Роман мумии

Широкий нагрудник, составленный из тонких эмалевых пластинок, соединенных во много рядов золотом, охватывал основание шеи и спускался низко, но позволял видеть крепкие и чистые очертания девственной груди, похожей на две золотые чаши.

На груди картонажа было изображение священной птицы с головой овна, несущей между зеленых рогов красный круг заходящего солнца, поддерживаемый двумя змеями с надутой шеей, увенчанными пшентами – коронами фараонов. Этот страшный рисунок имел глубокое символическое значение.

Ниже, в свободных местах, среди поперечных полос, расцвеченных яркими красками, был нарисован бог Ра[41] в виде сокола, увенчанный шаром, с раскрытыми крыльями, с симметрично расположенными на теле перьями и хвостом в виде веера. Бог держал в каждой лапе мистическое Тау[42] – символ бессмертия.

Погребальные боги с зелеными ликами обезьяны и шакала протягивали священным жестом кнут, палку, жезл. Око Озириса расширяло свой красный зрачок, очерченный черной краской. Небесные змеи сжимали свои пасти вокруг священных дисков. Символические фигуры протягивали свои руки, обрамленные зубчатыми рядами перьев, будто клинков. Богини начала и конца[43] с голубыми волосами и нагим торсом в узко обтягивающих тело юбках преклоняли по египетскому обычаю колено на подушках, зеленых и красных, с большими кистями.

Продольная полоса гиероглифов от пояса до ног картонажа заключала в себе, без сомнения, какие-нибудь формулы религиозных обрядов или же имена и описания достоинств умершей. Эту загадку Румфиус обещал себе разрешить тоже.

Вся эта живопись своим стилем рисунка, смелостью очертаний, блеском красок обозначала для знатока, со всей очевидностью, самый цветущий период египетского искусства.

Полюбовавшись этой первой оболочкой, лорд и ученый извлекли картонаж из ящика и поставили его у одной из стен каюты.

Странное зрелище представляла эта погребальная оболочка с золотой маской, стоящая во весь рост, как материализованный призрак, и принявшая снова жизненное положение после долгого покоя смерти на ложе из базальта в сердце горы, опустошенном нечестивым любопытством.

Бессмертная душа умершей, надеявшаяся на вечный покой, так заботливо охраняемый от всякой попытки оскорбить ее останки, быть может, взволновалась за пределами мира среди своих скитаний и метаморфоз.

Румфиус, вооруженный резцом и молотом, чтобы разделить надвое картонаж мумии, напоминал одного из погребальных мастеров с маской животного на лице. Такие мастера, совершающие над умершим какой-нибудь страшный и таинственный обряд, изображаются на стенах подземелий.

Лорд Ивендэль, внимательный и спокойный, своим чистым профилем походил на божественного Озириса, ожидающего душу для суда над нею, а, в довершение сходства, его трость напоминала жезл бога.

* * *

После завершения операции – довольно продолжительной, потому что доктор не хотел повредить позолоту, – картонаж, положенный на пол, разделился на две части, точно раковина. Взору наконец предстала мумия во всем великолепии гробового облачения, такого изящного, будто она хотела соблазнить богов подземного царства.

Когда картонаж был открыт, в каюте распространился неуловимый и чарующий запах благовоний, эссенции кедра, сандалового порошка, мирры и корицы. Тело не было пропитано черной смолой, обращающей в камень трупы простых смертных, и, казалось, все искусство бальзамировщиков, древних обитателей квартала Мемнонии, было применено для сохранения этих драгоценных останков.

Голову покрывали узкие полосы тонкого льняного холста, под которыми смутно угадывались черты лица. Бальзамы, которыми пропитались эти полосы, окрасили ткань в прекрасный рыжеватый цвет. Начиная с груди, по телу тянулась сеть тонких трубочек из голубого стекла, скрепленных в местах пересечения маленькими золотыми бусинами. Эта сетка, простиравшаяся вплоть до ног, одевала усопшую бисерным саваном, достойным царицы. Золотые статуэтки четырех богов Аменти блестели в симметричном порядке по верхнему краю сетки, которая внизу была украшена богатой бахромой, выполненной с безукоризненным вкусом. Между изображениями богов лежала золотая бляха, на которой лазуритовый скарабей развернул длинные позолоченные крылья.

Над головой мумии было положено богатое зеркало из полированного металла, как будто предназначенное для того, чтобы дать возможность душе умершей созерцать призрак ее красоты во время долгой могильной ночи.

Рядом с зеркалом эмалированный ларец драгоценной работы заключал в себе ожерелье из колец слоновой кости, чередующихся с золотыми, лазуритовыми и сердоликовыми бусинами.

Сбоку тела была положена узкая умывальная чашка, квадратная, из сандалового дерева, служившая при жизни для благовонных омовений, и три алебастровые вазочки, заключавшие: первые две – бальзамы, запах которых был еще уловим, а третья – порошок сурьмы и маленькую лопатку, чтобы окрашивать концы ресниц и удлинять наружный угол глаз, по древнему египетскому обычаю.

– Какой трогательный обычай! – сказал доктор Румфиус в восторге при виде всех этих сокровищ. – Похоронить с молодой женщиной весь арсенал ее туалета! А ведь в эти пожелтевшие от времени и эссенций полоски ткани, без сомнения, завернута молодая женщина. Рядом с египтянами мы поистине варвары, потому что, увлеченные жестокой жизнью, разучились тонко чувствовать смерть. Сколько нежности, сожаления и любви открывают нам эти скрупулезные заботы, бесконечные хлопоты, эти бесполезные проявления внимания, которые никто никогда не увидит, эти знаки уважения бесчувственному телу, эти усилия защитить от разрушения обожаемую форму и возвратить тело душе в неприкосновенном виде в день грядущего воссоединения.

– Может быть, – ответил задумчивый лорд Ивендэль, – наша цивилизация, которую мы считаем достигшей вершин, это не более как глубокий упадок, не сохранивший даже исторической памяти о гигантских исчезнувших обществах. Мы глупо гордимся несколькими остроумными изобретениями механики последних дней и не думаем о колоссальном величии, о недоступных другим народам грандиозных созданиях земли фараонов. У нас есть паровые машины, но пар менее силен, чем та мысль, которая воздвигала пирамиды, выкапывала подземные гробницы, вырубала сфинксов и обелиски из скал, покрывала залы одной глыбой, которую не сдвинуть всем нашим машинам, высекала из камня храмы и умела защитить от уничтожения хрупкие человеческие останки. Насколько же в древних египтянах было сильно чувство вечности!

– О! Египтяне были дивные зодчие, – сказал с улыбкой Румфиус, – изумительные художники, глубокие ученые. Жрецы Мемфиса[44] и Фив дали бы сто очков вперед даже нашим германским ученым, а в искусстве создания тайных символов они имели силу нескольких розенкрейцеров[45], но мы рано или поздно разберем их писания и вырвем у них тайну. Великий Шампольон дал нам их азбуку, и теперь мы свободно читаем их гранитные книги. А пока со всевозможной осторожностью разденем эту юную красавицу более чем трехтысячелетнего возраста.

– Бедная леди! – промолвил молодой лорд. – Глаза непосвященных будут смотреть на ее тайные красоты, которых, может быть, не видела сама любовь. О да! Под суетным предлогом науки мы поступаем, как дикари, подобные персам Камбиса. И если бы я не боялся довести до отчаяния этого почтенного доктора, то я, не поднимая последнего покрывала, заключил бы тебя снова в тройные стены твоего гроба.

Румфиус вынул из картонажа мумию, которая была не тяжелее тела ребенка, и начал ее распеленывать с ловкостью матери, которая хочет освободить члены своего птенца. Доктор прежде всего распорол оболочку из холста, напитанную пальмовым вином[46], и широкие полосы, опоясывавшие в нескольких местах тело. Затем он нашел конец тонкой полосы, обвивавшей бесконечными спиралями члены юной египтянки, и начал скатывать бинт так же легко, как это мог бы сделать один из самых ловких тарихевтов погребальной долины.

По мере того как подвигалась его работа, мумия, освобождаясь от своих утолщений, точно статуя, высекаемая из мраморной глыбы, становилась все более легкой и изящной. За этой полосой последовала другая, еще более узкая, предназначенная для того, чтобы теснее сжать члены. Она была так тонка и так ровно соткана, что могла бы сравниться с батистом и с кисеей наших дней. Точно следуя за всеми очертаниями тела, она связывала пальцы рук и ног и плотно покрывала, как маска, черты лица, почти видимого сквозь тонкую ткань. Бальзамы, которыми ее напитали, как бы накрахмалили ее, и, отделяясь под пальцами доктора, она издавала легкий шелест, как бумага, которую мнут или разрывают.

Оставалось снять последний слой, и доктор Румфиус, хоть и привычный к подобным операциям, прервал на минуту свою работу или из некоторого уважения к целомудрию смерти, или же с тем чувством, которое препятствует человеку распечатать письмо, открыть дверь, поднять покрывало, скрывающее тайну, которую он жаждет узнать. Сам же доктор объяснил эту остановку усталостью. И действительно – пот струился с его лба, но Румфиус даже не думал стереть его своим знаменитым платком с синими клетками. И все же усталость тут была ни при чем.

Между тем тело мертвой виднелось сквозь ткань, легкую, как газ, и под ее нитями смутно блестела местами позолота.

Когда был снят последний покров, показалась чистая нагота прекрасных форм, которые, несмотря на столько протекших веков, сохранили округлость своих очертаний и всю тонкую грацию линий. Поза умершей, редкая у мумий, была та же, что у Венеры Медицейской[47], как будто бальзамировщики хотели отнять у этого прекрасного тела печальную позу смерти и смягчить неподвижную суровость трупа. Одна рука слегка закрывала грудь, другая скрывала тайные красоты, как будто целомудрие мертвой не было достаточно защищено охраняющим мраком могилы.

Крик восторга вырвался одновременно у Румфиуса и у лорда Ивендэля при виде этого чуда.

Еще ни одна статуя, греческая или римская, не представляла более изящных очертаний. Даже характерные особенности египетского идеала придавали этому чудесно сохраненному телу такую стройность и легкость, какой не имеют античные мраморы.

Маленькие, тонкие руки; узкие ступни ног с ногтями на пальцах, блестящими, как агат; тонкий стан; маленькие груди; мало выдающиеся бедра; несколько длинные ноги с изящно очерченными лодыжками – все это напоминало легкую грациозность музыкантш и танцовщиц на фресках, изображающих погребальные пиры в гипогеях Фив. Это была та форма еще детской прелести, не обладающая зрелостью женщины, которую египетское искусство изображает с такой нежностью, рисуя этот образ на стенах подземелий быстрой кистью или терпеливо высекая из непокорного базальта.

Обыкновенно мумии, пропитанные смолой и солью, похожи на изваяния из черного дерева: разложение не может их коснуться, но в них нет подобия жизни. Трупы не обращаются в прах, из которого они созданы, но они окаменевают в отвратительной форме, на которую нельзя взглянуть без омерзения или ужаса. Но на этот раз тело было заботливо обработано посредством процессов бальзамирования, более верных, более долгих и дорогих, сохранивших в нем эластичность, гладкость эпидермы и почти естественную окраску.

Кожа светло-коричневого цвета имела бледный оттенок новой флорентийской бронзы; и этот горячий тон амбры[48], который мы видим на восхитительных картинах Джорджоне[49] и Тициана[50], потемневших от лака, вероятно, немногим отличался от естественного цвета кожи юной египтянки при ее жизни.

Голова казалась скорее спящей, чем мертвой. Из-под полуприкрытых век, обрамленных длинными ресницами, поблескивали эмалевые глаза. Они сияли между двумя черными чертами сурьмы каким-то влажным живым блеском и, казалось, хотели сбросить с себя, как легкое видение, тридцативековой сон.

Нос, тонкий и изящный, сохранил свои чистые линии. Никакие впадины не обезобразили щек, округленных, как бока вазы. Рот, покрытый бледно-красной краской, сохранил свои едва заметные складки, а на губах, сладострастно очерченных, бродила грустная и таинственная улыбка, полная нежности, печали и очарования, – та нежная и покорная улыбка, которая придает такую очаровательную складку прелестным головкам, украшающим канопские вазы[51] в Лувре.

Ровный и низкий лоб, соответствующий требованиям античной красоты, обрамляли массы черных, как уголь, волос, заплетенных во множество тонких кос, падавших на плечи. Двадцать золотых булавок, воткнутых в эти косы, точно цветы в бальную прическу, усеивали, как блестящие звездочки, густую темную шевелюру, которую можно было бы принять за искусственную, настолько она была пышна и густа.

Крупные серьги, округленные наподобие маленьких щитов, блестели своим желтым цветом рядом со смуглыми щеками. Роскошное ожерелье из трех родов золотых божеств и амулетов среди драгоценных камней окружало шею очаровательной мумии, а ниже, на груди, лежали два других ожерелья из бусин и розеток – золотых, из лазурита и сердолика в изящном симметричном сочетании.

Пояс сходного рисунка из золота и самоцветных камней обнимал тонкую талию.

Браслет из двойного ряда золотых и сердоликовых бусин окружал кисть левой руки, а на указательном пальце той же руки блестел маленький скарабей из перегородчатой эмали, удерживаемый на плетении из золотой нити, образовывавшей оправу для кольца.

Какое странное чувство! Стоять перед лицом человеческого существа, жившего в те времена, когда едва слышался лепет истории, собиравшей сказки преданий. Оказаться перед лицом красоты, современной Моисею и сохранившей прекрасные формы юности. Касаться маленькой нежной руки, напитанной благовониями, которую, быть может, целовал фараон. Осязать волосы, более долговечные, чем царства, более прочные, чем сооружения из гранита.

При виде мертвой красавицы юный лорд испытывал то уходящее в глубину прошлого желание, какое часто внушает мраморное изваяние или картина, изображающая женщину минувших времен, прославленную своими чарами. Ему казалось, что если бы он жил три тысячи пятьсот лет тому назад, то полюбил бы эту красавицу, которой не коснулось время и тлен. Мысль Ивендэля, быть может, долетела к встревоженной душе, которая бродила близ ее поруганной земной оболочки.

Гораздо менее поэтичный, чем юный лорд, доктор Румфиус занялся перечислением драгоценностей, не снимая их, потому что Ивендэль пожелал, чтобы у мумии не отнимали ее последнего утешения: снять с умершей женщины ее драгоценности – это значило бы умертвить ее вторично!

И именно в это время сверток папируса, скрытый между боком тела и рукой, бросился в глаза ученому.

– А! Это, должно быть, экземпляр погребального ритуала, – сказал Румфиус, – его клали в последний гроб, и рукопись писали с большей или меньшей тщательностью, смотря по богатству и общественному положению умершего.

И доктор принялся с величайшими предосторожностями развертывать хрупкую полосу папируса, но при первых же строках показался удивленным.

Румфиус не видел обычные фигуры и знаки ритуалов. Тщетно он искал на надлежащем месте рисунки, изображающие похороны и погребальное шествие, служащие своеобразной виньеткой папируса. Он не нашел ни молитвенное перечисление ста имен Озириса, ни пропускную формулу, даваемую душе, ни воззвание к богам Аменти. Рисунки иного характера говорили о совсем других сценах, о человеческой жизни, а не о странствованиях тени в загробном мире.

Заголовки глав и начало строк были начерчены красной краской, чтобы отделить их от остального текста, написанного черным, и привлечь внимание читателя к наиболее интересным местам рукописи. Надпись в ее начале, казалось, заключала в себе заглавие сочинения и имя грамматика, написавшего или скопировавшего его. По крайней мере, так определил, по первому взгляду, ученый доктор.

– Решительно, милорд, мы ограбили господина Аргиропулоса, – сказал он Ивендэлю, указывая на все особенности рукописи по сравнению с обычными ритуалами. – Впервые найден египетский манускрипт, заключавший в себе нечто иное, чем священные формулы. О! Я его прочту даже ценой потери зрения. Даже если моя борода отрастет настолько, чтобы в три раза обвиться вокруг моего стола! Да, я вырву у тебя твою тайну, загадочный Египет! Я узнаю твою историю, мертвая красавица, потому что в папирусе, прижатом к сердцу твоей очаровательной рукой, заключается твое жизнеописание! Я покрою себя славой и сравняюсь с Шампольоном, и заставлю Лепсиуса[52] умереть от зависти!

* * *

Доктор и лорд вернулись в Европу. Мумия, снова покрытая своими холстами и положенная в три гроба, обитает в парке лорда Ивендэля в Линкольншире, в базальтовом саркофаге, который он перевез с большими расходами из долины Бибан-эль-Молюк и не отдал Британскому музею. Иногда лорд, облокотись о саркофаг, погружается в глубокую думу и вздыхает…

После трех лет настойчивых трудов Румфиусу удалось разобрать таинственный папирус, исключая нескольких мест, поврежденных или написанных неизвестными знаками. Эту рукопись, переведенную им на латинский язык, вы прочтете в нашем переводе на язык современный, под названием: «Роман мумии».

Глава I

Оф (таково египетское имя города, который античная древность называла стовратными Фивами или Diospolis Magna), казалось, спал под палящими лучами раскаленного, как свинец, солнца. Был полдень. Яркий свет падал с бледного неба на землю, истомленную жарой. Почва, блистающая отражением лучей, светилась, как расплавленный металл, и тень у подошвы зданий казалась лишь тонкой голубоватой нитью, похожей на черту, которую зодчий проводит краской на своем плане на папирусе. Дома со слегка расширяющимися к основанию стенами пылали, как кирпичи в горне. Двери были заперты, и ни одна голова не появлялась в окнах, закрытых шторами из тростника.

В глубине пустынных улиц, над террасами, вырисовывались в воздухе, необычайно прозрачном, иглы обелисков, верхи пилонов[53], группы дворцов и храмов. Капители их колонн с человеческими лицами или цветами лотоса виднелись вполовину, пересекая горизонтальные линии крыш и возвышаясь, как рифы, над массами частных жилищ.

Местами из-за стены сада поднимался чешуйчатый ствол пальмы с пучком листьев, застывших в воздухе, потому что ни малейшее движение не нарушало тишину атмосферы. Акации, мимозы, фараоновы смоковницы раскинули каскады своей листвы, бросая узкую голубоватую тень на ослепительно яркую почву. Эти массы зелени оживляли безжизненную торжественность картины, которая без них казалась бы картиной мертвого города.

Изредка черные невольники из племени Нахаси[54], с обезьяньим обликом, со звериными ухватками, одни лишь не обращая внимания на полуденный жар, несли для своих господ воду из Нила в кувшинах, подвешенных на палке, перекинутой через плечо. Хоть вся их одежда состояла из коротких полосатых штанов, но их торсы, блестящие и гладкие, как базальт, обливались потом, и они ускоряли шаги, чтобы не обжечь толстую кожу ступни о раскаленные, точно пол в бане, плиты.

На дне лодок, привязанных у кирпичной набережной реки, спали матросы, уверенные, что никто не разбудит их, чтобы переправиться на другой берег, в квартал Мемнонии.

В небесной высоте вились ястребы, и их пронзительный писк, который в другое время потерялся бы в городском шуме, звучал теперь среди всеобщего безмолвия.

На карнизах зданий, поджав одну ногу и уткнувшись клювом в мохнатую шею, два-три ибиса казались погруженными в глубокую думу, а их силуэты рисовались на лазурном фоне, сверкающем и раскаленном.

Но не все, однако, спало в Фивах. Неясные звуки музыки неслись из стен большого дворца, простирающего на фоне пламенного неба прямую линию своего украшенного резными пальмовыми листьями карниза. Время от времени эти струи гармонии растекались в чистом трепетании воздуха, и казалось, что глаз мог бы проследить, как льются волны созвучий.

Странное очарование таила в себе эта музыка, приглушенно доносившаяся из-за тяжелых стен: то была песнь печального сладострастья, томной тоски. В ней слышалось томление тела и разочарование страсти, угадывалась сияющая грусть вечной лазури, неописуемая истома жарких стран.

Проходя мимо этой стены, раб замедлял шаги, забывая о плети хозяина, останавливался, напряженно ловил звуки песни, дышавшей сокровенными печалями души, и грезил об утраченной родине, о погибшей любви, о непреодолимых преградах рока.

Откуда неслась эта песнь, эти тихие вздохи среди молчания города? Чья тревожная душа бодрствовала среди окружающего сна?..

Фасад дворца, выходивший на довольно обширную площадь, отличался правильностью линий и тяжестью кладки, свойственными гражданской и религиозной архитектуре Египта. Очевидно, это было жилище семьи царской крови или семьи жреца. Об этом свидетельствовало и качество материалов, и тщательность постройки, и богатство украшений.

В средине фасада возвышался большой павильон, окруженный с боков двумя приделами и увенчанный крышей в виде срезанного треугольника. Широкая полоса резьбы, глубокой и с сильно выступающим профилем, окаймляла стену, в которой не было других отверстий, кроме двери. Она была расположена без симметрии – не посредине, а в углу павильона, чтобы дать простор широким ступеням внутренней лестницы. Карниз того же стиля, что и крыша, венчал этот единственный вход.

Павильон выступал из стены, к которой примыкали два ряда галерей в виде открытых портиков, с колоннами своеобразной фантастической формы. Основания их изображали громадные бутоны лотоса: острые листья обрамляли сердцевину, из которой, словно гигантский пестик цветка, поднимался ствол, суживающийся кверху у капители, схваченной резным ожерельем и увенчанной распустившимся цветком.

Небольшие двухстворчатые окна, украшенные цветными стеклами, виднелись в широких просветах между колонн. Крыша в виде террасы была вымощена громадными каменными плитами. В наружных галереях, на деревянных треножниках стояли глиняные сосуды, натертые внутри горьким миндалем и закупоренные листьями, – там воздушной струей охлаждалась нильская вода. Груды плодов, связки цветов, различной формы сосуды для питья помещались на круглых столиках: египтяне любят есть на свежем воздухе, и их трапезы происходят, так сказать, на улице.

С каждой стороны этой парадной части дома тянулись одноэтажные постройки, состоящие из ряда колонн, соединенных каменной оградой в половину их высоты. Эта ограда, разделенная на секторы, предназначалась для того, чтобы замкнуть внутри дома место для прогулки, защищенное от солнца и от взглядов. Капители, стволы колонн, грани стен были расписаны красками, и все эти сооружения производили впечатление радости и пышности.

Входная дверь вела в обширный двор, обнесенный колоннадой по всем четырем сторонам. Это были колонны с капителями в виде голов женщин с коровьими ушами, с продолговатыми, раскосыми глазами, с приплюснутыми носами и широко расплывшейся улыбкой, с прической в виде толстого, рубчатого венца, поддерживающего камень тяжелого песчаника. Под этой колоннадой были расположены двери комнат, куда проникал свет, смягченный тенью галереи.

Посреди двора выложенный сиенским гранитом бассейн искрился под солнцем. Над водой раскинулись широкие серцевидные листья лотоса. Розовые и голубые цветы их наполовину свернулись, точно изнемогая от жары, несмотря на омывающую их воду.

Вокруг бассейна в грядах росли цветы, рассаженные веером на маленьких холмиках, а по узким дорожкам, проложенным среди растительности, осторожно прогуливались два ручных аиста. Временами они щелкали своими длинными клювами и хлопали крыльями, словно собираясь улететь.

По углам двора четыре высоких персеи[55] с искривленными стволами раскинулись своей пышной зеленью металлического оттенка.

В глубине колоннаду заканчивал пилон, а в голубом воздухе широкого просвета, в конце длинной крытой аллеи из лоз, виднелась беседка, роскошная и изящная.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Бибан-эль-Молюк – правильнее: Вади-эль-Мулюк – Долина Царей. Узкая долина в скалах напротив современного города Луксора в Египте.

2

Diospolis Magna – Диосполис Магна – так по-латыни назывался египетский город Фивы, в котором находилась резиденция фараонов. Сейчас это часть современного Луксора.

3

Цари-пастыри – предводители древних евреев в тот период, когда евреи были кочевым народом и занимались скотоводством.

4

Камбис II – древнеперсидский царь из династии Ахеменидов, правил в 530–522 годах до н. э. В 525 году до н. э. завоевал Египет.