Подружка сестры. Спорим, ты моя, стерва?

Я закрыла глаза.

Я физически не хотела ехать с ним. Пять часов в одной машине. С человеком, который за три года доводил меня до бешенства сотни раз.

— Хорошо, — сказала я. — Я поеду.

— Ты чудо! Я тебя обожаю! Я скажу Дэну, чтобы он позвонил тебе, когда будет рядом!

Она отключилась. Я осталась сидеть на полу.

Гремлин сидела на подоконнике и смотрела на меня.

– Не смотри на меня, и так тошно… – простонала я, умоляя кошачьего боженьку сделать мою питомицу чуточку снисходительней к человеческим слабостям.

Гремлин открыла один глаз. Посмотрела на меня. Как будто сказала: “Не беси меня!”.

Телефон зазвонил через десять минут. Незнакомый номер.

— Стерва, — голос наглый, знакомый до тошноты. — Выходи. Я у твоего подъезда.

Я замерла. Одна часть меня хотела сказать немного “ласковых” с общим значением: “Я передумала”. Но не стала. На что только не пойдешь ради любви к подруге.

Вышла из дома, а Гремлин смотрела мне вслед, как будто говорила: “Ну и дура!”

Он стоял у черного внедорожника. Руки в карманах джинс, черная футболка. Рубашка поверх — расстегнутая. И загар. Кубок, наверное, ему вручили где-то на Мальдивах. Или он просто всегда так выглядит.

Он стал еще шире в плечах, еще выше. И еще горячее.

О, как я ненавидела это.

— Привет, Морозова, — сказал он. — Садись. Или ты хочешь сесть за руль, чтобы все контролировать?

– Привет, Черников. Заткнись.

Я открыла дверь, села, пристегнулась и посмотрела в окно.

Он сел за руль, завел мотор и посмотрел на меня с ухмылкой.

— Так, обсудим правила, — сказала я.

— Что?

— Правила поездки.

– Ты серьезно? – засмеялся он, но встретив мое серьезное выражение лица, сразу стих. – Бля-а-а…

– Первое: не бесить меня, – и зыркнула на него многозначительно показывая на всего его. – Второе: не трогать меня. Третье: не смотреть на меня так, как будто хочешь меня трахнуть. Четвертое: не говорить пошлостей. Пятое: не включать свою ущербную музыку. Шестое: не комментировать мою работу. Седьмое: не…

— Восьмое: не дышать? — он поднял бровь.

— Было бы шикарно.

Он засмеялся искренне, глубоко, как будто я сказала что-то гениальное.

— Хорошо, боярыня Морозова, — сказал он. — Будь по-твоему.

И улыбнулся нагло и широко. Так, что у меня мгновенно возникло желание свалить на хер из машины.

Я отвернулась и глубоко задышала. Не хотела на него смотреть. Правда не хотела. Но машина — это маленькое пространство. И он — в этом пространстве. Слишком близко.

Что там смотреть-то, ну подумаешь: руки на руле. Крепкие, с длинными пальцами (о пальцах у меня есть теория, подпитанная опытом: если пальцы большие и красивые, то и член – тоже) и вены эти ебучие на предплечьях. А профиль, челюсть, шея!

Ну зачем ему это все? Он был красив и горяч. Так, как бывают горячими мужчины, которые знают это и прекрасно этим пользуются.

И я понимала, почему он популярен и почему женщины его обожают и почему он на обложках, а весь стадион скандирует его имя.

Он был таким. И я ненавидела это до боли в крепко стиснутых зубах.

Чтобы не заглядываться, я достала телефон и начала звонить клиентам, партнерам и всем, кому могла. Просто чтобы не смотреть на него.

— Морозова, — сказал он в перерыве между звонков. — Ты вообще живешь?

— Что?

— Ты два часа говоришь по телефону. Ни минуты тишины.

— У меня работа.

— У тебя зависимость.

— Заткнись.

Он засмеялся, а я отвернулась и продолжила звонить.

Через два часа мы остановились у кафе. Я даже не заметила, как мы свернули.

Он открыл дверь.

— Выходи. Я есть хочу.

— Я подожду в машине.

— Ты прикалываешься, стерва?

Я посмотрела на него с серьезным видом.

– Я что ребенок или собака, которых нельзя оставить одних?

— Я не оставлю. Тебя. В машине. Я, может, и козел, но не полный мудак. Пойдем. Угощу тебя чем-то сладким. Говорят, от сахара люди добреют.

— Козел.

— Пошли, выпьем кофее-е-е, – под конец он проблеял, пародируя несчастное животное.

Я вышла. Не потому, что хотела. Потому что он был прав. Сидеть в машине — глупо. И потому что я хотела кофе.

Кафе было маленькое, придорожное, но с панорамными окнами. Пахло выпечкой и кофе. Мы сели у окна. Он заказал все. Буквально все: бургеры, картошку, салат, суп.

— На гельминтов давно проверялся? — спросила я.

— Я два дня не ел. В самолете кормили какой-то дрянью. Я не мог.

— Ты летел чартером, чего ты хотел.

— О, а ты в курсе? Это мило.

Я закатила глаза. Он начал есть быстро, жадно, как будто не ел месяц. Я смотрела на него и понимала: я бы уже умерла на хрен. От такого количества еды. А он доел и облизнулся.

— Пойду еще чего-нибудь возьму. Ты будешь пончик?

— Ты нормальный? Ты только что сожрал миллион калорий.

— И что? Я их сожгу, поверь.

– Даже знать не хочу как именно.

Он встал и, блин, реально пошел за пончиком. Я закатила глаза. Снова.

— Пока ты ешь, мы теряем время, — сказала я, когда он вернулся. — Приедем, будет уже темно.

— Ну простите, что я отнял у вас полчаса светового дня, — он ухмыльнулся. — Ваше высочество.

Я не ответила, просто пила кофе без сахара, черный, как всегда.

Он сел напротив с пончиком. И — я заметила — заказал такой же кофе: черный, без сахара.

Подумаешь. Это ничего не значит.

Я отвернулась, глядя в окно, на дорогу, машины и людей. А он смотрел на меня. Я чувствовала это кожей, затылком. Как он смотрит, не нахально и не с ухмылкой, а серьезно, как будто изучает или пытается понять.

Я повернулась. И — здравствуйте! Нахальная маска вернулась: ухмылка, бровь, полуулыбка.

— Что? — спросил он.

— Ты только что смотрел на меня нормально.

— Я?

— Да. Ты. Без этой твоей дурацкой ухмылки. Что, нельзя так всегда?

— Как?

— Как будто… как будто думал о чем-то.

— Я думал о пончике.

— Козел.

— Будешь еще кофее-е-е? Или поедем?

Мы вышли из кафе, ругаясь. Я — на эмоциях — пошла переходить дорогу к машине и не заметила мотоцикл.

Он появился из ниоткуда: черный, быстрый. Я услышала рев мотора, увидела свет фар и замерла на середине дороги, как дура.

И тогда меня резко дернули за талию назад. Так, что я влетела в чье-то тело. Твердое, горячее и пахнущее чем-то мужским.

Мотоцикл пронесся мимо, в сантиметрах от меня. Я слышала, как водитель что-то крикнул, я не разобрала.

Я стояла, прижатая к Дэну: его рука на моей талии, другая — на моем плече. Он держал меня крепко, как будто я была чем-то ценным, важным.

Я подняла голову. Он смотрел на меня, без ухмылки и маски, просто смотрел в глаза. Его зрачки расширились, темные, почти черные. Как будто он только что всерьез испугался.

За меня? Или за себя?

И от него, черт возьми, веяло чем-то... Какой-то необъяснимой маскулинностью, силой и теплом. Я чувствовала его дыхание на своем лице, его сердце, под футболкой. Бум-бум-бум – быстро и громко.

Мы стояли так. Секунду. Две. Три. Пять.

Все вокруг, как в кино эффектах: дорога, кафе, машина – все исчезло. Был только он и я. И его рука на моей талии.

А потом я пришла в себя.

Я оттолкнула его и отошла на шаг, поправила волосы.

— Я не попадусь, — сказала я тихо. — Я не попадусь на его чертово притяжение. Я не попадусь.

— Что? — он смотрел на меня, удивленно.

— Ничего.

— Ты что-то сказала.

— Я сказала, что ты меня чуть не убил.

— По факту, я тебя спас.

— Все равно.

Он смотрел на меня долго, а потом улыбнулся нахально, как всегда.

— Могла бы просто сказать “спасибо”. Это не слабость.

— Спасибо.

— Не за что, стерва.

Я развернулась. Пошла к машине. Села. Пристегнулась. Посмотрела в окно.

Я не попадусь. Я не попадусь. Я не попадусь.

Но сердце все еще колотилось и я все еще чувствовала его руку на своей талии.

Чёрт.

От автора: у романа есть крутой буктрейлер на моей страничке в нельзяграмме: tessarey_writer

5

От лица Дэна. За три месяца до спора.

Я не хотел ехать на этот день рождения. Пять часов в экономе, и еще несколько – за рулем. Жесть!

Арендовал тачку, которая пахла чем-то приторным. Свою я продал, заказал новую и до сих пор жду растаможки. Надеялся, что она придет к моему возвращению. Но нет. Мне не могло так повезти.

И Морозова — на соседнем сиденье как вишенка на этом дерьмовом торте. Два часа говорила по телефону, чтобы абстрагироваться от меня и бесила болтовней о статистиках, бюджетах и ребрендингах. Скука смертная. Я чуть не уснул.

Но я терпел все это только ради сестренки. Потому что она попросила вести себя по-человечески. И я честно пытался.

Ну, и еще потому что я хотел увидеть эту стерву. Давно хотел. Пора это признать.

Мы приехали, когда стемнело. Загородный дом, который снял Алиев для моей сестры, поразил даже меня – видавшего многое. Огромный, светящийся, полный людей.

Я припарковался, заглушил мотор и выдохнул. Неужели, я на долбанном финише? Вышел из тачки, в голове промелькнула мысль открыть дверь стерве, но она сама вышла. Ни шанса побыть хоть секунду джентльменом. Ну, что за упрямая?

Морозова посмотрела на дом и улыбнулась, потом на меня – цокнула.

— Спасибо, что подвез, — сказала она ровно.

— Не за что, стерва.

Она закатила глаза и пошла к дому. Я — за ней. Смотрел на ее спину и на то, как она идет. Ладно, признаюсь, пялился на ее задницу. Хороша. Черт бы ее побрал.

Диана встретила нас на пороге.

Она была... другая. Я не сразу понял, что изменилось. Потом дошло: живот. Маленький, но видимый. Беременная сестра – к этому еще нужно привыкнуть.

Они с Морозовой обнялись, поцеловались и стерва поспешила в дом. По своим стервовским делам, или еще зачем-то, я не знаю. Плевать.

— Дэн! — Диана бросилась ко мне и крепко обняла. — Как я рада, что ты приехал! Поздравляю! Я так горжусь тобой! Лучший игрок года! Кубок! Я знала! Я всегда знала!

— Спасибо, сестренка.

— Ты вообще понимаешь, что ты сделал? Ты — лучший в стране, в лиге. Это супер круто!

Я искренне улыбнулся, потому что это было правдой. Да, я достиг вершины: кубок, звание и все, о чем мечтал, к чему шел.

А потом посмотрел на ее живот.

— Можно?

— Что?

— Потрогать.

Она засмеялась, сама взяла мою руку и положила на живот.

Я даже дышать перестал. Держал руку на животе сестры и чувствовал под ладонью — что-то. Вернее, кто-то. Совсем крошечный и живой. И улыбнулся, как идиот.

— Привет, — сказал я тихо. — Я твой дядя Дэн. Буду тебя портить.

Диана засмеялась. Я — тоже. И в этот момент я почувствовал чей-то взгляд. Обернулся и увидел Евгению, секретаршу Дианы.

Симпатичная, насколько я помнил, свободная. Еще и смотрела на меня, мысленно пожирая. Я знал такой взгляд. Привык к таким.

Весь вечер эта девчонка постоянно была рядом. Стоило мне отойти — она появлялась, стоило заговорить с кем-то — она оказывалась рядом и улыбалась или смеялась над моими шутками.

Я не реагировал. Потому что думал о другом. О другой.

Мой долбанный взгляд, как приклеенный, вечно натыкался на Морозову. Находил её повсюду. Хотя дом был немаленький, и затеряться среди толпы было нетрудно. А я находил. Всегда.

Она стояла у окна с бокалом просекко, смотрела в темноту леса вокруг. Она всегда пьет просекко, заметил это давно. Как ей может нравится эта кислая дрянь, бьющая в нос?

А потом к ней подошел какой-то хмырь. Я не знал этого чувака. Наверное, из приближенных Алиева – мужа моей сестренки. Молодой, лощеный тип в костюме и с приклеенной улыбкой к смазливой морде и с татушкой за ухом в виде якоря. Пират гребанный.

Он наклонился к ней и что-то сказал, а стерва улыбнулась в ответ. Ему. Не мне. Она умеет улыбаться?!

Я даже глаза протер, не мог поверить в то, что вижу.

Черт, а ведь я собирался подойти к ней сам. Весь вечер на это решался. Думал: “Сколько можно? Пора прекратить цапаться — хотел предложить перемирие”.

А теперь этот хмырь стоит и улыбается, касается ее руки. И как только он отлучился (а я видел зачем – за очередным бокалом просекко для нее) – я пошел к ней, не думая.

— Морозова, — сказал я. — Пойдем потанцуем.

Она посмотрела на меня. Холодно, как всегда. Только она умеет так смотреть. Настоящий славянский взгляд, который попробуй еще повтори. До мурашек.

Если бы меня с таким взглядом увольняли, я бы три недели плакался мамочке в жилетку. Но я не плакался, я заводился, как подросток, едва не кончая в штаны. Никто не говорил, что я нормальный.

— Танцевать? – она выгнула бровь и окинула меня вот тем самым увольняющим взглядом. – С тобой? С чего вдруг?

— А вот щас обидно стало. Почему бы и нет? Песня хорошая. Настроение игривое.

— Я занята.

— И чем же?

— Разговариваю.

– Сама с собой? Ты стоишь одна.

Я огляделся. Хмырь уже возвращался с двумя бокалами шипучки и довольной физиономией, которую я бы с удовольствием расквасил клюшкой и отправил бы в далекое плавание.

– Даже если и сама с собой, тебе-то что? Не твое дело.

— По факту, мое.

Она замерла и долго смотрела мне прямо в глаза.

— Знаешь, что мне в тебе не нравится? — спросила она.

— Весть я?

— И это тоже. А еще то, что ты думаешь, будто все в этом мире вращается вокруг тебя. Будто все, что делают женщины — это для тебя.

— Я так не думаю.

— Думаешь. Вон, — она кивнула в сторону, — за тобой уже вереница женщин, как приспешниц дьявола. Евгения с тебя глаз не сводит. Тебе заняться нечем? Иди, перетяни на сторону зла ее. Чего ко мне прицепился?

Я наклонился к ее уху, так близко, что почувствовал ее запах: духи, кожу, что-то еще, что я хотел вдохнуть поглубже.

— А может, я не хочу ее никуда перетягивать, — сказал я тихо. — Я хочу тебя. Задрать твое платье и натянуть... на сторону зла. Ты будешь переходить на нее всю ночь, бурно и ярко. Это я тебе обещаю.

Она замерла, зрачки расширились.

Я чувствовал ее дыхание на своем лице: быстрое и горячее. Между нами — сантиметры. Электричество. Ток. Просто кайф!

А потом она подняла руку и плеснула в меня только что принесенным просекко. Прямо, сука, в лицо.

Холодное, кислое, оно потекло по глазам, по губам, по рубашке.

Кто-то ахнул. Диана тихо выругалась. Я не слышал, что именно мне говорил ее муж. Обычно я его сторонился. Мужик грозный, таким лучше дорогу не пересекать. И уж точно – не портить праздник его дражайшей жене, за которую он любого сотрет в порошок.

По факту мне было пофиг на то, что говорят другие. Я, как одержимый, думал только о том, что бы сейчас сделал с этой стервой за ее поступок. Ммм, а вариантов было много!

Морозова опустила бокал, спокойно, без эмоций вернула его хмырю.

— Принеси еще, пожалуйста, — сказала она. — Жаль, что этот пришлось потратить на… него. Ужасное расточительство.

И ушла. Своей походкой от бедра. Я вытер лицо, посмотрел ей вслед и улыбнулся. По крайней мере, она теперь знает, чего я хочу.

Я не помню, как закончился вечер и как оказался в своей комнате. Помню только, что устал адски. Перелет, поездка сюда, праздник, тосты, торт, Алёна и ее хмырь, и просекко на моем лице – все смешалось.

Я лег на кровать, не раздеваясь, и закрыл глаза.

Колено ныло. Старая, идиотская травма. Оно всегда ноет, когда я устаю. Или когда нервничаю. Врачи говорили: “Еще одна нагрузка — и конец”. Я не слушал, продолжал играть, даже когда было невыносимо. Потому что хоккей — это все. Это я. Без хоккея я — никто. Просто сын своего отца. Просто мажор.

А что будет, когда колено сдастся? Когда карьера закончится? Кто я тогда?

Я не знал. И боялся по-настоящему, как мальчишка.

Лежал и смотрел в потолок и думал об Алёне. О том, как она закусывает губу, когда нервничает. Так многие делают, но она – чертовски сексуально. Почему я об этом думал? Понятия не имею.

Был уже одной ногой в царстве Морфея, как вдруг…

Я не понял, что произошло.

Сначала — тепло. Чье-то тело на мне сверху. Голое, гладкое и пахло духами и алкоголем.

Я даже не открыл глаза. Было лень.

Думал — сон. Неплохой такой сон. Положил руки на тонкую, гибкую талию и притянул ближе к себе и почувствовал теплую мягкую грудь.

Она начала двигаться, покрывать меня поцелуями медленно и дразняще. Член напрягся.

Ну, ладно, сон набирающий такие обороты – хороший сон. Она оседлала меня, тугая, мокрая, и застонала.

И я замер. Так, стоп! Это не сон.

Я открыл глаза.

Евгения.

Вот, чёрт!

Она смотрела на меня, голодно, жадно, улыбалась и двигалась на мне быстро и резко, будто боялась, что я ее оттолкну.

А я, честно говоря, хотел. Хотел сказать: “Уйди”, но не мог. Не потому, что не хотел прерывать этот беспредел. Она пришла сама, осмелилась, голая.

Если я ее выгоню — обижу. По-человечески. А я не мудак.

Ну, не полный.

И — почему бы и нет? Трахаться — не работать.

Я перевернул ее на живот, взял за бедра, приподнял, глянул на член – в презервативе. Хоть это радует. И вошел в нее жестко и резко.

Она вскрикнула, я не остановился, входил и выходил на всю длину. Чувствовал, как она сжимается, как дрожит, слышал как громко стонет. Но не думал о ней.

Я думал об Алёне. И о том, как она закусывает губу.

Кончил быстро, сжав зубы, стараясь не стонать во всю глотку, как я люблю делать.

Перекатился на спину, переводя дыхание. Евгения лежала, закрыв лицо руками и тихо смеялась. Или плакала.

– Я так и знала, что ты сможешь сделать то, что никто не смог! – сказала она, переведя дыхание.

Что это значит – понятия не имею.

Я потерял интерес, когда увидел , что дверь в мою комнату была приоткрыта. И за ней кто-то стоял или прошел мимо. Я не видел кто именно, но почувствовал спиной, мурашками, что кто-то нас видел. И слышал.

А что если это Алёна? Передумала. Пришла. За тем, что я ей обещал. На ушко.

Почему я так решил?

Не знаю.

Но обязательно выясню.

6

За три месяца до спора. Та же ночь.

Весь вечер я ходила, как будто меня выключили, а потом забыли включить.

После того, как вылила Дэну просекко в его наглую физиономию, я не чувствовала ни злости, ни стыда — только какую-то пустоту, что ли...

Я не должна была так на него реагировать. Три года я держала оборону, не давала ему ни единого шанса — и вот, пожалуйста, он наклонился к моему уху, ляпнул такое, от чего у меня до сих пор в ушах звенит, и я сделала самое глупое, что могла сделать: показала ему, что мне не все равно. Вот же дура!

— Ты чего забилась в угол? — спросила Диана, найдя меня в кресле с видом на лес и в компании просекко. — Пойдем, поболтаем. У меня есть десять минут, пока Давид занят с гостями.

Про Давида она сказала так, что стало ясно: десять минут — это ровно столько, сколько он ей позволил. Наш властный и одержимый женой большой босс не любит делиться.

Мы сели на кухне, где было не так шумно. Диана подперла щеку рукой и посмотрела на меня с какой-то неуловимо хитрой улыбкой.

— Ну, рассказывай.

— Что рассказывать?

— Как вы там с Дэном чуть не поубивали друг друга?

— Он первый начал.

— Он всегда первый. — Она фыркнула. — Слушай, у меня к тебе предложение. Может, вы уже потрахаетесь и спустите пар?

Я поперхнулась. Так, что аж в носу защипало.

— Ты серьезно мне сейчас предложила переспать с твоим братом?

— А что? — Диана невинно моргнула. — Вы мои самые близкие люди. Я устала смотреть, как вы друг друга доводите. Доведите уже до чего-нибудь конкретного: до оргазма, например.

— Господи, Диана!

— Ну, посмотри на это с моей стороны. Если выбирать из худшего — ваша грызня или ваш секс — то я за секс. После секса будет эта классическая неловкость и вы хотя бы заткнетесь в неловком молчании. Все лучше, чем ваша непрекращающаяся война.

— Я не могу поверить, что мы это обсуждаем.

— А я не могу поверить, что ты до сих пор это отрицаешь. — Она отпила из чашки и посмотрела на меня чуть серьезнее. — Давно он у тебя вообще был?

— Кто?!

— Секс. Давно?

Я открыла рот, чтобы возмутиться, и почему-то не смогла ничего придумать в ответ. Я свела все к шутке. Но зерно, которое она посеяла, уже дало корни.

Тем временем вернулся Давид. Он появился в дверях кухни — большой, молчаливый, с темными глазами и аурой и посмотрел на Диану так, что стало ясно: босс-сталкер пришел за своим.

Диана повернулась к нему и ее лицо стало другим. Она улыбнулась ему мягче, чем когда-либо улыбалась кому-то другому.

– Не устала? Может, отвезти тебя в спальню? – спросил он у жены с теплотой в голосе, с которой никогда и ни с кем не говорил.

– И пропустить торт? Ни за что! Я ем за троих, не забывай.

Алиев подошел, положил руку ей на плечо и тихо сказал:

– Не забуду.

Он поцеловал ее в висок, а она прижалась к его руке, будто говоря: я здесь, я твоя, я никуда не уйду.

Я смотрела на них и не могла понять, что чувствую. Нечто странное. Не зависть. Скорее — тоску, что ли...

Когда-то Диана убегала от Давида. В буквальном смысле. Считала его маньяком, потому что он появлялся везде, где она была, и смотрел на нее так, как будто хотел сожрать.

А потом — что-то изменилось. Я не знаю, что именно. Может, она поняла, что его одержимость — это не про контроль, а про то, что он без нее не может дышать. Может, почувствовала, что рядом с ним можно быть слабой?

Теперь он — ее ручной дикий питбуль, который отгрызет лицо любому, кто косо на нее посмотрит. И она это знает, и ей это нравится, и она ластится к нему, как кошка, которая нашла своего человека.

Интересно, каково это? Когда тебя вот так защищают. Когда кто-то готов разорвать весь мир за то, что ты просто есть.

Откуда мне знать? Мой отец ушел из семьи, когда мне было семь. Я помню это до сих пор, как будто это было вчера: они с мамой ругались, громко, так, что дрожали стены, и я стояла на лестнице, зажав уши руками.

Потом папа вышел во двор, а я побежала за ним. Кричала, что люблю его. Цеплялась за рукав, за ладонь, за что угодно, а он не обернулся. Я бежала за машиной до конца улицы, пока не упала.

Все, что у меня осталось от той ночи — содранные в кровь ладони и коленки. Я до сих пор иногда чешу ладони, когда нервничаю и вздрагиваю, когда слышу, как хлопает дверца машины.

С тех пор я не верю мужчинам. Ни одному. Даже тем, кто кажется хорошим. Потому что хорошим тоже однажды надоедает. И они уходят. Всегда уходят.

Диана взяла меня за руку и вернула в реальность.

— Ты чего загрустила?

— Ничего. Устала просто.

— Вот кому действительно нужен отдых: трудоголику и беременной.

Я улыбнулась подруге, искренне радуясь за нее. Давид смотрел на нас, чуть нахмурившись, но ничего не сказал.

Когда гости начали расходиться, парень, который весь вечер ко мне клеился, на которого у меня были хоть какие-то, мало-мальские надежды на приятное времяпрепровождение, подошел и сухо бросил:

— Знаешь, ничего не выйдет, как я понял, ты уже занята.

– В смысле, занята?! Кем?

– Тот парень, которого ты облила, не знаю кто он тебе: бывший или еще что… Удачи вам, короче.

Я вытаращилась на него и провожала в спину. А он просто исчез.

Что за на хрен?!

Я осталась стоять с бокалом в руке, пытаясь понять, что это только что было.

С чего он решил, что мы пара или бывшие или не знаю, что он себе нафантазировал?

– Ну и пошел в задницу! – сказала я уже пустоте, вместо моего неудавшегося потенциального секса на одну ночь. – Я все равно слишком пьяная, чтобы тебя запомнить.

Я шла по коридору, ища свою спальню и держалась за стены. Просекко сделало свое дело — голова кружилась, мысли путались, и почему-то в этом тумане было легко и просто. И тут мне в голову пришла мысль, от которой я замерла на месте.

А почему бы, собственно, и нет?

Пойти прямо сейчас к Черникову и высказать все, что о нем думаю прямо в его нахальную морду.

Я шла по коридору в поисках его комнаты. Помнила, что Диана говорила что-то про спальню в самом конце коридора.

Шла, улыбаясь своим мыслям, и в голове прокручивала то, как красиво я его сейчас уделаю, раскатаю просто тоненьким слоем!

Дверь была приоткрыта. Я не должна была подходить. Но подошла.

Сначала я услышала шлепки, потом — стоны. Тихие такие, ритмичные. Потом — женский голос, кричавший его имя.

Да чтоб тебя! Опять трахается!

Кто на этот раз добрался до этого членоносца? Фу! Даже знать не хочу.

Я поймала себя на мысли, что выгляжу жалко. На что я вообще рассчитывала и нахрена мне понадобилось вдруг с ним поцапаться среди ночи?