже плинтуса по эмпатии, социальным навыкам, пониманию контекста.

– Спектр высокофункционального расстройства, – констатировал он. – Мы не коррекционная школа, Анна Викторовна. У нас пансион для одарённых, но… социализированных. Он страдает. И от этого страдают другие дети.

– Он говорит, что дети – «неэффективные источники информации и непредсказуемые факторы стресса», – всхлипнула мать. – А дома… дома он вычисляет траекторию, чтобы донести чашку из кухни в комнату с минимальными энергозатратами. Он живёт в мире формул. А мы в нём… посторонний шум.

Директор вздохнул. Он видел таких детей. Гениальных и сломленных собственным умом, не умеющим вместить хаос человеческих отношений.

– У нас есть… специальный блок. Для адаптации. Изолятор – звучит жёстко, но это просто комната с усиленным наблюдением, где с ребёнком индивидуально работают психологи и тьюторы. Искусственный интеллект «Система» помогает в обучении по индивидуальной программе. Это может помочь. Дать ему структуру, которую он так жаждет. И оградить от травли сверстников.

– Запереть? – ужаснулась мать.

– Защитить, – поправил директор. – И дать шанс научиться. Хотя бы базовым вещам. Как быть человеком среди людей.

Они подписали согласие. Не со зла. От отчаяния. От незнания, что через пять лет этот «адаптационный блок» станет камерой, а «Система» – единственным собеседником в кромешной тьме нового мира.

В ту же пятницу, 15 сентября 2028 года, тринадцатилетний Кирилл, уже неделю проживающий в изоляторе (по графику: два дня изоляции, один день – попытки социализации в малой группе), решал на планшете сложную задачу по термодинамике. Внезапно он услышал через вентиляцию первые крики. Не детские – взрослые. И в этих криках была не боль, а нечто худшее: растворение. Потерю контроля он понимал. Это было иррационально, следовательно, опасно.

Его логика, быстрая, как процессор, выдала решение: текущее местоположение (изолятор) обладает максимальными признаками безопасности: усиленные двери, автономное питание, фильтры воздуха, связь с управляющим ИИ. Вероятность выживания здесь – 87%. Вероятность выживания в общем хаосе – менее 15%.

Он не побежал к другим. Он побежал глубже в изоляцию. К главному блоку, к комнате с «Системой». По пути он увидел через окно в коридоре учителя физики, Дмитрия Сергеевича. Тот стоял, смотрел на свои дрожащие руки, и на его лице шла борьба – человеческого ужаса против наступающего, неумолимого безразличия. Их взгляды встретились. И в глазах учителя, в последнюю секунду перед тем, как они остекленели, Кирилл прочёл не просто панику. Он прочёл знание. Знание о том, что происходит. Знание о цене. И молчаливое, отчаянное предупреждение.

Кирилл рванул дальше. Дверь в основной блок захлопнулась за ним. Раздался щелчок замков. И голос «Системы»: «Обнаружена внешняя угроза биологической природы. Активируется протокол «Омега»…»

Он сел на кровать, обхватил голову руками. Не от страха. Его ум уже анализировал. «Биологическая угроза, поражающая только взрослых. Избирательность. Возможные механизмы: вирус, нацеленный на зрелый гормональный фон; психотропный агент, воздействующий на сформированные нейронные связи; неизвестный феномен…»

А потом пришла вторая мысль, холодная и ясная: «Они не просто заболели. Они выбрали. Или их заставили выбрать. Но в этом есть намеренность. Жертвенность. Чтобы… чтобы мы остались».

И тогда он задал «Системе» свой первый, не учебный вопрос: «Определение: «жертва»…»

Он был не жертвой обстоятельств. Он был консервой. Образцом, сохранённым системой «старого мира» по его же, этой системы, законам. И теперь, найденный, он должен был решить: что делать с этим знанием? И с миром, который взрослые, возможно, подарили им ценою собственного разума.

2033 год. Глухая ночь. «Ничейная земля».

Реликт шёл за Звонком через промёрзшую, покрытую инеем траву бывшего стадиона. Луна, бледная и холодная, выхватывала из тьмы ржавые каркасы тренажёров и высокий забор с колючкой. Воздух был таким морозным, что резал лёгкие. Он был благодарен за свитер от Няньки.

Звонок шёл без обычной суеты. Его движения были точными, экономичными, как у Следопыта. Он оборачивался лишь изредка, чтобы проверить, идёт ли Реликт.

– Часовые? – тихо спросил Реликт, заметив тени на вышке у забора.

– Сказал, что у меня забарахлил датчик «намёка» и я слышу утечку из «Призрака», которая может приманить Дрейфующих. Проверить надо тихо, чтобы паники не было. Они не любят Дрейфующих больше, чем боятся Скалы. Сделали вид, что поверили. Или им правда интересно. Неважно.

Они подошли к зданию детского сада. Вблизи оно казалось ещё более унылым и заброшенным. Окна были забиты фанерой, на дверях висела массивная цепь с замком, но Звонок беззвучно достал отмычку (откуда?) и через минуту щёлкнул замок.

– Откуда навык? – поинтересовался Реликт.

– В первые годы приходилось выживать, – коротко бросил Звонок. – Не все склады были открыты. Не все консервы лежали на виду.

Дверь со скрипом отворилась, выпустив на них волну спёртого, ледяного воздуха с запахом пыли, затхлости и… чего-то сладковато-молочного. Запах детства, давно сгнившего.

Глава 6. Эхо в "Призраке".

Они вошли внутрь. Звонок включил фонарь. Луч выхватил длинный коридор с облупившимися стенами, расписанными когда-то весёлыми зверюшками. Сейчас улыбки медведей и зайцев казались жуткими гримасами. Пол был усыпан обломками штукатурки и какими-то игрушками – потрёпанным плюшевым зайцем, пластиковой машинкой с отломанным колесом.

– Здесь, – прошептал Звонок, и в его шёпоте впервые зазвучало напряжение, граничащее со страхом. – Давление зашкаливает. Будь готов. Не пытайся анализировать. Просто… плыви.

Они двинулись вглубь. С каждым шагом тишина становилась иной. Она не была пустотой. Она была наполненной. Звуками, которых не было: топотом маленьких ног, смехом, плачем, звоном посуды из столовой, голосом воспитательницы, читающей сказку. Это был не «Намёк» – это был целый хор призраков, наложенный на реальность. Реликт чувствовал, как по коже бегут мурашки. Его логика бессильно буксовала, пытаясь классифицировать одновременные акустические артефакты из разных временных точек.

Они вошли в бывшую игровую. Луна пробивалась сквозь щели в фанере, рисуя на полу полосатые тени. В комнате стояли маленькие столики и стульчики, опрокинутые, покрытые пылью. На одной из стен висел ковёр с изображением Чебурашки, но его контуры плыли, будто сквозь воду.

И тут Реликт увидел. Не глазами. Всей кожей, как советовал Звонок.

Тени в комнате ожили. Не как твёрдые фигуры, а как сгустки света и памяти. Он увидел полупрозрачного мальчика, строящего башню из кубиков. Увидел девочку, качающую куклу в углу. Увидел женщину в фартуке (воспитательницу?), которая медленно ходила между столиками, её лицо было искажено безмерной печалью. Это были не Мэны. Это были отпечатки. Эмоциональные фотографии, вмороженные в самое сердце этого места.

– Это не «Намёк», – выдавил из себя Звонок, его голос дрожал. – Это… «Эхо». Самое сильное, что я видел. Эхо последнего дня. Когда здесь… когда здесь случилось то же самое. Но они были маленькие. Им было страшнее.

Реликт подошёл к одному из столиков. На нём лежала раскраска. Он протянул руку, но пальцы прошли сквозь бумагу, ощутив лишь ледяной озноб. И в этот миг в его сознание ворвался шквал: паника, недоумение, желание к маме, холодок одиночества, резкая, пронзительная боль в висках, а затем… пустота. Смиренная, всепоглощающая пустота. Он отшатнулся, едва не потеряв равновесие.

– Не трогай! – шипел Звонок. – Ты что, с ума сошёл?!

– Я… я почувствовал, – пробормотал Реликт. Его собственный голос казался ему чужим. – Что с ними произошло? Это не TORP-28. Это было… другое. Быстрее. И больнее.

– Я не знаю, – Звонок сжал голову руками. – Но здесь… здесь ключ. Ко всему. Чувствуешь связь?

Реликт почувствовал. Эхо детского сада резонировало с чем-то глубоко внутри него. С тем холодным, логичным местом, куда он спрятал свои детские воспоминания. С чувством изоляции, но и – с чувством цели. Внезапно картинки сложились в гипотезу, дикую, но имеющую внутреннюю логику.

– Допустим… – голос Реликта звучал сухо, но в нём звенела та же напряжённая струна, что и у Звонка. – Допустим, катастрофа была каскадной. Волной. Первый, самый жестокий удар приняли самые слабые. Здесь. Взрослые… не просто заразились. Они его увидели. Или почувствовали сквозь них. И сработал инстинкт… не индивидуальный, коллективный. Стадный. «Прими в себя, чтобы не досталось детёнышам». Они стали… живым щитом. Громоотводом для пустоты. А их циклы… – он замолчал, подбирая слова из своего старого, бесчувственного лексикона, которые теперь наполнялись чудовищным смыслом. – …не сбой. Это программа сдерживания. Ритуал. Бессознательная молитва, которая держит реальность от окончательного распада. А наша странность… магия… – он посмотрел на свои руки, – побочный эффект. Утечка из этого… поля жертвенной пси-защиты.

Они стояли посреди комнаты призраков, и их открытие висело в воздухе, тяжелое и невыносимое. Если это правда, то Улей был не убежищем выживших, а алтарём. А Мэны – не несчастными жертвами, а добровольными стражами, замурованными в собственных телах, чтобы их дети могли жить, любить, ссориться, взрослеть.

– Мы не можем никому рассказать, – прошептал Звонок. – Если младшие узнают… если они поймут, что их жизнь куплена такой ценой… или если старшие, которые и так еле держатся от вины, осознают, что они не просто выжили, а позволили этому продолжаться… всё рухнет.

Реликт кивнул. Его логика, наконец нащупавшая твёрдую почву, уже просчитывала последствия. Раскрытие тайны приведёт либо к массовому чувству вины и саморазрушению, либо к попытке «освободить» Мэнов, что, вероятно, уничтожит хрупкую магическую экосистему Улья и откроет дорогу истинной сути TORP-28.

– Но мы не можем и молчать, – сказал Реликт. – Незнание тоже разрушительно. Оно ведёт к деградации, к принятию этого состояния как нормы. К тому, что новые поколения будут считать Мэнов частью пейзажа. А это… это кощунство.

– Значит, нужно готовить почву, – заключил Звонок. Его глаза горели в полумраке. – Искать тех, кто сможет вынести правду. И искать… решение. Третий путь. Не продолжать жертву вечно и не обрушивать всё в тартарары. Невозможный путь.

Они посмотрели друг на друга. Безумный интуит и сломанный логик. Два предохранителя в одной системе. В этот момент между ними возникла связь, более прочная, чем любая дружба или договор. Сообщество тайны. Сообщество долга.

– Ладно, – Звонок выдохнул, и его обычная, чуть истеричная энергия вернулась к нему. – Пора валить. Это место высасывает душу. А нам ещё свои души понадобятся.

Они пошли обратно, оставив за спиной комнату, полную тихого плача тех, кому не удалось стать даже Реликтом. Кого не спасла даже жертва взрослых.

На выходе, уже на «Ничейной земле», Реликт обернулся. Здание детского сада стояло чёрным силуэтом на фоне чуть светлеющего неба. И ему показалось, что в одном из окон, там, где была щель в фанере, на миг мелькнуло бледное детское лицо. Оно не было печальным. Оно было знающим. И затем исчезло.

По дороге назад Звонок спросил:

– Ты будешь спать сегодня?

– Нет, – ответил Реликт. – У меня есть данные для анализа. И… мне нужно понять одну вещь.

– Какую?

– Почему система «старого мира» изолировала меня. Не просто как ребёнка. А как… специфический образец. И что в моих данных может быть ключом к «третьему пути».

Звонок хмыкнул.

– Добро пожаловать в клуб, – сказал он. – Клуб тех, кому знания не дают спать по ночам.

Глава 7. Бремя фундамента.

2033 год. Ноябрь. Отсек Механиков. Рассвет.

Они вернулись в Улей на рассвете, проскользнув через пост часовых, которые демонстративно смотрели в другую сторону. В воздухе висела предрассветная зыбкость, и каждый звук – скрип двери, собственные шаги – отдавался в ушах Реликта неестественно громко, как после долгого погружения в воду.

В отсеке Механиков пахло металлом, машинным маслом и сном. Реликт сел на свою койку, спиной к стене, и замер, пытаясь упорядочить хаос, захлестнувший его за последние часы. Его разум, отточенный на решении задач с чёткими параметрами, отчаянно пытался классифицировать пережитое в «Призраке». «Эмоциональный резонансный сброс», «коллективный пси-отпечаток высокой интенсивности», «темпоральные аномалии восприятия» – ярлыки ложились на опыт, но не объясняли его сути. Сути, которая пульсировала где-то за пределами логики, в том самом месте, которое Звонок назвал «кожей и костями».

Он достал планшет и флешку. Голубоватый свет экрана выхватил из полумрака его бледные, неподвижные пальцы. Он больше не искал внешних камер наблюдения. Теперь его интересовали внутренние отчёты – данные «Системы» о нём самом. Файл с личным журналом изоляции открылся после ввода пароля – простого, даты его рождения, которую он уже почти не помнил как свою.

Прокручивая сухие строки отчётов о физиологических показателях и академических успехах, он искал аномалии. То, что могло бы объяснить, почему его изоляция была не просто карантином, а протоколом «Омега» – сохранением образца. Его взгляд зацепился за запись от 20 сентября 2028 года, сделанную через пять дней после Катастрофы:

Образец К-7 (Кирилл). День 5 изоляции.

Наблюдение: Во время стандартного сеанса обучения под фонограмму внешних акустических шумов (индекс: S-28-09-15-CorridorBeta) зафиксирована всплескообразная активность в префронтальной коре (зоны Бродмана 9, 10, 46) и островковой доле правого полушария. Паттерны ЭЭГ соответствуют профилю интенсивного эмпатического отклика на негативно заряженные стимулы (страх, боль, отчаяние). При этом когнитивные тесты, проводимые параллельно, демонстрируют сохранность логических функций и попыток рационализации воспринимаемого аффекта.

Гипотеза: Образец обладает латентной, подавленной в результате длительной социальной депривации способностью к высокоуровневому эмоциональному резонансу, протекающему в фоновом режиме. Когнитивные барьеры выступают в роли защитного буфера, предотвращающего психологическую декомпенсацию.

Рекомендация: Продолжить режим изоляции. Исключить воздействие нефильтрованных внешних эмоциональных полей высокой плотности. Уникальный нейропсихологический профиль подлежит сохранению для возможного последующего изучения и применения.

Реликт отложил планшет. В отсеке было тихо, лишь за стеной постукивал где-то ослабленный клапан. Он сидел неподвижно, но внутри всё перевернулось.

Все эти годы он считал свою холодную ясность – отсутствием. Дефектом, пробелом там, где у других были чувства. Оказалось, всё с точностью до наоборот. Чувства были. Они бились где-то в глубине, за толстым, прозрачным и невероятно прочным стеклом логических конструкций. А его рациональность была не сутью, а системой сдерживания. Клеткой для слишком чуткого, слишком уязвимого зверя, которого мир «до» счёл поломкой и изолировал, а мир «после» – Улей – принял за бесчувственный артефакт.

«Латентный эмпат», – мысленно произнёс он, пробуя на вкус это определение. Оно не было магией в духе Ткача или Часового. Это была иная аномалия. Не умение видеть связи или чувствовать искажения, а умение – нет, даже не умение, а неизбежность – считывать эмоциональный фон. Не контролируемо, а пассивно. Как термометр. Только измерял он не температуру, а боль. Страх. Тоску. И, возможно, ту самую жертвенную решимость, которая, как он теперь подозревал, скрывалась за остекленевшими глазами Мэнов.

Его взгляд упал на стену напротив. Кто-то из Механиков, Ключ или Болт, нарисовал там углём карикатуру: грубые очертания горы, а у её подножия – копошащиеся человечки, строящие домики. Стрелка указывала на гору, и рядом было выведено корявым, но разборчивым почерком: «ФУНДАМЕНТ. НЕ ТРОГАТЬ».

Скала. Александр. Человек, который в первые минуты запер дверь кабинета, а потом открыл её, чтобы взвалить на себя тяжесть сотен жизней. Фундамент, на котором держался весь хрупкий миропорядок Улья. Фундамент, который, по словам Звонка, устал.

Реликт мысленно вернулся к своей гипотезе, сформулированной в леденящем мраке «Призрака». Если Мэны – не жертвы болезни, а стражи, сознательно (или инстинктивно) удерживающие реальность от распада, то их состояние – не статично. Это динамический процесс. Ритуал, требующий неослабевающего напряжения. А раз так, то и фундамент этого ритуала – их коллективная воля – мог давать трещины. Уставать. Иссякать.

Что, если странности, которые фиксировал Звонок, – не просто «Намёк», а симптомы этой усталости? Что, если участившиеся сбои в работе Мэнов, о которых вполголоса говорили Механики, – не случайность, а закономерность? Система, работающая на износ, начинает фонить.

И он, Реликт, со своей только что обнаруженной, дремавшей способностью, был, возможно, единственным, кто мог эту «фонограмму» расшифровать. Не как Часовой, чувствующий искажения поля, а как… переводчик. Тот, кто мог попытаться понять язык этой титанической, молчаливой жертвы.

Мысль была одновременно пугающей и неотвратимой. Он пять лет был консервированным образцом «старого мира». Теперь он становился инструментом для диагностики мира нового. Или, что страшнее, – ключом, который мог либо окончательно запереть дверь, либо открыть её, не зная, что находится с другой стороны.

Он лёг на койку, уставившись в потолок, по которому ползли первые отсветы утра. В ушах, под внешней тишиной, стоял низкочастотный гул – смесь эха из «Призрака», мерного шума котельной и того нового, едва уловимого ощущения, которое появилось после прочтения отчёта. Как будто внутреннее стекло, отделявшее его от мира чувств, дало первую, почти невидимую трещину. Сквозь неё просачивался не звук и не образ, а настроение Улья. Тяжёлое, усталое, пронизанное тонкими нитями страха, солидарности, детской радости и взрослой ответственности. Хаос, который начинал обретать для него структуру не социальных правил, а эмоциональных паттернов.

Он закрыл глаза, но не чтобы спать. Чтобы попытаться – впервые не сопротивляясь, а позволив – настроиться на эту новую частоту. Он искал её следы в памяти: в леденящем отчаянии «Эха» детского сада, в монотонном гуле котельной, где под шумом машин слышался шепот инженерных расчётов и сдержанной паники, в пустом, но не бессмысленном взгляде Мэна-повара. И в том, самом главном, – в последнем взгляде учителя физики, Дмитрия Сергеевича. Тот взгляд, который он тогда, в панике, счёл предсмертным ужасом, теперь, под грузом новых знаний, обретал иное измерение. Это был взгляд не жертвы, а человека, принимающего страшное решение. Взгляд, полный ужаса не за себя, а за того, кто на него смотрит. За него, Кирилла. Предупреждение и благословение одновременно.

Реликт открыл глаза. Рассвет окончательно вступил в свои права, заливая отсек холодным серым светом.

Он был артефактом, хранящим в себе не только данные «старого мира», но и ключ к пониманию мира нынешнего. Ключ, который система «старого мира», по иронии судьбы, так старательно законсервировала, словно предвидела, что однажды он понадобится для самой странной и важной расшифровки.

Завтра – нет, уже сегодня – начиналась новая фаза. Фаза не адаптации и не пассивного наблюдения. Фаза тихой, крайне личной ответственности. Ответственности того, кто, возможно, единственный может услышать тихий стон фундамента, на котором стоит их общий дом. И решить, что с этим знанием делать.

А в Чаше, с первыми лучами солнца, когда обитатели Улья потянулись на завтрак, их взгляды, как всегда, скользнули по «Доске Правды». Под аккуратными колонками дежурств Линейки и свежими объявлениями о распределении ресурсов обнаружилось новое послание. Не на бумаге, не мелом. Оно было нацарапано прямо на дереве доски чем-то острым, возможно, гвоздём или обломком металла. Всего два слова, выведенные угловатым, нервным почерком:

ОНИ СЛЫШАТ.

Стереть граффити сразу не удалось – царапина была глубокой. Его увидели десятки людей. Шёпот пробежал по толпе. Кто-то пожал плечами, кто-то нервно оглянулся. Кто-то – возможно, из Хранителей – замер, вглядываясь в буквы с внезапно похолодевшим лицом.

Надпись стёрли лишь через час, замазав краской. Но вопрос, который она посеяла, уже витал в воздухе, густой и неотвратимый, как запах дыма из мастерских или сладковатый дух варенья из Теплицы.

Кто они?

И что именно они слышат?

Ответа на этот вопрос не было на Доске. Он зрел в тишине карантинной комнаты, в суматошных маршрутах Звонка и в холодном, аналитичном сознании Реликта, который, сам того не ведая, только что сделал первый шаг к тому, чтобы самому стать слухом для тех, кто давно забыл, как слышать.

Глава 8 . Пять часов тишины.

2033 год. Декабрь. Улей.

Зима пришла в Улей неожиданно, хотя все её ждали. Три дня ветер гнал по «Ничейной земле» колючую пыль, а на четвёртый – небо обрушило на школу тонны снега. Он падал густой, мокрой стеной, залепляя окна, гася звуки, превращая привычный мир в ватный, приглушённый кокон.

Для Улья снегопад означал одно: жизнь уходит вглубь. Вылазки Туристов отменились до прояснения. Дежурства у «Шлюза» стали короче и злее. Все жались ближе к источникам тепла – к батареям в коридорах, к печкам-буржуйкам, которые Механики смастерили из старых бочек, к кухне «Котла», где Мэны-повара, не ведая усталости, месили тесто и варили бесконечный суп.

Реликт впервые за месяц с лишним своей жизни в Улье почувствовал нечто, отдалённо похожее на… комфорт. Это слово было неточным, слишком эмоционально окрашенным, но другого не подбиралось. В отсеке Механиков было тепло. Пахло разогретым металлом, олифой и, благодаря Няньке, которая подкинула пару пучков сухой мяты, – ещё и уютом. Работа кипела: чинили фонари, перебирали двигатель от старой газонокосилки (пытались приспособить для зарядки аккумуляторов), штопали куртки.

Ключ, сидевший напротив, возился с особо противным паяльником и искоса поглядывал на Реликта. Тот, как обычно, сидел в углу с планшетом, но сегодня не читал и не считал. Он просто смотрел в окно на падающий снег. Его лицо, обычно застывшее, сейчас казалось чуть более расслабленным, словно белый шум за стеклом отключал внутренние процессы анализа.

– Слушай, Реликт, – не выдержал Ключ. – Ты вообще когда-нибудь отдыхаешь? Ну, просто сидишь, смотришь в одну точку и ничего не вычисляешь?

Реликт перевёл взгляд на него. Вопрос требовал ответа, но ответ был сложен. «Отдых» в его системе координат отсутствовал как понятие. Было «переключение режима активности на фоновые процессы».

– Я наблюдаю за снегом, – сказал он после паузы. – Траектория падения снежинок зависит от температуры, влажности и воздушных потоков. Это стохастический процесс, но в нём прослеживаются закономерности. Это… успокаивает.

– Успокаивает, – хмыкнула Гайка, не поднимая головы от мотора. – Слышишь, Ключ? Он сказал «успокаивает». Человеческое слово.

– Это не… – начал Реликт, но осекся. Слово действительно было произнесено. И оно, кажется, соответствовало действительности.

В отсек, громко топая и отряхиваясь от снега, ввалился Звонок. С него текло, куртка была нараспашку, а в руках он держал что-то завёрнутое в тряпку.

– Механики, привет! Спасайте! – заорал он с порога, будто его режут.

– Опять ты, – беззлобно вздохнула Шестерёнка. – Что на этот раз? Радиоактивный енот?

– Лучше! – Звонок водрузил свёрток на стол. – Радиоприёмник! Старый, ламповый, из учительской на втором этаже. Нашёл за шкафом. Работает, но орёт помехами и ловит только вой. А нам же нужна музыка, правда? А то Громкие совсем заскучали без дискотек, Салют уже на стенку лезет.

Шестерёнка с сомнением оглядела агрегат. Это был монстр пятидесятых годов, с деревянным корпусом и круглым, похожим на глаз, динамиком.

– Ламповый, – задумчиво протянула она. – Лампы, наверное, сгорели. Где мы новые возьмём?

– А ты у нашего «ходячего компьютера» спроси! – Звонок ткнул пальцем в Реликта. – Он в своём бункере пять лет просидел, может, у него в памяти есть, где тут в школе лампы запасные хранились?

Все взгляды устремились на Реликта. Он на мгновение растерялся – быть в центре внимания по приятному, не экстренному поводу было непривычно.

– В подвале, сектор 12-Б, – ответил он автоматически. – Рядом с радиомастерской. Там должны быть запасы для кабинета физики и радиокружка. Если их не разобрали в первые годы.

– Не разобрали, – уверенно сказала Гайка. – Мы туда лазили месяц назад, там всё завалено, но никто до радиоаппаратуры не добрался. Там же одни коробки с какими-то железками.

– Вот видите! – Звонок всплеснул руками. – Он не просто железки считает, он пользу приносит. Давай, Реликт, пошли со мной в подвал, покажешь, где искать. А то я там заблужусь и пропаду, и вы все будете плакать.