Заплатки до вчера не подождут?

Терьер Wi

Заплатки до вчера не подождут?

ОТ АВТОРА: ВАЖНОЕ ДОПОЛНЕНИЕ К АННОТАЦИИ.

Жёсткий, бескомпромиссный сюр, мистический и психологический триллер для тех, кто устал от прилизанных штамповок и хочет грязного неформата, выбивающего воздух из лёгких и ломающего об колено твой рассудок, велком сюда.

График выхода глав:

каждые 3-4 дня. Первые 4 главы — бесплатно. Залетай в черновик, пока система не переписала и твои мозги!

Глава 1. ЛИВЕНЬ В -10.

Тоня просыпается в холодной одинокой квартире. Утро вторника её не радует. Противный писк будильника давит на мозг, а очередной вынужденный подъём в пять утра лишь добавляет уныния в общий строй недовольства.

За окном крупно бьёт серый дождь — частый гость такого же серого города. Взгляд девушки устремляется туда; её с трудом разомкнутые веки, видя это, резко закрываются обратно. Но усилием воли, понимая, что так оставлять дело нельзя, Тоня открывает их вновь, что приносит чувство неправильности и неоправданности происходящего.

В голове гудит, как в стальном желудке холодильника «ЗиЛ». Ну да и неудивительно — как ещё крыша от такого графика не поехала? Глаза сами находят на маленьком прикроватном столике её бейдж со строго официально написанным именем: Антонина.

Мысли девушки начинают её есть. Антонина... Как можно было так назвать человека? Взяли Антона, присобачили на скорую руку Нину, и вот, пожалуйста, — Антонина! Кто такая эта Антонина? Гермафродит, помесь Нины и Антона, средне-промежуточный результат между ними? Может, родители не смогли договориться, и теперь я вынуждена ходить с именем, сшитым грубыми нитками из неподходящих друг другу лоскутов?

Вот почему Кира — это Кира, Мира — это Мира? Они не ощущаются как конструктор из Иры и разных букв алфавита! А я — Франкенштейн в юбке, блузке и с подносом в руках. А это сокращение... Тоня — Батоня! Всплыла колкая фраза мальчиков из детства.

Из раздумий её вырвал очередной мерзкий визг будильника. Девушка подняла глаза. Взгляд скользнул по зеркальной двери рассохшегося шкафа. Пыль, паутина... Откуда они тут? «Я не могла так запустить свой дом. Или могла?» — Тоня не узнавала стены родного дома, уют выветрился из него через открытую форточку.

Тоня встала. В ногах не было силы, варикозные вены выли так, что любой терьер позавидует. Голова гудела, недосып в хронической форме с удовольствием напоминал о себе. А ведь ей всего-то двадцать шесть. Она двинулась заваривать себе дешёвый кофе три-в-одном.

Пройдя мимо зеркала в ванной и умывшись, она оценила внешний вид: лицо измотано, осунулось, черты заострились, под глазами синяки, мимические морщины, тонкие обветренные губы мелко дрожали. М-да, лет тридцать, не меньше. Где моя хвалёная генетика?

Чайник вскипел. Отставив щётку в сторону, Антонина переместилась на кухню, подумав при этом: «Лучший работник месяца пьёт кофе три-в-одном! Успех! Сразу видно — устроилась как надо». Поставив чашку на стол, быстро проверила содержимое сумки. Всё на месте. Ну, хоть домовой не шалит и не клептоманит мой ключ.

Погода за окном располагала пойти спать или, на крайний случай, усесться с печеньем и чаем напротив ноута, врубить весёлое кинцо и перевести дух после тяжёлой недели.

«Нельзя», — оборвала себя Тоня и поплелась менять мятую футболку и потрёпанные жизнью штаны на глаженую блузку и юбку-карандаш. «Где-то здесь были пластыри», — мельком пронеслось в гремящей голове. Встаёшь в пять, пашешь как лошадь, часто остаёшься сверх аж до двух ночи, берёшь чужие смены — больше-то некому.

«Вся надежда на тебя, Тонечка», — всплыл в воспоминаниях слащавый и мерзкий голосок начальника. А платят на две пачки дошика и три пакета кофе по акции, думала девушка, закрывая створки косого, пахнущего старостью шкафа, двери которого немилосердно скрипели.

Ливень. К тому же — минус десять. Отврат. Хорошая погода свалила на праздник к чертям, и возвращаться не планировала : мороз и не думал закругляться, а с неба всё так же хлещет гадкая, ледяная хмарь, вместо того чтобы падать нормальным снегом. Идти в капронках под ним, ехать в душном метро и набитом битком автобусе — это то, чего она хотела? Ради этого она училась и заканчивала экономический?

Её уже знобило от вечного недосыпа, от того, чего она не могла сказать даже себе, хотя бы в душе. «Ладно, я знаю, ради чего это всё. Такие моменты есть у всех», — грустно посмотрев на насморк улицы, подумала она.

За окном бахнула гроза. Что-то внутри девушки сильнее начало сопротивляться выходу на сегодняшнюю смену. Допитая чашка от порошкового гастрита прыгнула в раковину. Бейдж прилип к рубашке серой скучной коркой, как погода за окном. Хотя нет, вон уже разгорается... Мелькнула мимолётная мысль, как раскат грома.

Девушка отвлекается от погоды и самокопания, решив посмотреть смены возможных выходных. График её работы пляшет по прихоти начальства, а в сезон отпусков — так и подавно. Решив зайти для начала в браузер, она чуть не подпрыгивает на месте, видя последние запросы:

— Как отучить тараканов ползать по крыше?

— Почему ребёнок не ест мух?

— Что если дедушка не торопится возвращаться с того света?

— Какого числа по календарю тимшина упадёт следующий тыквалёт?

— Как надёжнее поставить лицо на место, если оно уплыло в раковину и застряло в сливе, чем его лучше изъять оттуда?

— Что делать, если пешеход посреди перекрёстка сломался? Лучшим решением будет помочь ему при помощи смазки, гаечного ключа или всё же вызвать соответствующую бригаду по починке бесхозных, не подающих признаков движения объектов?

— В какой обстановке паре ног лучше слушать пение застывшего металла? Срочно! Если подскажете, отдам все свои фантики от облепихи и прокачу на жалюзи!

— Что за хрень?! — ругнулась Тоня. — Я этого точно не писала!

Если ещё и ноут накрылся, то это вообще комбо века. Какие нахрен тыквалёты, бесхозные пешеходы, уплывшее лицо? И как это относится к ней? Детей у неё нет. Лицо на месте (ощупывая его холодными ладонями, рассудила девушка). Тараканы здесь не водятся — сети вай-фая выселили их со всего микрорайона. Остальное — так вообще тупейший бред поехавшего на последней извилине в гору.

Нет, всё. Два дня — и в отпуск к родне. Начальник там пусть как хочет, пусть сам на каблуках с планшетом и ручкой бегает.

Коротко глянув на время, Тоня понимает: вот чёрт, я же сейчас опоздаю! Шустро накидывает туфли, дождевик, берёт сумку и пулей вылетает из квартиры, закрыв её на все замки.

В подъезде пусто и уныло. Граффити на стенах, бычки под ногами, выкрученная лампа и мусорные пакеты — как часть этого устойчивого провинциального интерьера. Ноги Тони летят по ступеням, а глаза за ними не успевают. Девушка оступается, на удачу не впилившись носом в пол, а всего лишь отколов каблук и ударившись ногой.

Выругавшись, мчится дальше, спешно вылетая во двор.

Глава 2 Ползущий Тягобус.

В украшенном битыми бутылками, харчками и блевотой дворе стелется, на удивление, не снег, а синеватая масса, больше похожая на мох. Дождь льёт сплошной стеной, невзирая на этот мох, время года и минус десять. Для него десять — просто цифра, а не повод не быть.

Тоня выдыхает, пару раз жмурит глаза. Когда глюк не проходит, она решает всё ж пойти на остановку.

«Так, это просто усталость, — уговаривает она себя. — У меня плывёт в глазах, а в голове гудит. Это не критично. Дорога и дома-то на месте».

Мозг услужливо подсказывает рациональные объяснения, ну а синеватые хлопья под ногами замечать необязательно. Они не мешают мне, я не мешаю им. Резкая боль в ноге отчётливо намекает, что происходящее — не сон, а последствия тяжёлого недосыпа. Значит, надо идти. Работа сама себя не отработает.

Тоня ковыляет к остановке, то и дело мелко вздрагивая от холода и какого-то нового, нарастающего сурового чувства. Делая вынужденные остановки из-за сломанного каблука, она замечает странные надписи на стенах. Странный, угловатый шрифт... Буквы неохотно складываются в её голове в слова, но стоит на секунду отвернуться — и она уже не может вспомнить, что именно видела, что её так удивило и на какие мысли навело. Странности ускользают. Как будто они хотели, чтобы их прочли, не поняли и тут же забыли, чтобы она запуталась ещё сильнее.

С красными от мороза щеками и больной ногой Тоня добегает до остановки. Вид у неё печален. Старая, покосившаяся хибара с какими-то зелёно-фиолетовыми дымчатыми наслоениями и желтовато-бугристой жижей стоит на последнем издыхании, словно мечтая похоронить под собой и Тоню, и стоящих рядом людей.

Вдруг в грязно-сером небе с утробным воем пролетает ржавая махина. Крылья у неё в десять раз меньше пузатого, обшарпанного салона. Рыжая, покрытая налётом окалины, она дико похожа на огромную тыкву с крыльями мухи.

По хмурым лицам людей на остановке расползаются одинаковые, застывшие улыбки.

— Тыквалёт! — кричит утробным, совсем не детским голосом пацан лет семи.

Его мать хищно скалится — видимо, от дикой радости — и резко достаёт из своей сумки большой, увесистый пень. Она с силой швыряет его в небо, целясь в пролетающую махину. В её жесте столько необъяснимости и чистой, концентрированной иррациональности, что остатки материнской платы в мозгу Тони сгорают безвозвратно.

— Отгадай желание... — слышится сбоку хриплый шёпот.

— Хочу восемь пар ушей, — доносится сзади.

Даже откуда-то снизу, из-подо льда и синего мха, вырывается глухое шипение, складывающееся в отчётливые слова:

— Хочу, чтобы Нина отделилась от Антона, а его тень пошла мне на пространство для конуры!..

— Заслужить надо хотечествование. Посредством страдания, — отрезает совсем детский голос, принадлежащий какому-то неестественно высокому существу в плотно натянутом капюшоне.

Тоня в унынии оглядывает толпу и только сейчас понимает: её будущие соседи по автобусу держат в руках тяжёлые цветные отопительные батареи. Они прижимают их к себе, расценивая чугунные секции как обычные сумки для вещей. И как то существо в капюшоне ухитрилось запихать свой пень в батарею? Может, по кускам дров?..

«Стоп. Тоня, хватит, — мысленно приказывает она себе, цепляясь за остатки рассудка. — Не погружайся в шизу. Это просто странный сон или бессонная ночь. Может, это вообще поехавшие сектанты с их странными ритуалами, чтоб ими чёрт отобедал, и ноут мой взломали через какие-нибудь рассылки, вот тебе и странные запросы, которых не было, а всё остальное додумал уставший невыспавшийся мозг. Точно, это их странности, сраные шизики, а я тут ни при чём. Всё будет хорошо. Всё образуется. Не погружайся только в это».

На остановке краской, неровно, с грязными потёками выведено: «Маршрук 5.М.0 Рельс. Длинномячево — Нефтегазово. 5.М.0 Рельс — рельс, 5.М.0 Рельс — 5.М.0 Рельс-рельс — рельс. Глухоглазово — Длинномячево».

К остановке, натужно пыхтя и опасно пошатываясь из стороны в сторону, наконец подтягивается ржавая посудина. На её боку красуется кривая надпись: «Тягобус», а на лобовом стекле болтается табличка: «Рельс 5.М.0».

Толпа пассажиров единой безликой массой вываливается вперёд, ломясь к дверям. Этим плотным, пахнущим сыростью потоком внутрь вносит и Тоню — уже абсолютно ничего не понимающую и изрядно замёрзшую.

Со свистом закипающего чайника двери тягобуса захлопываются. Машина трогается и ползёт по маршруту куда-то вперёд, тяжело вихляя ржавой задницей из стороны в сторону. Почему-то пол тягобуса идёт волнами вверх и вниз, он похож на бушующее море, хоть и медленное, неповоротливое, ленивое.

Внутри салона душно. Пахнет формалином, спиртом, старой ржавчиной и почему-то... мамиными духами.

Глава 3. Сон или проклятье?

Дабы перевести дух и абстрагироваться от странных попутчиков, Тоня решает заглянуть в окно — вид дороги, мерно стелющейся за стеклом, её обычно успокаивал.

Двигаясь к нему ломаными движениями на больной ноге, она отмечает: окна в салоне похожи на тыквы по форме, что в совокупности с оранжевыми шторами даёт устойчивую ассоциацию с символом Хеллоуина.

Когда же взгляд падает на дорогу, Тоня готова шлёпнуться в обморок — вместо колёс у тягобуса грязные человеческие руки. Они шлёпают по асфальту, измазываясь синим мхом, и заставляют пол автобуса качаться, как корабль в море.

«Это не секта, не спектакль, не сон — это проклятье», — мчится в Тониной уставшей голове.

Стены ржавого тягобуса давят, запахи заставляют колени подкашиваться. Руки лезут в сумку в попытке отыскать кулон. Тоня никогда не была суеверной, но даже у неё была вещь, помогающая в трудную минуту и всегда бывшая с собой — маленький кулон из ржавой гайки, подаренный папой ей в детстве.

Уже не маленькая Тоня отчаянно перерывала сумку в поисках кулона, но того не было на месте.

И тут, как назло, пассажиры решили напомнить о себе.

— Кто мы? — крикнул один.

— Мы гордые жители навозняка! — прилетело ему из салона. — Пусть мы из разных мест, от Пупков и до Глухоглазово, но все мы отмечаем одни и те же праздники: падение тыквалёта, начало-кталчалла, центровое два-три пня!

— Пахучий навозняк... — раздалось из дальнего конца обшарпанного салона болотное бульканье, непонятно как складывающееся в слова и даже напоминающее подобие пения, на удивление обретающее вполне уловимый смысл.

— Здесь рад даже дурак! — вторили ему голоса уже со всех концов салона, заставляя Тоню икнуть от страха и вжаться в колыхающуюся стену тягобуса испуганной тенью.

— Тут каждый тебе друг! — солировал держатель самой яркой батареи за два места от Тони, отчего та осела на пол и обхватила колени трясущимися и похолодевшими руками.

— И серут все вокруг! — громко и протяжно закончили дружные утробные голоса чудовищ.

Пока это продолжалось, Антонина и не заметила, как с другого конца салона к ней вышла полноватая фигура, одетая, кажется, в форму кондуктора. Женщина, покачиваясь в такт тягобусу и едва стихнувшему пению, пробиралась всё ближе и ближе к ней.

Когда перед Тоней остался последний парень, он встал и громко, неестественно высоко, но не менее жутко в сравнении с остальными голосами, пропищал:

— Мы ведь едем по оси от посёлка Длинномячево в Глухоглазово, минуя Нижнегазово? Тягобус ползёт вдоль Вмятых Пупков?

— Молодой человек, для кого ещё послезавтра было написано: «Пупки на торжественном открытии», вам там делать нечего! Маршрук туда не идёт.

— Что за пратомки пошли! Вот объявят ремонт, тогда и катись в свои Пупки, — рявкнул из салона хриплый болотный бас с шелестящими нотками.

Пискун раздосадованно выдохнул — так, что чуть глаза не вылетели вместе с воздухом, — протянул контролёру фантики с пластырями и уставился в мутное окно.

Очередь дошла до Тони. Полное тело прошипело:

— Плати за проезд!

— За... чем пра... тить? — заикаясь и заговариваясь, выдавила Тоня, всё ещё сидящая на полу у стены.

Кондуктор с улыбкой, чуть не облизываясь, посмотрела на свежую Тонину заплатку на сумке, пришитую грубо и на скорую руку, и указала пальцем на неё. Тоня в ужасе и непонимании выдала первое, что пришло в голову:

— А заплатки до вчера не подождут?

— Не подождут! — хищно пробулькала строгая тётка. — Либо плати, либо твои руки присоединятся к маршу рук — быстрее доедем до Глухоглазово, как раз пару слева в центре пора менять, еле ползут.

И она сорвала заплатку с сумки остолбеневшей от ужаса Тони, отсчитала ей пару облепиховых фантиков на сдачу и двинулась дальше по салону выбивать оплату.

Тоня, отойдя от ступора, стала перебирать в голове варианты, и вариант с проклятием показался ей наиболее подходящим. С детства у Тони была некрасивая, с маминых слов, привычка подбирать мелочь.

Вот как буквально вчера: потратив скудные сбережения на кофе и автобус и возвращаясь после смены, она очень обрадовалась, увидев на перекрёстке блестящую монету номиналом в десять рублей. И, кинув её в карман куртки, продолжила движение.

«Монета, перекрёсток — это точно связано. Доеду до остановки и распрощаюсь с этим проклятием прямо на ближайшем перекрёстке. Пусть проклятие вернётся к тому, кто его наложил».

С чётким планом в голове девушка опустилась на ближайший стул и продолжила двигаться к цели в теле живого, руко-ногого тягобуса.

«Почему ребёнок не ест мух?» — всплыл в голове непрошеный вопрос.

И тут из уха соседа, сидящего справа от девушки, громко жужжа и помогая себе лапами, начала выбираться муха. Когда её тело наполовину выбралось из временного дома, в голове девушки началось: «Зачем отказываться от такого лакомства? Только плохие, непослушные дети не едят мух! А что, если я её съем?»

«Стой, хватит, отвернись в другую сторону и не смотри!» — пыталась успокоить себя Тоня, с детства боявшаяся любых насекомых как раз за их стремление лезть в глаза, уши, рот и нос.

Но было поздно. Муха выбралась, добралась до Тони, села ей на нос и начала тереть лапы друг об друга.

Антонина не совладала с собой и истошно закричала — муха была здоровее привычных мух раза в четыре. Тварь не упустила момент и залезла к вопящей Тоне в рот. Челюсти инстинктивно сомкнулись, а горло сжалось и протолкнуло вкусняшку со вкусом земли и асфальта внутрь.

По рту и горлу разлился неприятный горький вкус, Тоня даже могла бы назвать его грязным. Девушка начала кашлять, продолжая трястись от страха и отмахиваться от уже несуществующей угрозы.

Никто из держателей ручных батарей даже не обернулся на захлёбывающуюся в рыданиях девушку — всем было не до неё, их странная жизнь текла по своим правилам.

Хотя одно существо непонятного пола с довольно компактной батареей легонько треснуло её по виску и миролюбиво добавило своим трескучим голосом:

— Ты, должно быть, из-за диеты переживаешь? Вон как на муху жадно смотрела. Это капроновая муха, у неё отстрадательная калорийность. А если и впрямь так надо поменьшавить — ты сбей тыквалёт и, пока он падает, отгадай желание. Правда, ещё пострадать будет надо. Тыквалёты летают только тогда, когда страданий много скопилось. Их больше всего в Горбатой Ноге, это три-два-семь пеньков отсюда.

Закончив, существо отошло от Тони, потрясло ногой — то ли помахав на прощание ей, то ли так — и пошло к дверям тягобуса, явно собираясь выходить.

Пока тягобус планомерно подползал к видящейся вдали остановке и, кажется, даже сбавлял и без того медленный ход, Тоня мотала сопли на кулак и пыталась собрать в кучу остатки напуганных, уставших и напрочь шокированных мозгов.

Она хваталась за план с перекрёстком, как за последнюю дверь из ада, попутно шмонав сумку в поисках той самой злополучной монеты, которая и стала катализатором всех этих чёртовых проблем. А заодно убеждаясь, что в этом мире нет и следа от спасительного кулона, хотя, должно быть, будь он тут, всё равно не помог бы.

Между ходом Тониных мыслей остановка становилась всё ближе и ближе, а возможное спасение даже слегонца успокаивало и давало дышать.