Без десяти восемнадцать

– Сергей.

– Сергей, ты и ещё двое – со мной. Идём в столовую и на кухню. Остальные – ждите здесь. Не расходитесь.

Он не ждал возражений. Не было времени. Он повернулся и пошёл к арке, ведущей в столовую, не оглядываясь, зная, что за ним идут. Его спина была прямая. Внутри всё сжалось в ледяной ком. Но снаружи – только решимость.

Это была не храбрость. Это было отрицание альтернативы. Если он сломается сейчас – сломаются все. И тогда начнётся настоящий ад. Борьба за еду, за безопасный угол, может, даже за жизнь. Он этого не допустит. Не мог допустить.

Проходя мимо застеклённой витрины с кубками, он мельком увидел своё отражение: высокий парень в простой футболке и джинсах, с твёрдым, как будто вырубленным из камня, лицом. Он себя не узнал. Это был кто-то другой. Тот, кому предстояло нести этот груз. Тот, кого позже назовут Скалой.

Он вошёл в столовую. Запах еды, тушёной капусты и компота, смешивался с чем-то новым – запахом страха и безумия. За раздаточной линией, в облаке пара, двигались три фигуры в белых халатах. Они резали хлеб, помешивали что-то в котле, раскладывали ложки. Их движения были плавными, точными, лишёнными всякого смысла. Еды уже никто не ждал. Но они готовили.

Один из поваров, полный мужчина с усами, вдруг остановился, поднял голову и посмотрел прямо на Александра. Глаза были стеклянными, пустыми. Губы шевельнулись:

– Суп… сегодня суп гороховый… – пробормотал он ровным, лишённым интонации голосом и снова опустил взгляд, продолжив резать хлеб.

Сергей за спиной Александра сдавленно ахнул.

– Они… они же…

– Не трогай их, – тихо, но чётко сказал Александр. – Не мешай. Они не опасны. Пока.

Он обошёл раздачу, заглянул на кухню. Всё работало. Плиты, холодильники. Мэны-повара выполняли свои циклы. Еды было много. На сегодня. На завтра. А дальше?

Он вышел обратно в столовую, к ребятам.

– Еда есть. Вода течёт. Газ есть. Пока всё работает. Нужно учесть запасы.

– А что с… с ними? – спросила девушка, которая пришла с Сергеем. Её звали Катя. Она смотрела на поваров с ужасом и омерзением.

– Они часть системы теперь, – сказал Александр, и сам удивился своим словам. – Системы выживания. Они готовят, убирают, следят за котлом. Не мешайте им. Запомните это как правило.

Он говорил, а сам думал о другом. О том самом заброшенном крыле. О том, что в изоляторе там, если верить слухам, иногда оставляли самых отъявленных нарушителей. И если система аварийного протокола сработала на изоляцию… мог ли там кто-то оказаться заперт? Нет, бред. Кого могли запереть в пятницу, в учебный день? Да и крыло аварийное, туда не пускают.

Мысль мелькнула и утонула в нарастающем гуле паники за дверью. Сотни живых, кричащих здесь и сейчас, перевесили одну гипотетическую жизнь там и тогда. Не до того. Совсем не до того.

Они вернулись в холл. Настя уже увела малышей. В Чаше теперь было человек сорок – подростки, дети постарше. Они сбились в кучки, тихо переговаривались. Когда вошёл Александр, снова воцарилась тишина.

– Еда есть, вода есть, – громко сообщил он. – Свет может мигать, но генератор работает. Первая задача – переждать сегодня. Ночью будет страшнее всего. Поэтому все, кто остаётся здесь, – дежурства по парам. У каждого поста – фонарь. Никто не спит один. Понятно?

Кивали. В глазах читалась усталость, но и облегчение. Кто-то взял управление. Значит, есть план.

Александр подошёл к окну. На парковке фигуры Мэнов всё ещё двигались. Бесконечные, бессмысленные круги.

Он положил ладонь на холодное стекло. Где-то там был город. Родители. Мир. Всё, что он знал. И всё это теперь превратилось в подобие, в кукольный театр.

Он отвернулся от окна. В кармане его джинсов лежал ключ от кабинета. Ключ от начала. Первый из многих.

За его спиной, в глубине холла, маленький мальчик, тот самый, что сидел на полу, наконец разжал объятия и тихо, прерывисто заплакал. Плач был слабым, но живым. Значит, жизнь ещё не кончилась. Значит, борьба только начиналась.

Александр глубоко вдохнул. Воздух пах страхом, пылью и гороховым супом. Пах будущим. Пах Ульем, которого ещё не было.

Он посмотрел на часы. Прошло два часа с момента, как замолк радиоприёмник. Два часа новой эры.

«Протокол первый: выжить сегодня, – подумал он. – Всё остальное – завтра».

И в этот момент где-то в глубине заброшенного крыла, за двумя замурованными дверьми и слоем звукоизоляции, тринадцатилетний Кирилл услышал шипение в динамиках и голос «Системы»:

«Обнаружена внешняя угроза биологической природы. Активируется протокол «Омега». Полная изоляция. Все связи разрываются. Цель: сохранение незаражённого образца К-7. Начало изоляции: 15 сентября 2028 года, 14:23».

Но Александр ничего об этом не знал. Он знал только, что за дверью – тишина и сотни пар глаз, ждущих от него решения. И он давал его. Одно за другим. Как скала, принимающая на себя удары волн. Пока не сотрётся в песок. Или не превратится в фундамент.

А за окном начал накрапывать холодный, осенний дождь. Он стекал по стеклу, искажая силуэты застывших Мэнов, словно стирая границы между миром, который только что был, и тем, что наступил теперь. Он лил на мир, уснувший на ходу, оставив своих детей одних в холодных, промозглых стенах пансиона под названием «Нью-Терра».

Глава 5. Частота отклика.

2033 год. Ноябрь. Библиотека «Ракушка».

Реликт обнаружил, что тишина имеет вкус. Не метафорой – его язык, отвыкший за годы изоляции от сложных сенсорных нагрузок, теперь улавливал нюансы. Тишина в отсеке Механиков была густой, насыщенной низкочастотным гулом генераторов и металлическим привкусом масла. Тишина в Чаше – разрежённой, наполненной эхом шагов и шёпотом перекрёстных взглядов. А тишина в библиотеке «Ракушка» была иной. Сухой, пыльной, почти священной. Она обволакивала, как саван из старой бумаги.

Он стоял между стеллажами, заваленными книгами с посеревшими корешками. Воздух здесь был неподвижным, будто время, испугавшись внешнего хаоса, спряталось в этом зале и затаило дыхание. Его пальцы скользнули по переплёту энциклопедии по квантовой механике 2015 года издания. Чистый, неиспорченный мир формул. Мир, где всё можно было объяснить, измерить, предсказать. Мир, которого не стало.

– Запыхался, как будто пробежал марафон, но на месте, – раздался голос сзади.

Реликт не вздрогнул. Он уже научился распознавать энергетический след этого голоса – вибрирующий, с лёгкой примесью истерики на высоких частотах. Звонок.

Он обернулся. Звонок сидел на библиотечном столе, поджав ноги, и грыз ноготь. На нём была такая же нелепая одежда как и всегда, но сегодня к ней добавился шарф невообразимо ядовитого цвета, обмотанный вокруг шеи семь раз. Его зелёные глаза изучали Реликта с интенсивностью сканера.

– Наблюдаю, – сказал Реликт. – Собираю данные о системе хранения знаний в Улье. Она неэффективна. Каталогизация отсутствует, принцип размещения – визуально-размерный, что затрудняет поиск на 74%.

– Затрудняет поиск чего? – Звонок спрыгнул со стола и принялся кружить вокруг Реликта, как спутник вокруг неподвижной планеты. – Формул? Ответов? Или подтверждения того, что старый мир был логичнее?

– Знание не имеет срока годности, – парировал Реликт, но в его голосе прозвучала неуверенность, которую он сам не мог объяснить. Эти книги были мертвы. Они описывали законы, которые, судя по всему, перестали работать 15 сентября 2028 года.

– Знание имеет контекст, – Звонок остановился прямо перед ним. – Ты ищешь карту, но мир уже не тот. Реки поменяли русло. Горы сдвинулись. Твои карты ведут в никуда.

– Тогда нужны новые карты. Основанные на наблюдении, – Реликт посмотрел прямо в зелёные глаза. – Мне нужны данные. Измеримые параметры.

Звонок усмехнулся, но в его улыбке не было насмешки. Было что-то вроде… признания.

– Думаешь, я просто бегаю и дергаю всех за ниточки ради забавы? – Он понизил голос до шёпота, который, однако, резал тишину библиотеки острее крика. – Это и есть сбор данных. Только мои приборы – вот они. – Он ткнул пальцем себе в висок, потом в грудь. – И здесь. Когда я разливаю краску у Аккуратов, я не просто хулиганю. Я измеряю отклик. Насколько хрупок их порядок. Как быстро система саморегуляции даст сбой. Когда я прячу ключ у Механиков, я смотрю, насколько их логика зависима от инструментов. А когда дразню Тихонь… я слушаю тишину. Понимаешь? Тишина после шума – она самая громкая. В ней слышно всё.

Реликт обрабатывал информацию. Поведение Звонка, которое он классифицировал как «иррациональное/деструктивное», обретало новую параметризацию. «Субъект Звонок осуществляет эмпирическое стресс-тестирование социальной системы «Улей» с помощью контролируемого ввода хаоса. Цель: определение точек напряжения и порога устойчивости системы. Метод: провокация и наблюдение за эмоциональными и поведенческими откликами».

– Вы – живая диагностическая система, – заключил он вслух.

– Бинго! – Звонок щёлкнул пальцами. – Только диагноз – не простуда. Он про… ну, ты почувствовал в «Недрах»? Про ту субстанцию, которая просачивается сквозь стены. Про Намёк.

Он замолчал, прислушиваясь к чему-то внутри. Его лицо на мгновение исказилось гримасой боли.

– Сейчас, например. Здесь, в «Ракушке». Давление в норме. Но есть… привкус. Горький. Как чернила, смешанные со слезами. Архив, наш хранитель, он плачет тут часто. По ночам. Не внешними слезами. Внутренними. И эти слёзы впитываются в бумагу. И когда ты берёшь такую книгу… ты можешь это почувствовать. Если умеешь.

Реликт вспомнил ощущение в подвале – фантомные голоса, тени. Он не «чувствовал» это так, как, вероятно, чувствовал Звонок. Он регистрировал аномалии.

– Я воспринимал отклонения в сенсорном потоке. Акустические и визуальные артефакты. Но не эмоциональный контент.

– Потому что ты пытаешься услышать ушами, – сказал Звонок. – А надо – кожей. Костями. Тем местом, где у тебя когда-то билось сердце, пока ты не заменил его процессором.

Это была провокация. Но Реликт не отреагировал на эмоциональный выпад. Он уловил суть.

– Вы предлагаете сотрудничество. Объединить ваши качественные наблюдения с моими попытками количественной оценки явления «Намёк».

Звонок широко улыбнулся.

– Видишь? Ты уже учишься. Говоришь «явление», а не «галлюцинация». Первый шаг. Второй шаг – пойти туда, где сигнал сильнее. Где «Намёк» не шёпот, а крик. И где, возможно, лежат ответы на твои вопросы про «протоколы» и «взрослых».

– Котельная? – предположил Реликт, вспоминая самое сильное из своих переживаний.

– Детский сад, – поправил Звонок, и его лицо стало абсолютно серьёзным. – «Призрак». Заброшенный корпус. Там… там ядро. Или рана. Не знаю. Но каждый, кто туда заходит, возвращается с кусочком этой раны в себе. Даже Туристы, которые не боятся ничего, отказываются туда ходить поодиночке. Там плачут дети, которых нет. Там смеются. И там… там самый сильный разрыв между тем, что есть, и тем, что было.

Реликт мысленно вызвал в памяти схему. Отдельное одноэтажное здание. Соединительный переход разрушен. Данных в памяти «Системы» о нём было мало – только план помещений.

– Зачем нам туда? – спросил он.

– Чтобы понять, что держит на плаву этот ковчег, – тихо сказал Звонок. – И что может его потопить. Ты же чувствуешь, да? Трещины. Скала держится, но он устал. Линейка пишет правила для мира, который меняется быстрее, чем её чернила сохнут. Нянька пытается согреть всех, но её собственное тепло на исходе. А младшие… они уже не помнят, какими были взрослые. Они начинают думать, что Мэны – это просто часть пейзажа. Как деревья или стены. И это… это самая опасная мысль из всех.

В его словах была та самая «напряжённость», о которой он говорил. Логика Реликта, скользя по ним, выстраивала мрачную цепочку: Игнорирование природы Мэнов -> потеря бдительности -> возможное нарушение их циклов -> непредсказуемые последствия для стабильности Улья. Гипотеза, требующая проверки.

– Когда? – спросил Реликт.

– Сегодня ночью. После отбоя. Я договорюсь с часовыми. Мы пройдём через «Ничейную землю». Тебе понадобится тёплая одежда и фонарь. И… – Звонок сделал паузу, – оставь свою логику здесь. Там она будет только мешать.

Он развернулся и, пошатываясь, как пьяный, направился к выходу. На полпути обернулся.

– И, Реликт… не говори никому. Особенно Няньке. И уж тем более Скале. Некоторые экспедиции должны быть частными. Иначе они перестают быть экспедициями и становятся… миссиями с одобрения сверху. А это совсем другая частота отклика.

Реликт кивнул. Он понимал. Это был несанкционированный эксперимент. Нарушение протокола. Опять.

Оставшись один, он подошёл к окну библиотеки. Оно выходило во внутренний двор, на ту самую «Ничейную землю», отделявшую главный корпус от тёмного, низкого здания детского сада. Солнце садилось, отбрасывая длинные, уродливые тени. Здание «Призрака» тонуло в них первым, будто его затягивало в трясину сумерек.

Внезапно его взгляд поймал движение. На крыльце главного входа, у «Шлюза», стояла фигура. Скала. Он не двигался, просто смотрел в сторону детского сада. Даже на расстоянии Реликт почувствовал тяжесть этого взгляда. Не страх. Не ностальгия. Ответственность. И что-то ещё… вина? Скала простоял так несколько минут, затем резко развернулся и скрылся внутри.

«Он тоже знает, – подумал Реликт. – Знает, что там что-то есть. И запрещает туда ходить не только из-за опасности. А потому что некоторые двери лучше не открывать».

Но Реликту было необходимо открывать двери. Это было его программой, его сутью. Система изолировала его, чтобы сохранить. Теперь он вырвался и обнаружил, что весь мир стал одной большой изоляционной камерой с красивыми картинами на стенах, которые назывались «Общежития», «Правила», «Улей». А за этими картинами скрывалась та же самая тишина, что была в его комнате. Тишина, полная неотвеченных вопросов.

Он потрогал флешку в кармане. Там, среди прочего, был файл с внешними камерами школы за 14-15 сентября 2028 года. Он ещё не смотрел его до конца. Боялся? Нет. Страх – это эмоция. Он испытывал… логическую предосторожность. Данные могли быть деструктивными для текущей операционной системы его сознания.

Но пора было рискнуть. Если он собирался идти в эпицентр «Намёка», ему нужно было понять природу сигнала. Хотя бы часть.

Он нашёл самый укромный угол в библиотеке, за стеллажом с ветхой детской литературой, включил планшет и запустил видео. Камера была направлена на парковку и часть главного входа. Время: 14:15. Обычная суета пятницы. Родители забирают младших на выходные. Автобусы готовятся к отъезду. Взрослые смеются, разговаривают, курят в отдалении.

14:17. Первый человек – мужчина в костюме, только что вышедший из здания, – спотыкается, хватается за сердце. Садится на бордюр. Его лицо на экране было слишком мелким, чтобы разглядеть детали, но поза говорила о дезориентации.

14:18. Ещё двое. Женщина-учительница роняет папку. Охранник у будки замирает.

14:19. Эффект распространяется, как круги по воде. Люди замирают на ходу, в середине жеста, слова. Нет паники, нет падений (те, что падали в коридорах, были вне поля зрения камеры). Просто… остановка. Затем, через несколько секунд, – возобновление движения. Но другое. Механическое. Циклическое.

Но Реликт смотрел не на них. Его внимание привлекла группа детей, человек восемь, возрастом от десяти до пятнадцати лет. Они только что вышли из здания с рюкзаками, направляясь, вероятно, к автобусам. Когда волна прошла через взрослых, дети остановились, оглядываясь. На их лицах был ужас. Одна девочка, рыжая, пухленькая, заплакала. Мальчик постарше схватил её за руку и потянул обратно к зданию.

И вот тут Реликт увидел его. Мальчика, который не был в группе. Он выскочил из-за угла, видимо, из служебного входа. Лет тринадцати. Худой, в очках, с большим, явно переполненным книгами рюкзаком. Он не бежал к другим детям. Он метнулся через парковку, к дальнему служебному крылу – тому самому, заброшенному. Его движения были паническими, отрывистыми. Он оглянулся только один раз, и даже на плохом качестве видео Реликт увидел на его лице не просто страх, а осознание. Чистое, леденящее понимание того, что происходит. И решимость.

Мальчик скрылся в дверях служебного крыла. Через три минуты эти двери автоматически захлопнулись, и над ними замигал красный аварийный световой сигнал – активация протокола изоляции.

Реликт выключил планшет. Его руки были холодными. Он знал этого мальчика. Это был он сам. Кирилл. Но он не помнил этого. Его воспоминания о том дне начинались с уже запертой комнаты, с голоса «Системы». Что было до этого? Почему он побежал именно туда? Что он понял в тот момент?

Данные не складывались в картину. Они создавали новую загадку. Он был не просто случайной жертвой, запертой автоматикой. Он направлялся в изолятор до полной активации протокола. Как будто знал, что это самое безопасное место. Или… единственно возможное убежище.

Тихо, чтобы не нарушить священную тишину библиотеки, он прошептал:

– Что я видел? Что я знал?

Ответом ему был лишь горький, как чернила и слёзы, привкус воздуха «Ракушки». И далёкий, едва уловимый звук, похожий на детский плач, донёсшийся со стороны двора. Оттуда, где тёмный силуэт «Призрака» уже полностью растворился в ночи.

2028 год. Сентябрь. Ночь после Нулевого Дня. Чаша.

Александр не спал. Спать было нельзя. Сон был роскошью, а он был теперь управляющим обанкротившегося предприятия под названием «Детство».

В Чаше, при тусклом свете аварийных ламп и самодельных свечей, расположились на ночлег около пятиста человек. Младшие, сбившись в кучки под присмотром Насти и нескольких девочек постарше, наконец уснули, изредка всхлипывая во сне. Подростки дежурили у забаррикадированных входов и на лестницах.

Воздух был тяжёлым от страха, пота и отчаяния. Но был в нём и другой элемент – хрупкая, едва зародившаяся воля. Воля к порядку. К системе. К тому, чтобы завтра наступило.

Александр сидел на ступеньках лестницы, лицом к главному входу, и вёл учёт. В потрёпанной тетради, найденной в кабинете администратора, он выводил столбцы: «Имя (кличка)», «Возраст», «Навыки», «Состояние». Имена он записывал настоящие. Клички придут позже, когда имена станут слишком болезненными. Рядом сидел парень, которого все звали Женя, но которому позже присвоят кличку Архив. Он молча наблюдал, его глаза, уже тогда грустные и старые не по годам, запоминали каждую деталь.

– Зачем ты это делаешь? – тихо спросил Женя. – Они же все здесь. Мы видим их.

– Чтобы видеть не лица, а ресурсы, – так же тихо ответил Александр, не отрываясь от тетради. – Лицо может плакать, может бояться. А ресурс – он или есть, или его нет. Вот Настя – ресурс «забота о младших». Её эффективность сегодня – 80%. Завтра, если не выспится, упадёт до 60. Нужно найти ей помощников. Вот Сергей с гитарой – ресурс «отвлечение/поддержка духа». Но сегодня он был в панике, его эффективность была 10%. Завтра, если придет в себя, может вырасти. Нужно дать ему задание, где он почувствует свою пользу. Понимаешь?

Женя смотрел на него с непониманием и ужасом.

– Ты говоришь о них, как о винтиках.

– Винтики сейчас важнее, чем личности, – голос Александра звучал устало, но без колебаний. – Если винтики разлетятся, механизм развалится. А механизм – это мы все. Это тепло, еда, безопасность. Личности подождут. Выживут – будут плакать, вспоминать, тосковать. Не выживут – не будет и личностей.

Он говорил жёстко, но это была не жестокость. Это был щит, который он выковал из собственного страха, чтобы защитить остальных. Женя промолчал, достал из кармана маленькую потрёпанную фотографию – семейный снимок, где он был лет десяти, а рядом улыбались родители. Он погладил её пальцем, потом спрятал обратно, как будто совершив некий ритуал.

– Я буду запоминать, – сказал он вдруг. – Не ресурсы. Людей. Как их звали. Кто что любил. О чём мечтал. Чтобы… чтобы если мы всё-таки… чтобы не забыть совсем.

Александр посмотрел на него. Впервые за этот бесконечный день в его каменных глазах мелькнуло что-то вроде уважения.

– Хорошо, – кивнул он. – Ты будешь нашей памятью. Это тоже ресурс. Важный.

В эту ночь родились не только Скала и Архив. В другом углу Чаши, закутавшись в один плед, сидели двое. Девочка с книгой (будущая Шепот) и мальчик, который беспрестанно ёрзал и что-то бормотал себе под нос (будущий Звонок, тогда ещё просто Жора). Он не мог усидеть на месте, его трясло.

– Перестань, – тихо сказала девочка. – Ты всех нервируешь.

– А ты не слышишь? – прошептал он в ответ, его глаза бегали по теням на стенах.

– Что?

– Они… они не просто застыли. Они… гудят. Как трансформаторная будка. На разных частотах. И ещё… ещё кто-то плачет. Там, наверху. И смеётся. Одновременно. Это неправильно. Всё неправильно.

Девочка прислушалась. Она слышала только храп, шёпот дежурных и вой ветра за стёклами.

– Тебе показалось. Ты в шоке.

– Нет, – он схватил её за руку, и его пальцы были ледяными. – Я чувствую. Здесь стало… Это как плёнка. И за ней что-то есть. Что-то большое. И оно смотрит на нас.

Его голос дрожал, но в нём была не только истерика. Была уверенность. Девочка посмотрела на него, и в её собственном, наблюдательном уме щёлкнул какой-то переключатель. Она не чувствовала того же, но она поверила, что он чувствует. И это было страшнее.

– Молчи, – строго сказала она. – Никому не говори. Они и так на грани. Если ты начнёшь такое говорить… они сломаются. Или сломают тебя. Молчи и слушай. Запоминай, что чувствуешь. Но про себя.

Он кивнул, сглотнув комок в горле. Его суматошность на секунду улеглась, сменившись странной, сосредоточенной серьёзностью. Он стал первым, кто ощутил «Намёк». Не как магический дар, а как проклятие чувствительности в мире, который сошёл с ула.

А у входа в бывшую учительскую, которую превратили в импровизированный лазарет, стояла Настя. Она смотрела на двоих детей, которые не могли уснуть из-за приступов астмы – ингаляторы закончились. Она гладила их по головам, напевая что-то бессвязное, а в голове у неё крутилась одна мысль, простая и ужасная: «Я должна их всех согреть. Всех накормить. Всех защитить. А если не смогу?»

Этот страх – страх не справиться с грузом чужой жизни – станет фундаментом её силы. И её вечной, тихой грусти.

Александр закончил записи, закрыл тетрадь и поднял голову. Его взгляд скользнул по спящим детям, по бледным лицам дежурных, по замурованному входу, за которым был мир Мэнов. Он чувствовал вес каждого вздоха в этом зале. Это был его груз.

«Протокол второй, – подумал он, глядя на потухший фонтан, в чаше которого кто-то уже разложил припасённые на чёрный день сухари. – Создать структуру. Распределить роли. Выжить не сегодня. Выжить завтра. И послезавтра».

Он не знал, что в эту же ночь, в заброшенном крыле, мальчик по имени Кирилл, слушая монотонный голос ИИ, впервые задал «Системе» вопрос, выходящий за рамки учебной программы:

– «Система», определение: «жертва». Примеры осознанной жертвы в истории человечества. И… её биологическая и социальная целесообразность.

«Система», после паузы, выдала сухую справку о камикадзе, пожарных и капитанах, тонущих вместе с кораблём. Кирилл слушал, его лицо в голубоватом свете экрана было непроницаемым. Он что-то вычислял. Строил гипотезы. Вопрос был не праздным. Он видел, как взрослые застывали. И в последний миг, перед тем как пробежать в изолятор, он поймал взгляд одного из них – учителя физики. И в этом взгляде было не безумие. Было… решение. Преднамеренность. И ужасная, вселенская тоска.

Две линии, прошлая и настоящая, сходились в одной точке: в необходимости понять. Чтобы выжить. Или чтобы принять решение, стоит ли это выживание той цены, которую за него заплатили.

А на «Доске Правды», которая тогда была просто куском фанеры, приколоченным к стене, утром появилась первая, написанная рукой Александра, запись:

«Правило 1: Держись вместе. Одному опасно.

Правило 2: Взрослые (Мэны) – часть окружения. Не трогать, не будить, не мешать.

Правило 3: Ресурсы общие. Воровство карается изгнанием из Чаши.

Правило 4: Лидер – Александр. Сомневаешься – спроси его. Не согласен – докажи. Паника – враг».

Под этими правилами, уже утром, чьей-то другой, неуверенной рукой было выведено:

«А что, если они не часть окружения? Что, если они… молитва?»

Надпись стёрли, не допустив сомнения. Но семя было брошено в почву страха. И оно должно было когда-нибудь прорасти.

Интерлюдия. 2023 год. Октябрь. Кабинет директора «Нью-Терры».

– Он не злонамеренный, понимаете? – голос женщины, матери Кирилла, звучал устало и беспомощно. – Он просто… другой. Он не понимает, почему нельзя поправить учительницу, если она ошибается в формуле. Не понимает, почему дети смеются, когда он говорит, что их игра в мяч неоптимальна с точки зрения механики. Он одинок.