
Полная версия:
Тайны Парижа
Она нервно и насмешливо расхохоталась.
– Подожди, – сказала она, – слушай дальше: твой сын вернулся к себе и более не выйдет оттуда. Он вернулся с разбитым сердцем, потому что в эту ночь он проиграл – огромную сумму, которую ты один мог бы заплатить, но ему сказали, что состояние, которым ты владеешь, ворованное и залито кровью… Ему сказали, что ты был разбойником и убийцей, и когда он приехал к тебе и умолял тебя разубедить его, ты упал на колени перед ним и молил о пощаде… Правда ли это?
Она снова остановилась. В эту минуту раздался голос Армана, говорившего Иову: «Ты отнесешь это письмо по адресу, а теперь заряди мои пистолеты…»
Дама в черной перчатке продолжала:
– Теперь ты все понял, не так ли? Твой сын приехал сюда затем, чтобы убить себя, потому что он не может уплатить своего карточного долга, а Арман человек честный… потому что…
Полковник употребил последнее усилие и снова встал; он открыл было рот, но только несколько неясных звуков сорвалось с его губ.
– Молчи! – сказала молодая женщина. – Молчи! Или он умрет сейчас же!
Эта угроза снова парализовала несчастного старика, а Дама в черной перчатке вынула кинжал, который был спрятан у нее на груди.
– Смотри! – сказала она. – В твой последний час я сжалилась над тобою… Хочешь спасти своего сына? Его долг будет уплачен, честь не будет запятнана… Свет никогда не узнает, что ты был негодяем… Говори, хочешь ли ты этого?
И так как старик протягивал к ней руки и, казалось, взглядом и жестом говорил ей: «О, говорите… говорите! Но только спасите моего сына! Спасите его!» – то она подала ему кинжал и проговорила: «Убей себя!»
Старик схватил кинжал с какою-то бешеной радостью, сжал его в своей ослабевшей руке и поднес к груди… Но прежде чем опустилась его поднятая рука, он лишился сил, упал на диван и остался лежать неподвижно. Радость, охватившая его при мысли, что его возлюбленный сын не умрет, нанесла полковнику Леону смертельный удар вернее, чем кинжал, который ему дала Дама в черной перчатке. Жизнь полковника угасла без агонии, как догоревшая лампа.
В эту минуту отворилась дверь. Вошел Иов, который, повинуясь приказанию своего молодого барина, пришел за пистолетами. Увидав труп своего старого полковника, он остановился на пороге безмолвный и бледный. Мстительница приложила палец к губам.
– Спрячьте этот труп! – тихо сказала она. – Спрячьте его… Уберите отсюда… Положите его в угол… на кровать… куда хотите… но чтобы сын не видал его…
– Сударыня, – сказал Иов, – я предоставил вам поступить с отцом, как вам было угодно…
– Ну?
– Но вы обещали мне, что если отец умрет, то сын останется жив.
– И я сдержу свое обещание.
– Вы даете клятву в этом?
– Клянусь.
Она протянула руку, еще запятнанную кровью ее умершего мужа, и прибавила.
– Зарядите пистолеты, но…
– Но… – пробормотал Иов.
– Отнесите их, приказала она, – но спрячьте поскорее этот труп.
Иов повиновался, а Дама в черной перчатке упала на колени.
– Боже мой! – прошептала она. – Я исполнила свой ужасный доли теперь простите ли Вы меня и позволите ли мне повиноваться голосу, который говорит в глубине моего сердца?!
LII
В то время как вышеописанная сцена происходила в кабинете, Арман находился в своей спальне. Он написал короткое завещание, гласившее:
«Мой дом, драгоценности, белье, лошадей и пр. прошу продать с аукциона, а вырученные деньги отдать в пользу бедных.
Иова я назначаю своим душеприказчиком».
В предсмертный свой час молодой человек еще раз вспомнил о женщине, которую так страстно любил и за которую он поплатился жизнью; он вспомнил ее, отправившую его в дом, где в первый раз он услыхал о бесчестных поступках своего отца.
И, взяв перо, он написал следующие строки:
«Сударыня.
Вы, которую я так любил и из-за которой я умираю.
Не удивляйтесь, если на пороге могилы…»
Шум внезапно открывшейся двери прервал письмо. Вошел Иов и молча положил на стол пистолеты. Арман пожал руку старому солдату и сказал:
– Спасибо!.. Прощай!.. Уходи!
Он снова взял перо. Иов вышел. Арман продолжал писать:
«Сударыня, не удивляйтесь, если в последнюю минуту я думаю еще о вас, если я посылаю вам последнее „прости“, если я прошу у вас слезы и сожаления… "
Он остановился, и этот юноша, столь гордый и спокойно смотревший в лицо смерти, зарыдал и проговорил:
– Боже мой! Боже мой! Я больше не увижу ее!
Эти слова, без сомнения, были услышаны, потому что в эту минуту дверь, в которую вышел Иов, снова отворилась. Дама в черной перчатке появилась на пороге, и Арман вскрикнул от удивления и радости.
– Вы! Вы! – проговорил он.
– Я! – сказала она, идя к нему.
В эту минуту это не была уже прежняя насмешливая, неумолимая женщина, взгляд которой блестел, как лезвие кинжала, это не была уже мстительница, исполнявшая свою кровавую миссию и преследовавшая день и ночь, без устали, убийц своего супруга…
Она поразила последнего убийцу Гонтрана де Ласи и снова сделалась только женщиной.
Она подошла к Арману печальная, бледная, дрожащая, взяла его руки в свои и сказала:
– Да, это – я, Арман; я пришла спасти вас.
– Спасти меня! – сказал он.
– Да, – ответила она. – Возьмите этот бумажник и заплатите свой долг человеку, который оскорбил вас.
– А! Вы, значит, знаете?..
– Все.
– Так вы должны знать и то, – сказал он, – что я должен умереть, потому что ношу опозоренное имя.
– Нет, – возразила она, – ваше имя останется чистым, тот человек будет молчать.
– Неужели вы думаете, что мне не будет казаться в то время, когда я буду идти по улице, что первый встречный укажет на меня пальцем?
– Ну, так что же! Мы уедем.
– Уехать!
– Да, – сказала она с волнением, – вы поедете со мной, потому что теперь я свободна: мой долг исполнен, и я могу повиноваться голосу моего сердца, потому что я люблю вас!
Если бы несколько дней назад Арман услыхал это признание, то, может быть, он сошел бы с ума или умер бы от счастья… Но теперь Арман стоял молча, дрожащий, с каплями холодного пота на лбу… Он сделал шаг назад и оттолкнул женщину, которая пришла сказать ему, наконец, что любит его, и которая была готова упасть к его ногам.
– Ах! – проговорил он после нескольких минут молчания, показавшихся ей вечностью. – Вы любите меня, сударыня, так как ваш долг исполнен…
– Да, – проговорила та чуть слышно, покраснев и растерявшись. – Да, я люблю вас.
Но Арман оставался спокоен и холоден.
– Вы любите меня, – продолжал он, – потому что поразили последнего убийцу вашего мужа, не правда ли? О! Я все угадал, сударыня, все понял… Этот убийца, эта последняя жертва, которую вы хотели поразить, – старик, от которого сын только что отрекся и проклял, не так ли, сударыня?
Она опустила голову и пробормотала:
– Он убил моего мужа…
Молодой человек крикнул дрожащим голосом:
– Это был мой отец!
Его слова, взгляд, голос испугали мстительницу. Она упала на колени и, протянув руки, закричала с рыданиями в голосе:
– Прости меня… я люблю тебя… я всю жизнь буду ползать у ног твоих, я буду твоей рабой… я заставлю тебя забыть об этом человеке.
– Это был мой отец, – повторил Арман.
– Ну, так что же! – сказала она с увлечением. – Если ты ненавидишь меня, то я буду избегать тебя, уеду на край света, и ты никогда не увидишь меня и не услышишь обо мне… Но только прости меня!
– Вы заставили меня проклясть моего отца! – глухо прошептал Арман.
Она заглушила рыдания, встала, сделала шаг назад и сказала:
– Прощайте… Арман… прощайте… и так как благодаря мне вы лишились богатства, которое до сих пор считали законным, то позвольте мне исправить мою вину… Я уйду в монастырь и оставлю вам все свое состояние…
Едва она кончила и Арман не успел еще ответить, как вошел Иов.
– Господин Арман, – воскликнул старый солдат, глаза которого в это время сверкали, а сгорбленный стан выпрямился, – Господин Арман, прогоните эту женщину, бросьте ей в лицо ее золото и убейте себя… Она только что убила вашего отца…
Старый солдат открыл обе половинки двери кабинета; затем он указал рукой, и молодой человек ужаснулся, увидев труп своего отца, который Иов положил на пол… Сын полковника почувствовал горесть и бешенство. Он взял бумажник, который Дама в черной перчатке положила на стол, и бросил его к ее ногам.
– Уходите, сударыня, уходите! – крикнул он.
– Нет, нет, – ответила она в исступлении. – Так как ты хочешь умереть, то умрем вместе, и, быть может, ты простишь меня на том свете, если не можешь простить теперь…
И прежде чем молодой человек успел предупредить ее движение, Дама в черной перчатке схватила пистолет, направила его себе в грудь и нажала курок… Раздался выстрел, мстительница упала мертвая.
Не успел Арман взять другой пистолет и последовать ее примеру, как в комнату поспешно вошли два новых лица: лорд Г. и Фульмен.
Фульмен бросилась к Арману и вырвала пистолет из его руки.
– Вашему кредитору уплачено все… – сказала она и прибавила, указывая на труп. – Она расправилась с собою сама и тем избавила меня от преступления, потому что я была там, Арман, я уже давно охраняю вас, и если бы вы застрелились, я убила бы также и ее…
– Фульмен, – прошептал молодой человек печально, – Вы спасли мою честь, да благословит вас Бог… Но вы довершите ваши благодеяния, не правда ли? Вы будете самоотверженны до конца, Фульмен…
– Говорите, – сказала она с волнением, – что я должна сделать.
– Ничего; дайте мне умереть.
– Умереть?
– Да, это необходимо!..
– Вам… умереть? Умереть, когда ваше лицо блещет молодостью, когда будущее в ваших руках!..
– Имя мое обесчещено, будущее мое, Фульмен, – это воспоминание о моем несчастном виновном отце, которому я молю у Бога прощения…
– О! – вскричала Фульмен, и долго сдерживаемые рыдания не дали ей договорить.
Арман взял ее руку, с восторгом поднес ее к своим губам и прошептал. – Боже мой! Как я был неблагодарен и безумен!
Затем обратился к лорду Г. и сказал:
– Простите ли вы меня, милорд?
Благородный сын Альбиона подошел, положил свою руку на плечо молодого человека и сказал ему мягким, серьезным и в то же время печальным голосом:
– Молодой человек, всмотритесь в меня внимательно; я стар и знаю жизнь, а потому позвольте мне дать вам совет. В двадцать шесть лет не умирают от того, что отец преступник, и не считают себя разоренным, не имея лошадей и отеля. Бог, всегда справедливый и милосердный, посылает тем, которые теряют свое благосостояние и честное имя, возможность приобрести вновь честное имя и надежду на будущее довольство. Эта надежда заключается в одном слове – труд!
– Ах! – вскричал молодой человек. – Вы правы, милорд.
Лорд Г. продолжал:
– Вы – сын той рыцарской страны, где эполеты, блещущие на солнце после рассеившегося дыма на поле битвы, ценятся дороже золота, где слово «отечество» заставляет биться все сердца и порождает героев; той страны, наконец, где из каждого трудолюбивого пахаря выходит отличный солдат.
Арман вскрикнул от восторга и сказал лорду Г.:
– Пойдемте со мной, пойдемте сейчас же, я хочу сегодня же вступить в ряды воинов.
Фульмен стояла молчаливая и серьезная, а старик Иов плакал от радости.
Эпилог
I
Пять дней спустя после описанных нами событий пароход компании Базен-Перрье развел пары в порту Марселя в десять часов утра. В это же время почтовая карета, проехав Канебьер, остановилась на набережной перед ратушей. Трое седоков, двое мужчин и женщина, вышли из нее.
Один из мужчин был лорд Г., этот истый джентльмен, верный и преданный друг, с великодушным и благородным сердцем. Другой был молодой солдат в форме простых африканских стрелков, в красных брюках с лампасами и в светло-голубом мундире.
Разумеется, великосветские щеголи, прогуливающиеся каждый день между двумя и четырьмя часами дня в Лесу или в Елисейских полях, одни верхом на чистокровных скакунах, другие в фаэтонах, запряженных парой пони, не узнали бы солдата и окинули его самым равнодушным взглядом. Наглые грешницы, ужинающие у Тортони и играющие веером в своих ложах в Опере, проехали бы мимо него, не обратив на него ни малейшего внимания. Однако у этого человека, в кепи с галуном, были прежде свои лошади и романтические приключения. Он бросал золото в окно своего маленького отеля с беспечностью миллионера. Члены Жокей-клуба видели, как он равнодушно проигрывал не одну сотню луидоров. В Мадриде его видели выходящим в солнечные дни из собственного фаэтона и галантно предлагающего руку очаровательной женщине, неизвестно откуда явившейся и красивой до такой степени, что ради нее могли полететь прахом все предрассудки города.
Этот человек, этот молодой солдат, еще накануне бывший миллионером, а вскоре могущий быть героем, был Арман Леон, которого Фульмен и лорд Г. пожелали проводить.
С парохода спустили шлюпку, и она причалила к набережной.
Лорд Г. подал руку Фульмен и сел в лодку вместе с нею. Арман сел напротив них.
Матросы начали грести, и шлюпка причалила к пароходу; трое пассажиров взошли на борт.
Несколько минут спустя пароход поднял якорь, вышел из порта, обогнул мыс Фаро и устремился, окруженный пенистыми волнами, в открытое море.
Арман все еще держал в своих руках руки Фульмен и лорда Г. Они разговаривали таким образом около часа. Молодым человеком овладело волнение, которое охватывает все благородные сердца, когда берега отчизны исчезают понемногу в морском тумане. Глаза Фульмен были полны слез, лорд Г. был грустен и серьезен, как все люди, перенесшие глубокое горе.
Вдруг пароход уменьшил ход, выпустил пары к голубому небу Средиземного моря, и помощник капитана, подойдя к лорду Г., сказал:
– Милорд, пора ехать обратно. Мы давно уже обогнули острова Помег и Ратоно, и через час вам уже нельзя будет вернуться в шлюпке.
– Прощайте в таком случае, – сказал лорд Г., пожимая руки Армана. – Прощайте… капитан.
– О, погодите еще немного! – вскричал молодой человек, улыбаясь и покрывая поцелуями нежную белую ручку Фульмен.
– Прощайте… или лучше до свидания, – прошептала она дрожащим голосом.
– Будьте мужественны, дитя мое, – сказал ей на ухо лорд Г., беря ее под руку и увлекая к лестнице правого борта парохода.
Матросы ждали уже в шлюпке.
Лорд Г. и Фульмен, обменявшись последним приветом, в последний раз пожали руку Арману и спустились в шлюпку.
Лодка отчалила, и хрупкое суденышко было предоставлено своим собственным силам.
Море было спокойно и сине, дул небольшой ветерок. Рулевой распустил парус и обогнул Марсельский мыс в то время, как пароход продолжал путь к африканским берегам.
Молодая женщина и ее спутник, стоя в шлюпке, долго следили глазами за пароходом, стараясь разглядеть, несмотря на далекое расстояние, красное кепи их протеже; затем пароход исчез за горизонтом вместе с клубом дыма, поднимавшимся к пепельно-голубому небу.
– Фульмен, дитя мое, – сказал тогда сын Альбиона, – мы вернемся в Париж.
– Куда же мы поедем? – спросила она равнодушно, и две крупные слезы покатились по ее щекам.
– В Мальту.
– Зачем?
– Мальта принадлежит Англии, а я хочу жениться на вас по законам моей страны.
– Жениться на мне? – спросила она с испугом. – Обдумали ли вы это, милорд?
– Дитя, – сказал англичанин с грустной улыбкой, – я хочу, чтобы свет знал, чего ты достойна, я хочу восстановить твою честь, оставить тебе мое имя и богатство. Арман может любить бывшую возлюбленную лорда Г., но я хочу, чтобы он женился на его вдове.
– Ах! – вскричала Фульмен, побледнев. – Вы с ума сошли, мой друг? Вдова! Неужели вы собираетесь умирать?
– Успокойтесь, – ответил лорд, – я могу прожить еще немного. Мой доктор накануне нашего отъезда из Парижа сказал мне, что с моей болезнью сердца я проживу еще года четыре или пять. Через пять лет Арман получит орден и офицерский чин, а я заставлю свет настолько уважать леди Г., что она сможет выйти замуж за того, кого она так сильно любила.
Фульмен взяла руку лорда Г., почтительно поднесла ее к губам и разрыдалась.
II
В одну из тех африканский ночей, когда голубое небо, усеянное звездами, становится похожим на королевскую мантию, разведочная колонна под начальством генерала *** возвращалась в Константину после четырехмесячной экспедиции против непокоренных еще племен. Ночь была тихая и теплая, такая, какие обыкновенно бывают летом у подножия Атласских гор.
Слышались только топот конских копыт и звяканье сабель да шепот разговаривавших кавалеристов.
Во главе авангардного взвода ехал молодой офицер, на лбу у которого была окровавленная повязка, а левая рука висела на перевязи. Однако он крепко и прямо держался в седле и гордо вступил в Константину при свете факелов гарнизона, вышедшего навстречу своим товарищам и братьям по оружию.
– Смотрите! – сказали несколько молодых офицеров. – Ведь это капитан Леон; уже в десятый раз он возвращается в таком виде.
– Если этого юношу не убьют, – сказал старый майор, – он непременно будет маршалом Франции: он храбр, образован и воспитан.
– В четыре года он сделался капитаном, – прибавил третий офицер, присутствовавший при встрече эскадрона стрелков.
– Не пройдет года, – заметил чей-то голос, – как он будет командиром.
Офицеры повернулись и заметили бригадного генерала, который слыл в армии за всеведущего по части всякого рода веяний в канцеляриях военного министерства.
Позади генерала находился человек, который должен был представить ему рапорт. Это был старик в голубом, застегнутом на все пуговицы мундире, с красной ленточкой в петлице и с длинными седыми усами, свидетельствовавшими о том, что он принадлежал к старой армии. Это был Иов, которого молодой капитан тотчас же заметил и к которому бросился с объятиями. Иов подал сыну полковника письмо с траурной каймой, в письме заключалось извещение о смерти лорда Г., последовавшей в Италии от паралича сердца.
К письму были приложены записка и завещание, сделанное ирландским пэром за несколько дней до смерти. По завещанию все громадное состояние лорда Г. переходило, в равных долях, к его вдове, леди Г., и к капитану Арману Леону.
Содержание записки было следующее:
«Мой молодой друг.
Фульмен любила вас, и мне кажется, что теперь и вы любите ее.
Но Фульмен более не существует, вместо нее есть леди Г., и в то время, как вы будете читать эти строки, она будет нуждаться в защитнике.
Не откажите в этом вашему замогильному другу.
Покойный лорд Г.».Истый сын Альбиона, знавший цену эксцентричности, первый муж Фульмен, закончил замогильной шуткой письмо, которое должно послужить развязкой нашего романа.
1
Деревня кочующих арабов.
2
Жилище кочующих арабов.
3
Шуаны – приверженцы королевской партии в Вандее во времена первой Французской революции.