Полная версия:
Заплатки до вчера не подождут?
Всё, вернусь — и маму с папой навещу, обниму, погощу у них и на работу на другую устроюсь! А сейчас — на поиски своего тягобуса. Фантиков поищу, вдруг у кого выпало. Интересно, а пень идёт как багаж? Надо ли за него доплачивать? Всё, прыгну в тягу, там и разберусь!»
От автора:
«Хай, мои свободные и готовые бороться! Раз вы доехали до 5-й главы, значит, тыквалёт не задавил вас на первом же перекрёстке. Хватайте пни и со штурмом врывайтесь дальше...Читай пока рассудок не сгнил, а мозг не напялил ласты для заплыва»
Глава 5. Держим путь на Горбатую Ногу!
Дождавшись первого подползшего тягобуса, Тоня схватила с остановки слабо сопротивляющийся пенёк и прыгнула внутрь. Батареи у неё не было, но Тоня решила, что и так сойдёт. Пенёк никуда убегать всё равно не собирался, а скорее дёргался, предвкушая полёт.
Вот странность: тебя с размаху швыряют в небо, расценивая как метательный снаряд, а тебе в кайф и совсем не страшно. Может, это для них как когда родители подбрасывают детей в воздух, а потом ловят?
Тоня вспомнила папу. Они так же играли в детстве, девочка радостно хохотала и просила подбросить её повыше, до космоса! А мама, готовящая блины с малиновым вареньем, очень переживала и просила папу быть осторожнее, ведь случись что с Тонечкой, как тогда говорила мама: «Я стану очень невесёлой и не смогу больше готовить блинчики, вообще ничего не смогу». Тоне тогда эти слова были непонятны, а папа мягко говорил, что космонавт Тоня в полной безопасности и техническое оснащение ракеты в полном порядке и проверено перед запуском на все сто. Папу Тоня тоже понимала отрывками, но вот сейчас она понимала всё и оттого всё больше скучала по родителям, по дому, по запаху свежих блинов и компоту из вишни.
Оторвавшись от приятных воспоминаний, Тоня вспомнила, что она здесь и сейчас! Покрепче держа пень на всякий случай и проверив, что у неё по её же собственным ощущениям достаточно фантиков, пластырей и даже есть ещё одна заплатка на всякий случай, на куртке и поаккуратнее пришитая, но Тоне было не жалко. Главное — доехать, главное — суметь.
Тоня помнила, что ей надо в центр. Если остановок и пунктов не очень много! А Тоня ехала от Длинномячево до Глухоглазово с остановкой в Нефтегазово, значит, в Нефтегазово и оказалась. Интересно, в местный центр из любого посёлка доедешь? Или придётся через закрытые Пупки ползти в Горбатую Ногу?
Тоня посмотрела на свою ногу. Это место удивительно работало: она уже и забыла про сломанный каблук, а тут он уже и на месте... Или стоп, она даже не в сапогах, а в более удобной обуви, вообще без каблуков, или так и было? Может, то, что происходило вокруг, было реальным, а Тоня цеплялась за мелочи, которые неуловимо ускользали? Ладно, хрен с этими шлёпками, хрен с этими сапогами, мыслить надо шире. Главное, что ноги не горбатые и ходят, остальное потом.
Когда подошёл контролёр — на этот раз тучный мужчина, может даже дед, — он высоким голосом протрещал:— Оплатите проезд! И пень лучше посадите, он не любит висеть, только лета-а-а-а-а-ать!
Выдохнул контролёр так, что Тоне на секунду показалось, что сейчас и это простое слово перейдёт в песню, а все сидящие подхватят и салон забулькает кипящим болотом с новой силой. Но мужик просто взял фантики с пластырями, даже оставил парочку Тоне, видимо, хватало с лихвой, и честно сказал, что до Горбатой Ноги таки ползет тягобус! Постепенно он скрылся в салоне, шмоная остальных пассажиров.
То, что ехала Тоня долго, и как это было, особо расписывать не буду. Она даже немного вздремнуть успела. Особо переживать было не о чем: из-за изменений в векторе поползновения марша рук и выпавших Вмятых Пупков конечной временно как раз стала Горбатая Нога, потому проспать её не грозило. А пень сидел рядом и болтал цветными от длинных носков ногами.
Ржавый салон колыхнуло, и он остановился у остановки. А колыхнуло его так, будто руки решили устроить пробежку, но вовремя вспомнили, что пора бы остановиться. Тоня с пнём, вежливо растолкав остальных пассажиров, протиснулась к выходу и вышла из формалинового тягобуса.
Огляделась. Горбатая Нога выглядела куда менее приветливо, чем остальные две локации. Свет из-под земли не бил, осадков тоже не было. Скорее место напоминало тёмную холодную пустыню. Жителей в этом местном центре тоже было не особо много! А те, что были, и по общим меркам выглядели плохо. «Вот тебе и центр», — подумала девушка.
Тыквалётов пока не было, и Тоня принялась осматривать остановку и непонятно зачем прилегающий к ней косой забор. Забор был только с одной стороны, оттого своих функций не выполнял, но на нём текстом пронеслось: «Тоне не увидеть дома, дома всё уж по-другому...»
Тоня зажмурилась, похлопала глазами, но надпись на заборе побежала с новыми силами: «Мамы с папой больше нет, передай им свой привет!»
«Нет, нет, — подумала, чуть не скуля, но не выпуская пень, Тоня. — Это ложь, дождусь тыквалёт, и всё получится».
Но в небе было тихо и сухо. Для этого места слово «сухо» почему-то подходило лучше всего. А что, если их правда больше нет? Что, если они и впрямь умерли? Что, если время тут идёт по-другому и там, в её родном городе, прошло уже лет десять, пока она шлёпает по этому синему мху?
Пока она об этом думала, пень буквально расплавился и растаял в её руках, а других поблизости не было. Её мозга достигла жуткая догадка: это место — центр страданий, и за желанием сюда ехать было плохой затеей! Ты ничего тут не приобретёшь, а капкан вот-вот захлопнется. Оно питается твоими страданиями, вот и надписи на заборе откуда.
Не успела Тоня додумать, как к ней один за другим начали подходить хилые местные и говорить:— Мне жаль тебе и родителям!
Или:— Смерть была, и моё соболезнование стоит рядом.
Тоня могла поклясться, что хоть их и было немного, но подошло к ней явно больше существ, чем она видела до этого. Причём, подойдя и сказав, что хотели, они быстро удалялись.
Поняв, что родителей и впрямь больше нет, а место обмануло её, она кинулась в карманы за фантиками. Оставалось только надеяться, что автобус отсюда в другие направления всё же ползёт и что для возврата к начальной точке ей не придётся платить втридорога.
Тоня стояла на остановке и глядела в одну точку, осознавая, что из-за её глупости и веры в то, что отделаться можно легко, погибли самые близкие ей люди. Слёз не было, но трясло Тоню знатно, как трясло её внутренний мир с сегодняшнего утра.
Глава 6. Заплаток будет мало!
Поскольку Тоня понимала, что до темноты у неё дай бог часа три, и ещё не особо понимая местные погодные порядки, зато чётко осознавая, что ночёвка здесь для неё верно обернётся гибелью, — нужно было действовать.
Местные жители буквально рассыпались, а точнее — сохли, как небо, и вваливались сами в себя этими сухими чешуйками, переваривая таким образом своё же тело. У кого-то уже не хватало конечностей, одежда была больше похожа на тряпки. Батарей, конечно, тоже не было. Можно было подумать, что это бомжи местного разлива, но и богачами тут явно не пахло.
Тоня заметила важную деталь: родителей не стало не просто после надписи на косом заборе — они исчезли именно тогда, когда она сама подумала: «А что, если прошло десять лет?» Муху она ведь съела тоже не сразу, а после мысли: «Если я её съем, от лакомства отказываться не стоит». И пешеход на перекрёстке как будто скомпоновался из её утренних запросов. Но он хотя бы не навредил ей — конечно, она ведь не думала плохого в его сторону.
Только вот с дедом вышла осечка: ну, деда у неё отродясь не было, он умер задолго до её рождения. По всему выходило следующее: мысли как-то меняют этот мир, но не глобально, и только одними мыслями ты отсюда не выйдешь. Но...
Тягобус подполз к остановке, и Тоня твёрдо решила: выберусь, пусть берёт что угодно, тут мне не выжить.
Тоня влетела в салон. На удивление, контролёр тут был раза в три массивнее прежнего, да ещё и с напарником — видимо, этот рейс считался иногородним или заказным. Сразу спросив цену, Тоня услышала булькающе-рычащее:— Двадцать семь заплаток! Хороших, ладных, больших!
Приятель... Протянутые Тоней фантики полетели вон из салона, и следующей, кажется, полетела бы она сама.— У меня столько нету! — выкрикнула Тоня. — Но я могу предложить альтернативу!
Ещё не придумав ничего конкретного и отчаянно надеясь, что её не вышвырнут прямо в пустыню, она быстро заставила себя подумать: «А что, если у меня в кармане окажется тридцать заплаток?» О нет, о ужас, только не это! Экономика этого мира тогда полетит к чертям, местные олигархи разорятся, а меня посадят за подделку заплаток! Фальшивозаплатчица, стыд мне!
Но в карманах ничего не оказалось. Тучный контролёр чего-то проскрипел напарнику, и Тоню молча повели на выход. Она пыталась сопротивляться, понимая, что это конец. Тягобус и так полз сюда часа полтора, на улице почти стемнело, этот рейс, должно быть, на сегодня последний, а завтра для неё просто не наступит.
Но грязные серые руки выставили её перед тягобусом и зашелестели:— Вот, всего одна или две заплатки... Рука — двенадцать, если чуть выше кисти. Если до локтя — стирается медленнее, пятнадцать заплаток.
Тоня сообразила, что без обеих рук ей будет очень тяжко, и опасливо спросила:— А ноги принимаются?
Второй контролёр, до этого не говоривший с ней, подал голос:— Ноги... Ну, они менее подходящие. А так — для красоты пойдут, и выносливее они, чем руки. Ты как, Тшань? Окейная оплата?
Первый что-то пробубнил, видимо, прикинув ценность в уме, и выдал:— Ну ладно. Нога правая до колена, твоя заплатка с куртки — тут же сорвал её, — и два пальца на закуску шофёру, чтоб он этот трюк одобрил. Согласна?— Согласна, — почти сразу кивнула Тоня.
«Не уйду вслед за родителями», — твёрдо решила она. Хоть писать сможет и руками что-то делать, а походит и на костылях. Лучше одна нога и полторы кисти, чем усохший внутрь себя труп через несколько дней. Обратить это ей всё равно не дано.
— Тогда по-шлиии, — булькнул первый.
Тоне не пришлось испытывать на себе остриё ножа. Ногу просто надо было сунуть под тягобус, а «руки там сами разберутся» — так ей сказали проводники. И действительно: синюшные руки отодрали расчерченный объём (разметку они фиксировали фантиками, а руки слышали шелест).
Когда нога оказалась в их власти, в Тониной голове, почему-то даже не болящей и не гудящей от страха или боли, мелькнуло: «Вот что значит ноги в руки». Руки закрепили ногу на нужное им ходовое место и тут же потеряли к девушке всякий интерес.
Громилы-контролёры проводили её к шофёру, коротко ему всё объяснили — видимо, Тоня была такой далеко не первой. Покрепче опершуюся на какую-то местную гнилую палку Тоню лишили ещё и пальцев. Тут ей, кстати, дали выбор, и Тоня без сожаления распрощалась с мизинцами.
Ну а что? Факовые пальцы точно нужны — это для начальника и предстоящих трудностей. Указательные и большие, само собой, тоже необходимы. Четвёртый — чтоб выйти замуж и для симметрии. Конечно, её теперь обязательно возьмут замуж! Она теперь не плывущая по течению бесправная особь, а готовая мыслить и бороться. А пятые пальцы — хрен с ними, пускай идут на закусон водителю!
Доковыляв обратно до салона и усевшись на сиденье, Тоня внезапно подумала: а ведь каких-то десять-двенадцать часов назад и, в общем-то, всю свою прошлую жизнь она дико переживала из-за редких опозданий! Плакала, получив выговор, поджимала губы, слыша громкую тираду в свой адрес... А тут она не пойми где, совсем одна, только что лишилась ноги, пальцев, родителей и привычного мира — и хоть бы что!
Радостным настрой Тони, конечно, назвать было нельзя, но вот мелочи её уже совершенно не волновали, а глаза были суше, чем чёртово небо Горбатывой Ноги!
«Теперь к порядкам местного мира, — вернула себя Тоня в нужное русло. — Плохое, конечно, и так случается. Но что, если случается и отдельно обдуманное плохое? Причём с явной боязнью этого и словами вроде: "Нет, только не это!"»
С тридцатью заплатками Тоня уже попробовала эту стратегию, но так как времени на подготовку трюка было мало, видимо, обмануть рассудок и систему с ходу не вышло. Ну ладно, Тоня попробует ещё. Придумает доводы, вложится в эмоции и обязательно попробует.
А сейчас — курс на Длинномячево. Ехать ещё часа три с половиной, судя по тому, как она катилась сюда, и по световому дню, схожему с нашим. Телефон по-прежнему не работал. Может, просто сел, а может, нечего без отсыпанных фантиков по сети шариться.
Тоня сама не заметила, как вновь уснула. А проснулась аккурат перед своей остановкой.
Ковыляя кое-как на гнилой палке и одной целой ноге, она отметила странную вещь: раны не были свежими, крови тоже не было. Вид у конечностей был такой, будто у Тони отродясь не было этой ноги и пятых пальцев. Или действительно не было? И в детстве она просила у родителей не куклу, не машинку, не мяч и не пластилин, а костыль покрасивее — чтоб Серёга во дворе завидовал, он-то, бедолага, со скалкой ходит!
Думая о скалках и костылях, Тоня зашла в свою квартиру. На счастье, это ей удалось. Прямо не включая свет, она повалилась на кровать спать. Хоть выспится наконец. А то неизвестно, с чем или с кем ей придётся бороться завтра. Да и всё равно давно нормально не спала.
Глава 7. Кто там ещё?
Тоня проснулась. Спалось не очень хорошо: в темноте кто-то бегал и шуршал, но измученный и уставший организм блокировал эти сигналы — пусть хоть поспит. И так в последние месяцы она спала толком два-два с половиной часа, если повезёт. Ну, ещё в маршрутке и метро по пятнадцать-тридцать минут, да на работе в санузле минут десять удавалось урвать, пока девочки подменят и скажут, что Тоня плохо себя чувствует.
Вот так рвано, через визг будильника и шум дороги, полусидя в качающемся кресле, в лучшем случае получалось четыре часа, но обычно в районе трёх. И ела она сегодня только капроновую муху, да кофе пила с утра ещё. Так что пусть спит, решил мозг, надо файлы переваривать, а то полетит плата окончательно и замкнёт нашу закрытую систему.
Проснувшись, Тоня решила: так, пора бы хорошо подумать о негативе и осилить хотя бы маленькую задачу по переменам в мире. Она глянула в окно, сидя на диване. Так, осадков нет, отлично! Тоня не любила дождь, особенно ливень стеной, — вот и цель.
«Хоть бы не дождь, пожалуйста. Он липкий, противный, холодный, мне будет скользко на костыле», — изделие явно не заслуживало такого звания, но пусть будет так, а идти и разведывать, что да как, неминуемо придётся.
В небе мелькнула тучка, и Тоня с утроенной силой разогнала мысль: «Нет, нет, только не дождь! Мне как отсюда выбраться? У меня еда в холодильнике кончилась, все фантики с тротуара посмывает!»
И тут дождь как зарядил! Тоня выдохнула. Маленькая победа. Не полноценная, конечно, но вроде теория работает! Может, к практике перейти?
Еле как поднявшись, попрыгав и хватаясь за стены — ну её, эту грязную палку, она для улицы, — Тоня нашла, что было в холодильнике. На ходу жуя бутеры из консервированного горошка, каких-то гречневых хлебцов и горстки зелени из дальнего угла — еда-то была акционкой из ближайшего супера. Тоня глянула в ноут — всё по-старому. Закрыв и отложив его, она допихала в себя куски энергии и начала:
«Как хорошо, что у меня нет близких людей! Ни друзей, ни родных, ни даже знакомых! Не хочу, чтоб в моей жизни были люди, нет, нет, хуже этого ничего на свете нет. Они делают тебя уязвимой, их терять больно. От тебя не то что кожаную заплатку отдирают — часть твоей души идёт на заплатку!»
За окном громко барабанил дождь, а Тонины мысли получились очень настоящими в своём посыле. У неё и впрямь рвало сердце, но не от того, что никого нет рядом, а от того, что они когда-то были. Не так давно, в общем-то, хотя это, наверное, уже было не с той Тоней. Или не совсем. Тоня в потоке мыслей про одиночество даже прореветься успела. Всё так накопилось: место другое, инвалидность, родители — всё в один день по сути.
«А что, если меня навестят? Увидят такую жалкую, растрёпанную, с этой палкой, зарёванную?» — гнала Тоня уже с полчаса, как раньше занимаясь своим некогда любимым занятием. Дня два назад ещё любимым. Размазывая слёзы по лицу и мотая на кулак запасы соплей, которых хватило бы на зимний шарф, решила Тоня заняться соплевязанием.
И тут её услышали.
Методичный и почтительный стук в дверь. Такой не особо громкий, очень аккуратный. Тот, кто стоял за дверью, знал: его ждали, его звали, он тут.
Тоня приподнялась. Родители ведь мертвы... Или нет, и у неё получилось? Но радостного предчувствия как-то не было. Был страх, далеко загнанный за последние почти двое суток, но не исчезнувший насовсем. Может, место её и обмануло, и они живы, но откуда им здесь взяться? Если они тут втроём застрянут, это не будет радостным воссоединением. Это будет провалом.
Да и родители так не стучат. Мама обычно настукивает мелодию из детских песен и может даже подпеть высоким мелодичным голосом из-за двери, чтоб Тоня не переживала, что пришёл кто-то посторонний, хотя она и так не переживала — обычно, если не брать в расчёт «сейчас». Папа просто звонил в звонок, стучал по стандарту, пока дверь не открывалась, или брал с собой маму — ну, тут понятно.
А этот стук был размеренный и деликатный, мол: «Я всё равно войду, но вы уж подготовьтесь, я уже на пороге».
«Я идиотка. Это не родители, это моя смерть. Как раз костлявой руке такой стук подойдёт, как перстень на палец налезет».
Но для верности, что это не кто-то из странных соседей или ошибившихся дверью, Тоня похромала смотреть в глазок — кого там черти принесли и красиво упаковали, вооружившись сковородкой. Её клацанья всё равно не было слышно: дождь же, ё-моё.
Глава 8. Ан-тош-ка.
Тоня стоит за дверью и натужно сопит, не решаясь открыть или посмотреть. Из-за двери исходит чувство угрозы и опасности. Одно дело, когда чертовщина происходит в твоём мире, пусть даже в твоём городе, на крайний случай — и по собственной же глупости с твоим телом. Но разово, и частично с твоего вынужденного согласия. А ты как можешь сглаживаешь углы и бегаешь в попытке просочиться, наколоть систему, да хотя бы просто даже торговаться, чтоб отстали, чтоб отпустили.
Первой Тониной победой стали отсутствующие крики, скулёж, вой и сопли вперемешку со слезами из-за каждой мелочи. В этом мире — мелочи, в том ей казалось, что это важно: потерянные пару баллов в супере, акционных, между прочим. Лагающий интернет — тут ей уже было пофигу. Этот мир жёстко пресекал попытки поныть.
Но дом, её дом — последнее укрытие, крепость, место, где можно спрятаться и дальше которого уже не сбежать. Сейчас и его защита давала трещину. Вот потому-то не хотелось знать, и видеть, и думать об этом. Но было нужно. Тоня прижала сковородку поближе к себе, пару раз вдохнула и выдохнула — и глянула в глазок.
В полумраке едва освещаемой лестничной клетки — а лампочек, как мы помним, не было, их ещё в том мире выкрутили, — свет был только от солнца, которое давало процентов двадцать, максимум. Тоня увидела старческий силуэт, но с прямой, строгой выправкой, в плаще или пальто, кажется, и шляпе — тоже на старинный манер.
В целом силуэт не выглядел ни громоздко и опасно, но и не походил на чахлое и увядающее создание, оттого стало ещё тревожнее: не гниющая рухлядь, которую Тоня одной левой, но и не глуповатый амбал, который может оказаться обычным соседом, пришедшим, эм, за коллекцией мух, тараканов или клопов (они вроде конфет и деликатесов здесь, к чаю или другому местному напитку — должно быть, как-то так). Так что старческая фигура была подобна той самой смерти: вроде стара и не похожа на боксёра-тяжеловеса, но сил в ней достаточно, и никто не сможет от неё увильнуть.
Но из размышлений Тоню вырвал вновь раздавшийся деликатный стук: тук-тук-тук.«Ну чё, я в самом деле в своём собственном доме не хозяйка, что ли?»
— Кто там! — добавив сколько вышло грубости и металла в голос, рявкнула обычно высокоголосая Тоня.
Ей в ответ прилетело:— Антош, это я, Леонид Ефимович. Открой дверь, я ненадолго.
Тоня смутилась: «может, не надо было так грубо, уже и за парня приняли.»
— Тут нет никаких Антонов, вы ошиблись дверью. Всего доброго, — отрезала Тоня, начав успокаиваться.
— Антоня, Антонечка, ты умерла ещё до моего рождения. Дай хоть глазком посмотрю и на родителей твоих полюбуюсь.
— Мои родители мертвы, а я Тоня — Антонина.
— Вот я и говорю, Антоша, пусти дедушку. Раз родителей нет — значит, мы с ними разминулись, пока я сюда шёл. Я особо не торопился, пейзажами насладился, на город посмотрел, газеты читал, с аборигенами общался. Интересно тут, однако. Ну, будь ласка, открой дверь. Я же тебя не видел ни разу, я только посмотрю, расскажу что знаю — и пойду дальше.
— «Будь ласка», — издевательски передразнила Тоня, — тебя с какого хутора сюды приштормило, а, дед?
— Ну чего сразу «с хутора», То. Я при жизни человек рабочий был, вот и мотался по нашей необъятной — от Камчатки до Жданова. И люди в бригаде были всякие: Ганс-немец, Петро с Донбасса… Все сообща работали, спина к спине стояли. А лапотали каждый по-своему — вот и намешалось языков в голове.
— Ага, немец, так я тебе и поверила! Мы ж с ними воевали!
— Тю! — удивился дед. — Я сам тридцать шестого года, так что в окопах не сидел. Мать меня с Ленкой в Сибирь укатила. Помню только дорогу: стук колёс, корку хлеба… Чай, в те годы и корка была за счастье. Да и не до гордости было: кто гречку принёс — спасибо, кто сало — тоже спасибо, лишь бы сыто.А что до Ганса — он из ГДР. Его отец с фашистами воевал, то бишь против них, в концлагере и кончил. Так что Ганс мне как родной стал. Не за что мне его ненавидеть. У нас в бригаде и Петро с Донбасса, и Иван из Курска, и Aшот из Еревана… Все спина к спине стояли. Язык разный, а дело одно.
*Ключ в замке провернулся, дверь со скрипом отворилась.*
— Проходи, дед, чего в дверях топтаться. Убедил меня твой рассказ, — опираясь на гнилую палку, проговорила Тоня, освобождая проход для гостя.
— Дякую, Тош, — отчеканил дед, бросив на кухонный стол газету, затем принялся снимать с себя прорезиненный плащ. И, кинув его на стул, добавил: — Макинтош пусть повисит. Авоськи-то у меня не водится, тут вчера вон какой ливень стеной был — спас меня, дружок. Чаю предложишь, внуча?
— Предложу, — сказала Тоня, стоящая уже в конце кухни, зажигающая плиту и наливающая воду в чайник.
— Ну и хорошо, — бросил дед. — А то цит нот, совсем. Вот что, я про тыквалёты разузнал — и сразу к тебе! — Ткнув пальцем в жёлтую шелестящую газету, сказал дед: — Тимшин, то бишь местный синоптик, человек опасный, если напрямки с ним свяжешься. Но вот ежели прогнозы его читать — тут он мастер. Падение тыквалёта с точностью до дня предскажет.
Тоня, поняв, что дед не попусту лясы точить припёрся, задала интересующий её вопрос:
— И где мне его прогнозы глянуть? И что по рискам? Вон в тот раз без ноги с пальцами осталась, а никакого желания и не было.
— Так ты туда не подумав влезла. Надо было или по радио слухать, или читать прогноз. А ты ещё и в Горбатую ногу укатила — хорошо хоть не целиком там осталась! — прихлёбывая чай и моча в нём странное печенье со вкусом гречки, проговорила дед.
— Если я по прогнозу всё сделаю — я выберусь отсюда? Меня не разберут окончательно?
— Эх, о времена, о нравы, — пробурчал дед себе под нос, попровляя съехавшую на бок шляпу и накидывая подсохший макинтош. И уже слышно добавил: — А год-то какой нонче, а то ты, смотрю, уже такая взрослая, ходишь, разговариваешь?
— Без понятия, как тут течёт время, но у нас был шестнадцатый год. Я не только говорить умею, у меня и работа есть, и вышка окончена, только всё это не важно. Здесь, не важно.
— Ого, вот это время бежит! Получается, что я умер двадцать девять лет вперёд и так много пропустил, внучку единственную не видал ни разу. Но я тебя сразу узнал: вон глазища какие — бабкины, а руки — мамкины, ну а улыбка — моя, само собой. — по-отечески улыбнулся дед.
— Да, жаль, что при жизни не свиделись, но хоть здесь встретились. Ну, спасибо, дед, за рассказ про Тимшина! За газету… Что там по прогнозам? Где искать их?
— Приятно было поболтать да повидаться, но мне идти пора.— Цигель, цигель, ай-лю-лю. Всё, Антонечка, я дальше двину. А ты ищи прогнозы — их у остановки раздают за два фантика на чипых. И обдумай всё ещё разок.
Дед отодвинул чашку, промаршировал к выходу, как-то сообразил с замком и, открывая дверь напоследок, сказал:
— Давай, Тоша, в темпе, у тебя получится. В газете все номера радиостанций и их расположение указаны, кое-что об этом месте и событиях ключевых глянешь — выторговал у одного местного за сухого шмеля. Ну, бывай. Я почапал.Теперяча-то всё наладится, образуется. Не хворай.
