Без десяти восемнадцать

2033 год. Октябрь. Отсек Механиков.

Шестерёнка ввела Реликта в отсек как новый модуль – без церемоний, без представления. Она указала на узкую койку у дальней стены, между стеллажом с радиодеталями и стеной, испещрённой схемами вентиляции.

– Твоё место. Правила: не трогай инструменты без спроса. Не заходи в красные зоны. Вопросы задавай чётко. Ошибешься – исправишь. Механики ценят функцию, – она окинула его оценивающим взглядом, будто сканируя на предмет скрытых неисправностей. – Твоя функция пока не определена. Будешь помогать. Наблюдать. Учиться.

Реликт кивнул, фиксируя данные: *«Отсек 4-В. Коллектив: 11 человек. Средний возраст: 18,1 лет. Доминирующая ценность: эффективность. Иерархия: линейная, основана на компетенции. Лидер: Шестерёнка (статус подтверждён). Риски: возможны испытания на прочность со стороны младших членов группы».*

Его первым испытанием стал завтрак. В общей кухне Механиков пахло металлом, маслом и тушёной крупой. Реликт сел в конце стола, стараясь занять минимальный объём пространства. К нему присоединился Ключ – тот самый, что первым заглянул в пролом.

– Так ты – Реликт, – протянул Ключ, разглядывая его, как диковинный механизм. – Пять лет в коробке. И что, только с компьютером общался?

Реликт кивнул. Внутри него шла тихая война. Тринадцатилетний Кирилл, который помнил, как это – дразнить одноклассников, бояться контрольной, смеяться до слёз над глупым видео, – этот мальчик жадно ловил интонации Ключа, пытаясь угадать правила игры. Но его глушил голос восемнадцатилетнего узника, пять лет говорившего только с ИИ: «Социальное взаимодействие. Цель: установление иерархии или получение информации. Требуется стандартный ответ».

– С ИИ-интерфейсом «Система», – уточнил Реликт. – Он предоставлял доступ к образовательным базам данных, контролировал жизнеобеспечение и вел логи.

– И о чём вы говорили?

– О квантовой механике, термодинамике, истории Древнего Рима…, – выдал он стандартный ответ. Но потом, поймав на языке забытое слово, добавил тише. – …и о звёздах. «Система» показывала симуляцию неба.

В его голосе, когда он сказал «о звёздах», прозвучала не информация, а сломанная ностальгия по красоте, которую нельзя объяснить формулой.

Ключ фыркнул:

– А о людях? О том, как драться, или как понять, нравишься ли ты девчонке?

– Эти темы не входили в учебную программу.

– Понятно, – Ключ отломил кусок хлеба. – Значит, ты как новый процессор без драйверов. Тебе тут всё придётся загружать с нуля.

Реликт записал в уме: «Метафора „процессор/драйверы“ указывает на попытку субъекта Ключ адаптировать новую информацию к знакомой ему понятийной схеме. Вероятно, это форма социального тестирования».

– Какой драйвер требуется в первую очередь? – спросил он серьёзно.

Ключ засмеялся, но смех был беззлобным.

– Начни с самого простого: не называй людей «субъектами». У нас тут имена. Вернее, клички. Я – Ключ. Вон тот, с паяльником, – Болт. Девушка, что разбирает двигатель, – Гайка. Понял?

– Понял. Идентификаторы, основанные на профессиональной принадлежности или внешних признаках. Эффективно для быстрой категоризации.

Ключ покачал головой:

– Да забудь ты свою эффективность. Просто запомни.

Первый рабочий день начался с поломки водяного насоса в котельной. Шестерёнка привела Реликта на место, где несколько Механиков уже копошились вокруг разобранного агрегата.

– Давление падает, – сказала Шестерёнка. – Подшипник стёрся, но запасных нет. Нужно или найти аналог, или переделать вал.

Механики спорили, сверялись с чертежами, найденными в старых архивах. Реликт стоял в стороне, наблюдая. Его глаза скользили по деталям, по схемам на стенах, по лицам людей. Он видел не только механизм, но и динамику группы. «Субъект «Болт» говорит громче и чаще перебивает. Субъект «Гайка» делает паузы перед ответом. Вероятность конфликта: низкая. Доминирование в дискуссии: Болт».

– Можно вопрос? – тихо сказал Реликт.

Все обернулись.

– Говори, – разрешила Шестерёнка.

– Почему вы ищете аналоги подшипника в имеющихся запасах, вместо того чтобы рассчитать возможность изготовления нового из имеющихся материалов? У вас есть токарный станок. Есть сталь марки Ст3 в кладовой на третьем уровне. Её прочности достаточно для вала при условии термообработки. Расчетная нагрузка не превышает…

Он замолчал, увидев их лица. Не враждебность – изумление.

– Откуда ты знаешь про сталь на третьем уровне? – спросила Гайка. – Туда месяц назад только пробрались.

– Я изучил схемы школы, хранящиеся в памяти «Системы», – начал он, но запнулся. Вывалить всю правду? Раскрыть свою слабость, свою зависимость от голоса в компьютере? Нет. Это его личная территория, его якорь. – Я… хорошо запоминаю. Со старой карты. Я сопоставил их с текущей картой Улья, которую видел на «Доске Правды». – Он сказал это, опустив глаза. Это была его первая в новой жизни осознанная полуправда, сказанная не из логики, а из инстинкта – защитить своё единственное тайное преимущество.

Шестерёнка прищурилась.

– Ты можешь нарисовать схему?

– Могу, – Реликт взял кусок мела и на свободном участке стены начал выводить чёткие линии: контуры подвалов, переходы, отметки с указанием материалов. Механики столпились вокруг, шепчась.

– Так вот где старый склад! – пробормотал Болт. – Мы думали, там обрушение.

– Обрушение было частичным, – сказал Реликт, не отрываясь от рисунка. – Но доступ возможен через вентиляционную шахту с восточной стороны. Её сечение достаточно для человека.

Шестерёнка молча смотрела на схему, потом на Реликта.

– Хорошо. Болт, Гайка – проверяйте. Реликт, ты идёшь с ними. Покажешь.

Это была первая миссия. Первое доверие.

Путь в старый склад лежал через «Недра» – подвальный лабиринт, где гудели трубы и шаги отдавались эхом. Реликт шёл впереди, освещая путь фонарём. Его движения были точны, маршрут – выверен. Болт и Гайка шли сзади, перебрасываясь краткими репликами.

– Он как навигатор. Ни разу не усомнился.

– Жутковато. Словно он здесь уже был.

Реликт слышал, но не реагировал. Он был сосредоточен на другом – на ощущениях. Здесь, в глубине, «Намёк» был силён. Воздух вибрировал не только от машин – в нём плыли обрывки чего-то иного: смутные образы, вспышки воспоминаний, не его собственных. Он видел, как тени на стенах иногда складывались в очертания людей в спецовках, слышал отдалённый гул голосов, говорящих о давлении, о температуре, о сменах, которые никогда не закончатся.

– Ты в порядке? – спросила Гайка, заметив, как он на секунду замер.

– Здесь присутствуют аномальные сенсорные сигналы, – сказал Реликт. – Вы их не воспринимаете?

Болт и Гайка переглянулись.

– Намёк. – коротко сказал Болт. – Намёк. Чувствуешь? Он здесь сильный. У кого дар – те видят чётче, но и обычные иногда ловят краем глаза. Ты… видишь что-то конкретное?

– У меня нет данных о наличии «дара». Я лишь констатирую отклонения от фоновых сенсорных параметров.

Гайка покачала головой:

– Ладно, неважно. Показывай дальше.

Они нашли шахту. Она была узкой, тёмной, но, как и предсказывал Реликт, проходимой. Болт полез первым, потом помог Гайке. Реликт поднялся последним, его угловатые движения мешали, но холодная логика побеждала: он рассчитал каждую точку опоры.

Склад оказался капсулой времени. Здесь, под слоем пыли, лежали ящики с инструментами, катушки провода, банки с краской, и – в дальнем углу – несколько запаянных металлических коробок с надписью «Запчасти. Подшипники».

– Нашёл! – крикнул Болт.

Гайка улыбнулась, впервые глядя на Реликта не как на странность, а как на удачу.

– Работает. Спасибо.

Они взяли коробки и двинулись обратно. По дороге Болт спросил:

– А что ещё ты помнишь из «до»?

Реликт задумался.

– Я помню расписание. Звонки на уроки. Запах мела. Голос учителя физики. И… – он запнулся, поймав внезапный, яркий образ. – И окно в моей комнате в изоляторе. Оно было забрано решёткой. Но через него иногда садилась птица. Воробей. Я рассчитал периодичность её прилёта с точностью до минуты.

Он сказал это без эмоций, как констатацию факта. Но в его голосе была какая-то новая нота. Почти человеческая.

Гайка посмотрела на него внимательно.

– А ты давал ему имя?

– Нет. Это было бы иррационально.

– А мы вот иррациональные. У меня в общежитии живёт кошка. Зову её Вилка.

Реликт промолчал, обрабатывая информацию. «Присвоение имени нечеловеческому существу – механизм эмоциональной проекции. Повышает чувство контроля над средой. В условиях стресса – адаптивная стратегия». Но где-то в глубине, за барьером логики, шевельнулось смутное понимание: он тоже теперь был «Реликт». И, возможно, это имя значило для других что-то большее, чем идентификатор.

Вечером, после успешного ремонта насоса, Шестерёнка допустила Реликта к работе с журналом учёта ресурсов. Он сидел за столом, внося данные в таблицу, когда в отсек влетел Звонок. Механики застонали, но без злобы.

Он влетел как вихрь, но, оказавшись внутри, будто выключил часть своего двигателя. При свете лампы Реликт разглядел его лучше: острый, веснушчатый нос, тонкие, подвижные губы, которые сейчас растянулись в улыбке, но не достигавшей глаз. А глаза… ярко-зелёные, с теми самыми жёлтыми искорками, сейчас прищурились, изучая Реликта с расчётливым, почти хищным интересом.

Его визит не был случайным. Звонок искал слабые места в системе Улья – социальные, логические, магические. Реликт, со своей чужеродной логикой, был идеальным «стресс-тестом». И если этот тест покажет трещины… значит, Звонок был прав в своих подозрениях. Его дурашливость была прикрытием для полевого исследования, а Реликт – новым и многообещающим образцом.

– Опять ты, Звонок! Опять весь в пыли!

– Принёс вам сокровище! – Звонок вытащил из кармана странный предмет – кусок стекла с припаянными к нему проводами. – Нашёл у старых радиолюбителей. Может, пригодится?

Шестерёнка вздохнула:

– Оставь на столе. И не трогай ничего.

Звонок положил предмет, но его глаза уже бегали по комнате, пока не остановились на Реликте. Он подошёл, присел на корточки рядом, так близко, что Реликт инстинктивно отклонился.

– Ты – новая шестерёнка, – сказал Звонок, подмигнув. – Я видел, как ты смотрел на меня из медпункта. Интересно, да? Что это за дурацкий танец?

Реликт кивнул.

– Да. Я классифицировал ваше поведение как «тестовый сигнал». Вы проверяли мою реакцию.

– Умно! – Звонок засмеялся. – А можешь угадать, зачем?

– Для определения степени угрозы. Или для установления контакта в невербальной, безопасной форме.

– Или просто потому что скучно! – Звонок вскочил. – Знаешь, что я чувствую, когда смотрю на тебя?

– Нет.

– Напряжение. Ты как туго натянутая струна. Звенишь на частоте, которую никто не слышит. Но я слышу. – Он наклонился, и на секунду его лицо стало серьёзным, почти взрослым. – Будь осторожен. Струны иногда лопаются. – Кстати, насчёт твоего склада… отличная находка, – сказал Звонок на пороге. – Прямо как в старых учебниках: «ищи, где не искал». Интересно, что ещё можно найти, если знать, где и как искать.

И с этим он исчез.

Реликт остался один. Фраза «где и как искать» прозвучала не как болтовня. Это был намеренный сигнал. Бросок удочки. Звонок не просто наблюдал. Он вёл свою игру и, кажется, предлагал Реликту в ней участвовать. Впервые за пять лет одиночества Реликт почувствовал не тоску по людям, а острый, интеллектуальный вызов, исходящий от другого человека. Это было страшнее и интереснее любой задачи от «Системы».

Позже, лёжа на своей койке, Реликт обрабатывал данные дня. Успех с насосом повысил его статус среди Механиков. Контакт со Звонком добавил новую переменную. Нянька заходила днём, принесла тёплый свитер – «чтобы не мёрз». Это был акт заботы, не обусловленный практической пользой. Он не мог объяснить его логически, но физическое тепло свитера было осязаемо.

Он достал флешку, спрятанную под матрасом. На экране старого планшета, который дала ему Шестерёнка, он открыл файлы. Среди них был журнал изоляции. Последняя запись гласила:

Дата: 15.09.2028. 14:23.

Событие: Активация протокола «Омега».

Причина: Обнаружение биологической угрозы уровня 4.

Изоляция камеры: полная.

Цель: Сохранение незаражённого образца.

Примечание: Образец К-7 (Кирилл) находится в состоянии эмоционального стресса. Седация не применяется. Обучение продолжится.

«Незаражённого образца». Значит, система считала, что угроза – биологическая. Но что это была за угроза? И почему она поразила только взрослых? И почему дети остались «незаражёнными»?

Он посмотрел на схему Улья, нарисованную на стене напротив. Этот мир был построен на тайне. На сознательном незнании. И он, Реликт, был теперь частью этого мира. Но его разум, воспитанный на принципах тотальной ясности, не мог примириться с незнанием. Это был зуд, который нельзя было почесать.

Он закрыл глаза. В ушах стоял гул «Недр», смешанный со смехом Звонка, с тихим голосом Няньки, со спором Механиков. Это был хаос. Шум. Но в этом шуме начинала проступать структура. Социальная, эмоциональная, иррациональная. И он, против своей воли, начинал её изучать. Не как учёный – как участник.

Он выключил планшет. В тишине отсека доносилось тяжёлое дыхание спящих Механиков. Он был среди них. Но снова – один. С тайной. И теперь, похоже, не единственный, кто её ищет.

Глава 4. Без десяти восемнадцать.

15 сентября 2028 года. 14:17.

«Нью-Терра». Кабинет дежурного администратора.

Александру было без десяти дней восемнадцать. Он стоял у окна в кабинете дежурного администратора – том самом, где позже будет жить Скала – и смотрел, как на парковке «Нью-Терры» застывал мир.

Сначала это было похоже на шутку. Уборщица Мария Ивановна, которая всегда ворчала на разбросанные фантики, замерла с мокрой тряпкой в руке, её лицо стало гладким, как у восковой куклы. Тряпка упала на асфальт с тихим шлёпком, но она не наклонилась, не подобрала. Просто стояла, уставившись в пространство перед собой, губы шевелились, повторяя что-то беззвучное. Александр прижался лбом к прохладному стеклу. Что с ней?

Потом учитель физики, Дмитрий Сергеевич, шёл от корпуса с папкой под мышкой, степенный, уверенный, в своих вечных очках в тонкой оправе. Он сделал три шага по дорожке, замедлился, остановился. Папка соскользнула, бумаги рассыпались веером. Дмитрий Сергеевич медленно, как в замедленной съёмке, опустился на бордюр, уселся, положил руки на колени и уставился в асфальт. Прямо в лужу от вчерашнего дождя. Не моргнул.

Из радиоприёмника на столе администратора хрипел голос диктора, перебиваемый помехами: «…повторяем, экстренное сообщение. Зафиксирована вспышка аномального психофизиологического состояния, условно обозначенного как TORP-28. Симптомы: резкая утрата эмоционального… когнитивного… рекомендуется не покидать…» Голос оборвался на полуслове, сменившись ровным, монотонным гулом, а затем и вовсе стих. Тишина в кабинете стала вдруг оглушительной.

Александр отшатнулся от окна. Сердце забилось где-то в горле, сухо и гулко. Он обернулся к двери, ведущей в холл. За ней – тишина. Не та, благодушная, послеобеденная тишина школы-пансиона, а тяжёлая, звенящая, как перед грозой. Потом её разорвал первый крик. Детский, высокий, пронзительный – из столовой. Потом ещё один, сдвоенный, из коридора на втором этаже. Голоса не звали на помощь. Они выли от ужаса, чистого и первобытного.

Взрослые.

Мысль ударила, холодная и ясная. Он бросился обратно к окну. На парковке теперь стояли, сидели или медленно бродили по крошечным кругам ещё несколько фигур. Охранник дядя Серёжа возле будки делал шаг вперёд, шаг назад, снова вперёд, его рука тянулась к пустому пространству на поясе, где обычно висела рация. Повариха тётя Люда из столовой медленно шла от своего старенького «Жигулёнка» к служебному входу, неся перед собой на вытянутых руках сумочку, будто поднос. Её лицо было пустым.

Но прежде чем он успел это осознать, из-за двери кабинета донёсся не только детский плач. На секунду в общем гуле отчётливо различился взрослый, срывающийся на крик мужской голос – возможно, учителя из соседнего кабинета: «Что со мной? Я не могу…» – голос оборвался, словно его перерезали. И сразу же следом – глухой, мягкий звук падающего тела. Потом – ещё один приглушённый стук, уже из дальнего конца коридора. И ещё. Эти звуки сливались в жуткую симфонию падения. Не крики боли, а короткие выдохи, обрываемые внезапной, абсолютной тишиной. Звуки того, как целый мир взрослых, с их расписаниями, приказами и опекой, рухнул на пол. И смолк.

Мэны.

Слово пришло само, откуда-то из глубины мозга, уже классифицирующего угрозу. Не люди. Манекены. Все они двигались. Но это не было движением живых людей… Это было функционирование. Автоматизм, лишённый цели. Манекены на расшатанных шарнирах.

Позже он узнает, что те, кто упал в коридорах, были по-тихому оттащены в ближайшие классы и оставлены там, чтобы не травмировать младших. Но в тот момент он думал лишь о живых.

Александр сглотнул комок, застрявший в горле. Ему было почти восемнадцать. Он был почти взрослым. Старшим в пансионе. Дежурным старостой на этой неделе. В кармане лежал ключ от кабинета и список поручений от воспитателя Анны Петровны, которая сейчас… где она? В учительской? Или тоже на парковке, застывшая, с гладким лицом?

«Почти» в эту секунду весило целую жизнь. Весь груз оставшихся лет, который теперь обрушился на его плечи. В ушах звенело. Крики за дверью стали чаще, переходя в общий гул паники. Кто-то бежал по лестнице. Послышался звук бьющегося стекла.

Инстинкт кричал одно: дверь. Дверь – это граница. Стена. Защита.

Он сделал шаг от окна. Потом другой. Ноги были ватными, но слушались. Не чтобы бежать. Чтобы закрыть её. Он подошёл к тяжёлой деревянной двери, ведущей в главный холл – ту самую Чашу, – и толкнул её. Она не была на замке. Из-за неё уже доносился нарастающий шум: плач, вопли, топот. Он высунул голову.

Холл был полон детей. Младшие, из начальной школы, метались, кто-то ревел, прижавшись к стенам. Несколько подростков постарше пытались их успокоить, но сами глаза у них были круглыми от животного страха. В проёме арки, ведущей в столовую, стояла девчонка лет четырнадцати – Лиза, кажется, из восьмого – и беззвучно открывала рот, указывая пальцем внутрь. Там, в столовой, за раздачей, продолжали двигаться тени в белых халатах. Механически раскладывали что-то по тарелкам. Ничего не замечая.

– Анна Петровна! – закричал кто-то. – Где Анна Петровна?!

Александр втянул голову обратно и захлопнул дверь. Звук захлопнувшейся тяжёлой створки на секунду заглушил хаос. Его пальцы нашли холодный металл ключа. Дрожали. Вставить в скважину получилось со второго раза. Повернуть – с третьего. Глухой щелчок замка прозвучал как выстрел.

Он запер дверь. Отгородился. От той стороны, где всё стало чужим.

Это был первый протокол. Самостоятельный. Никем не утверждённый. Никакой «Системы», только инстинкт скалы, которая должна выдержать первый удар, даже не зная, откуда он прилетит и сколько их будет.

Он прислонился лбом к прохладному дереву двери, пытаясь перевести дыхание. За спиной, в кабинете, тикали часы. На столе лежали журналы, ручка, рация, которая теперь молчала. В окне отражалось его собственное бледное лицо с слишком широко открытыми глазами.

Дети – по эту сторону, – пронеслось в голове. – Те, кто уже в здании. В столовой, в классах, в спальнях. Остальных… остальных не достать. Всё.

Но это была ложь. Он сразу это понял. Не «всё». Только начало. Начало того, что будет длиться. Начало ночи, которая пришла посреди дня.

Он оттолкнулся от двери, подошёл к столу, взял рацию. Нажал кнопку вызова.

– Дежурный учитель, приём. Анна Петровна, приём.

Тишина. Только шипение пустого эфира.

– Охрана, пост первый, приём. Дядя Серёжа, приём.

Ничего.

Он бросил рацию на стол, она отскочила и упала на пол. Звук падения был жалким и ничтожным.

Из-за двери доносились приглушённые крики. Кто-то бил в дерево кулаком.

– Открой! Там повар… он как зомби! Открой!

Александр зажмурился. Его мозг, перегруженный адреналином, начал нащупывать первые контуры плана. Ресурсы. Безопасность. Контроль.

Он подошёл к окну снова. На парковке теперь было больше Мэнов. Они не собирались вместе, не общались. Каждый был в своём крошечном, бессмысленном цикле. Уборщица всё так же стояла. Охранник шагал туда-сюда. Подъехала ещё одна машина, из неё вышел мужчина в костюме, сделал несколько шагов и застыл, уронив портфель. Мир за стеклом превращался в живую диораму безумия.

А в здании были дети. Сотни детей. От малышей из детсадовского корпуса до таких, как он, почти взрослых. Все в панике. Все без защиты.

Его взгляд упал на ключи, висевшие на стене за столом. Ключи от классов, от спортзала, от складов, от того самого заброшенного крыла, которое считалось аварийным и было заперто наглухо. Его память, цепкая и логичная, вытащила цифры: по спискам, в основной школе и детском саду на территории должно быть около тысячи человек детей и персонала. Персонал теперь… не в счёт.

Он взял ключи. Металл был холодным и тяжёлым. Весом ответственности, которую ему не дарили, не вручали. Она просто упала на него, как бетонная плита.

Внезапно свет в кабинете мигнул и погас. На секунду. Потом зажёгся снова, но уже тусклее. Генератор. Автоматика должна была переключиться на резервное питание. Значит, где-то там, в городе, уже всё остановилось. Или скоро остановится.

Он подошёл к двери, прислушался. Крики стали тише, но не от того, что паника улеглась. От бессилия. От усталости. От понимания, что кричать некому.

Александр повернул ключ в замке и открыл дверь.

Холл предстал перед ним в новом свете. Не в прямом – свет здесь тоже был аварийным, тусклым, – а в смысловом. Он увидел не просто сборище испуганных детей. Он увидел ресурсы и угрозы. Увидел будущие проблемы.

К стене возле фонтана прижались трое малышей лет шести-семи, обнявшись, тихо всхлипывая. Рядом с ними стояла девочка постарше, лет тринадцати, с твёрдым, бледным лицом, – та самая, что потом станет Нянькой, – и гладила одного из них по голове, что-то шепча. Её глаза встретились с Александром. В них не было паники. Была усталость. И вопрос.

У лестницы собралась кучка подростков. Парень с гитарой за спиной – будущий Пачка – что-то горячо доказывал, размахивая руками. Рядом стояла худенькая девочка с огромной книгой в руках – будущая Шепот – и молча наблюдала. Другие кричали, что нужно бежать, звонить, что-то делать.

А в центре зала, на холодном мраморе пола, сидел мальчишка лет десяти и просто смотрел в потолок, не плача, не двигаясь. Шок.

Александр сделал шаг вперёд. Все взгляды, как намагниченные, прилипли к нему. Он был старшим. Он вышел из кабинета администрации. Он что-то должен был сказать.

Голос не подвёл. Он прозвучал тише, чем он хотел, но твёрдо, без дрожи.

– Всем тихо.

Не все услышали. Гитарный парень продолжал жестикулировать. Александр поднял руку. Резко. Жест был непривычным, почти чужим, но сработал. Шум стих, превратившись в подавленное бормотание.

– Взрослые… вышли из строя, – сказал Александр, подбирая слова, которые не были бы прямой ложью, но и не углублялись в ужас. – Что-то случилось. Пока неясно что. Электричество работает, но могут быть перебои.

– А родители? – сорвался тонкий голосок из толпы.

– Связь не работает. Пока. – Александр избежал прямого ответа. – Сейчас главное – порядок. Паника никому не поможет.

– А что нам делать? – спросил парень с гитарой. В его голосе был вызов, но и надежда. Надежда, что кто-то знает.

Александр окинул взглядом зал. Его мозг работал с холодной, отстранённой скоростью.

– Первое: всех младше десяти лет – в актовый зал. Там мягкие кресла, нет окон на улицу. С ними должны остаться те, кто постарше и может успокоить. – Его взгляд снова встретился с девочкой, которая утешала малышей. Она кивнула почти незаметно. – Второе: нужно проверить столовую и кухню. Еду, воду. Третье: собрать всех, кто находится в здании, здесь, в холле. Никто не остаётся один. Понятно?

Люди кивали. Ужас в их глазах немного отступил, уступая место подобию цели. Им дали задание. Значит, есть кто-то, кто руководит. Значит, есть шанс.

– Как тебя звать? – вдруг спросил Александр девочку с малышами.

– Настя, – ответила она тихо.

– Настя, ты отвечаешь за младших. Собери помощников. Иди в актовый зал, проверь, всё ли в порядке. Запомни главное правило: если видишь взрослых – не подходи, не трогай, не пытайся разбудить. Они… не отвечают. Просто уходи. Поняла?

Она кивнула, её глаза стали ещё серьёзнее.

– Ты, – Александр указал на парня с гитарой. – Как звать?