Роман мумии

На зеленом фоне, окаймленном голубой чертой, по обеим стенам следовали процессии небольших символических фигур в таких ярких красках, будто кисть живописца написала их накануне. Они появлялись на мгновение в свете факелов и тотчас исчезали во тьме, подобно видениям сна.

Над этими полосами фресок линии гиероглифов, разделенных бороздами, являли пред глазами учености свою священную тайну.

Вдоль стен, там, где не было священных знаков, охраняли дверь два нарисованных стража: шакал, лежащий на животе, протянув лапы и подняв уши, а также коленопреклоненная фигура в митре, с рукой, положенной на круг. Притолока двери была украшена двумя соединенными плитами, поддерживаемыми двумя каменными женщинами в узких передниках, с простертыми в стороны, наподобие крыла, оперенными руками.

– Однако! – сказал доктор, переводя дух внизу лестницы и видя, что высеченный в камне ход все продолжается. – Не дойдем ли мы до центра Земли? Жар настолько усиливается, что мы, наверное, уже недалеко от местопребывания грешников в аду.

– Без сомнения, – промолвил лорд Ивендэль, – при работе следовали направлению известняковой жилы, которая идет вглубь по закону геологических колебаний.

Другой проход, достаточно отлогий, начался вслед за ступенями. Стены были также покрыты живописью, в которой смутно различался ряд аллегорических сцен, разъясняемых гиероглифами, помещенными сверху в виде надписи. Эта кайма шла вдоль всего хода. А внизу были небольшие фигуры в позе обожания перед священным скарабеем и символической змеей, покрытой лазурной краской.

В глубине коридора феллах, несший факел, резко сделал шаг назад.

Путь внезапно прерывался. На полу зияло квадратное черное отверстие.

– Здесь колодец, – обратился феллах к Аргиропулосу. – Что делать?

Грек приказал подать себе факел, помахал им, чтобы он лучше разгорелся, и бросил его в темную пасть колодца, осторожно склоняясь над отверстием.

Факел полетел вниз, кружась и издавая свист. Скоро послышался глухой стук, замелькали искры, поднялся клуб дыма. Затем пламя засветилось ярче и живей, и дно колодца засияло в темноте, как кровавый глаз циклопа.

– Трудно быть хитрее, – сказал лорд. – Эти лабиринты, прерываемые такими западнями, могут успокоить рвение грабителей и ученых.

– Что ж! Одни ищут золота, другие истины, – ответил доктор. – И то, и другое всего драгоценнее в мире.

– Принесите веревку с узлами! – крикнул Аргиропулос своим людям. – Мы исследуем стены этого колодца, потому что подземелье идет намного дальше.

Восемь или десять человек для равновесия уцепились за один конец веревки, а другой конец спустили в колодец.

С проворством обезьяны или профессионального гимнаста Аргиропулос повис на свободном конце веревки и опустился вниз футов на пятнадцать, держась руками за узлы и ударяя подошвами о стены колодца.

Камень везде ответил глухим и ровным звуком. Тогда Аргиропулос спустился на самое дно, ударяя о него рукоятью своего кинжала, но сплошная масса скалы не давала отзвука.

Ивендэль и Румфиус, охваченные тревожным любопытством, наклонились к краям колодца, рискуя упасть туда головой вниз, и со страстным интересом следили за исследованиями грека.

– Держите крепче, наверху! – крикнул тот наконец, утомленный бесполезностью своих розысков. Он схватился обеими руками за веревку, чтобы выбраться из колодца.

Тень Аргиропулоса, освещенная снизу факелом, горевшим на дне, рисовалась на потолке, подобно силуэту безобразной птицы.

Смуглое лицо грека выражало сильное огорчение, и он кусал себе губу под усами.

– Нет ни малейшего признака прохода! – воскликнул он. – Между тем здесь не может быть конец подземелья.

– Если только египтянин, приказавший приготовить себе эту могилу, не умер в каком-нибудь отдаленном округе в путешествии или на войне. Возможно, именно поэтому все работы могли быть прекращены, – сказал Румфиус. – В истории есть примеры.

– Будем надеяться, что путем розысков мы найдем какой-нибудь тайный ход, – прибавил лорд Ивендэль. – Если же нет, то попытаемся пробить поперечную галерею в горе.

– Эти проклятые египтяне так хитро умели скрывать вход в свои погребальные жилища! – бормотал Аргиропулос. – Чего только они ни выдумывали для того, чтобы спутать бедняков! Можно сказать, что они заранее смеялись над огорченным видом искателей.

* * *

Выбравшись из колодца и подойдя к краю этой пропасти, грек своим взглядом, острым как у ночной птицы, всматривался в камни небольшого помещения, находившегося над колодцем. Взору представали только обычные картины странствия души, а также Озирис на троне в священной позе с жезлом в одной руке и бичом в другой, собирающийся судить усопшего, которого бог правосудия и богиня истины доставили на суд в Аменти[25].

Вдруг Аргиропулоса посетило озарение, и он перешел к активным действиям. Давний опыт руководства раскопками напомнил ему сходную ситуацию, и к тому же желание заработать тысячу гиней обостряло способности грека. Он взял из рук феллаха рычаг и принялся с силой ударять направо и налево по поверхности камня в этом небольшом помещении, рискуя изувечить гиероглифы или клюв у ястреба, или ястребиную голову, или священного скарабея.

Стена наконец дала ответ на удары, и в одном месте звук обнаружил пустое пространство.

Из груди грека вырвался победный крик, глаза заблестели.

Ученый и лорд захлопали в ладоши.

– Разбивайте стену здесь, – сказал своим людям Аргиропулос, снова хладнокровный.

Скоро образовался пролом, достаточный, чтобы пройти одному человеку. Галерея в скале, обходившая колодец, предназначенный для нарушителей могильного покоя, вела в квадратную залу. Там голубой потолок покоился на четырех массивных столбах, покрытых нарисованными фигурами с красной кожей, одетых в белые передники. Такие фигуры на египетских фресках часто обращают свой торс прямо к зрителям, а голову – в профиль.

Эта зала вела к другой – с немного более высоким потолком на двух столбах. Различные картины – мистическая ладья; бык Апис, уносящий мумию на запад; взвешивание деяний усопшего на весах высшей справедливости и приношение божествам – украшали столбы и залу.

Все эти изображения были барельефами неровной выпуклости, но кисть живописца не завершила работу резца. Тщательность и тонкость работы давали возможность судить о высоком общественном положении того человека, могилу которого так старались скрыть от людей.

После нескольких минут, посвященных осмотру этих изображений, высеченных со всей чистотой египетского стиля классической поры, стало видно, что дальше нет хода. В сгущенном воздухе факелы слабо горели, и их дым собирался в облака. Люди снова исследовали стены, но без всякого результата. Сплошная пыльная скала всюду отвечала ровным звуком. Никаких признаков двери, коридора, какого-нибудь прохода!

Лорд был, видимо, смущен, а руки ученого бессильно повисли вдоль тела. Аргиропулос, страшившийся за свою тысячу гиней, или двадцать пять тысяч франков, проявлял жесточайшее отчаяние. Притом следовало начать отступление, потому что жара становилась по-настоящему удушливой.

Все перешли в предыдущую залу, и там грек, который не мог допустить, чтобы обратилась в дым его золотая мечта, принялся самым тщательным образом изучать основания колонн. Аргиропулос стремился удостовериться, не скрывают ли они какой-нибудь хитрый секрет, не маскируют ли они какой-нибудь люк, который откроется, если их передвинуть. В отчаянии он смешивал подлинность египетской архитектуры с фантастическими сооружениями арабских сказок.

Но столбы, вырубленные в сплошном камне скалы среди залы, составляли с ней одно целое, и нужен был бы взрыв, чтобы их поколебать.

Всякая надежда исчезла!

– Однако же не для забавы устроили этот лабиринт, – сказал Румфиус. – Должен быть проход, подобный тому, который огибает колодец. Может быть, есть ловко замаскированная плита и ее очертания нельзя различить под пылью на полу, которая скрывает спуск, ведущий прямо или косвенно к погребальной зале.

– Вы правы, дорогой доктор, – ответил Ивендэль. – Эти проклятые египтяне соединяют камни точно так же, как шарниры английских трапов. Будем искать.

Мысль ученого показалась справедливой греку, который стал ходить сам и вместе со своими феллахами по всем закоулкам залы, стуча об пол подошвами.

Наконец недалеко от третьего столба опытное ухо грека уловило глухой отзвук. Аргиропулос бросился на колени, чтобы рассмотреть это место, сметая отрепьями бурнуса[26], сброшенного одним из арабов, тонкую пыль, скопившуюся в течение тридцати пяти веков во мраке и в тишине. Черная черта, тонкая и ровная, как линия на архитектурном плане, обрисовалась, определяя на полу очертания продолговатой плиты.

– Говорил я вам, – воскликнул ученый в восторге, – что не могло так кончиться подземелье!

– Поистине, мне совестно, – сказал лорд Ивендэль со своеобразной британской флегмой, – тревожить последний сон этого бедного неведомого тела, которое надеялось почивать в мире до скончания веков. Хозяин этого жилища прекрасно обошелся бы без нашего посещения.

– Тем более что недостает третьего лица для этикета представления, – ответил ученый в том же духе. – Но не беспокойтесь, милорд. Я много жил во времена фараонов и могу вас ввести к важному лицу, обитающему в этом подземном дворце.

В узкие отверстия были пропущены два лома; после нескольких усилий плита поколебалась и поднялась.

Лестница с высокими и крутыми ступенями открылась перед нетерпеливыми стопами путешественников, поспешно устремившихся по ней. За ступенями началась покатая вниз галерея, расписанная по стенам фигурами и гиероглифами. В конце ее – снова несколько ступеней, ведущих к другому, короткому, коридору. Он был подобием сеней перед залой, сходной с предыдущими, но более обширной – с шестью столбами, высеченными в массе скалы. Роспись была еще богаче, и обычные изображения гробниц во множестве обрисовывались на желтом фоне.

Направо и налево открывались в скале две маленьких крипты – комнаты, наполненные погребальными статуэтками из эмалированной глины, бронзы и сикоморового дерева[27].

– Вот мы в преддверии той залы, где должен находиться саркофаг! – воскликнул Румфиус, и под стеклами его очков, которые он поднял на лоб, его серые глаза сверкали радостью.

– До сих пор грек выполнял свое обещание, – сказал Ивендэль, – мы, несомненно, первые из живых проникаем сюда после того, как в этой могиле умерший был отдан Вечности и Неведомому.

– О, это должно быть знатное лицо, – ответил доктор, – царь или сын царя, по меньшей мере. Я вам это скажу позже, когда прочту надпись. Но перейдем в эту залу, самую прекрасную, самую главную, которую египтяне называли Золотой комнатой.

* * *

Лорд Ивендэль шел первый, на несколько шагов впереди ученого, менее проворного или желавшего уступить лорду первенство в открытии.

Перед тем как переступить порог, лорд наклонился, как будто нечто неожиданное поразило его взор.

Несмотря на привычку не проявлять своего волнения, – потому что правила высшего дендизма запрещают удивлением или восторгом признать себя ниже какого-либо явления, – молодой лорд не мог не произнести:

– О! – долгого и модулированного на британский лад.

И вот что послужило причиной восклицания, вырвавшегося из уст самого совершенного джентльмена в трех странах Соединенного королевства[28].

На тонкой серой пыли, покрывавшей пол, очень отчетливо обрисовывалась с отпечатком всех пальцев и пятки форма человеческой ноги – ноги последнего жреца или последнего друга, который за пятнадцать веков до Рождества Христова ушел отсюда, воздав усопшему последние почести.

Пыль – такая же вечная в Египте, как и гранит, – запечатлела очертания этой ноги и сохраняла их в течение более тридцати веков, подобно тому как слои земли, слои периода потопов, сохраняют окаменелые следы ног животных.

– Взгляните, – сказал Ивендэль Румфиусу, – на этот отпечаток человеческой ноги, которая направляется к выходу из подземелья. В какой гробнице Ливийской цепи[29] покоится окаменевшее в бальзамах тело того, кто оставил этот след?

– Кто знает?.. – ответил ученый. – Во всяком случае, этот легкий след, который могло бы смести дуновение, пережил цивилизации, империи, даже религии и памятники, считавшиеся вечными. Прах Александра, может быть, служит замазкой для щели в бочке пива, как рассуждал Гамлет, а стопа неведомого египтянина жива на пороге могилы!

Увлеченные любопытством, не допускавшим долгих размышлений, лорд и ученый проникли в залу, остерегаясь, однако, стереть чудесный отпечаток.

Войдя туда, невозмутимый Ивендэль испытал очень необычное впечатление. Казалось, что, по меткому выражению Шекспира, «колесо времени вышло из своей колеи»[30]. Ощущение современной жизни исчезло. Лорд забыл и Великобританию, и свое имя, записанное в золотой книге дворянства, и свои замки в Линкольншире, и свои дворцы в Вест-Энде, и Гайд-парк[31], и Пикадилли[32], и салон королевы, и яхт-клуб – все, что было связано с жизнью высокородного англичанина.

Невидимая рука перевернула песочные часы Вечности, и века, упавшие, точно песчинка за песчинкой, в тишину и мрак, возобновили свое течение. Истории как будто не было: Моисей живет, фараон царствует, а он сам, лорд Ивендэль, смущен тем, что на нем нет древнего головного убора, цилиндрической накладной бородки, эмалевого нагрудника и узкого передника, обтягивающего бедра, – единственного одеяния, пристойного для того, чтобы приблизиться к царственной мумии.

Какой-то религиозный ужас овладел лордом при мысли о поругании этого чертога Смерти, так заботливо защищенного от осквернителей. Попытка проникнуть сюда казалась нечестивой и святотатственной, и Ивендэль подумал: «Что, если фараон восстанет со своего ложа и ударит меня жезлом?» На мгновение он готов был опустить воображаемый саван, едва приподнятый над трупом этой древней цивилизации. Но доктор, увлеченный научным энтузиазмом, не думал об этом и вдруг громогласно воскликнул:

– Милорд, милорд! Саркофаг никем не тронут.

Эта фраза вернула лорда Ивендэля к сознанию действительной жизни. Стремительным полетом мысли он перенесся через тридцать пять веков, в которые погрузилась его мысль, и ответил:

– Правда, дорогой доктор? Никем не тронут?

– Неслыханное счастье! Чудесная удача! Бесценная находка! – продолжал доктор в излияниях восторга ученого.

При виде энтузиазма доктора Аргиропулос почувствовал раскаяние, единственно доступное ему раскаяние: «Ах, зачем я запросил только двадцать пять тысяч франков?!»

«Я был наивен, – подумал грек, – больше не представится такого случая: этот милорд меня обокрал». И он дал себе обещание впредь исправиться.

Чтобы дать путешественникам насладиться всей картиной сразу, феллахи зажгли все свои факелы. Зрелище было действительно странное и великолепное!

Предыдущие залы и галереи, ведшие к зале саркофага, имели плоские потолки и не более восьми или десяти футов в высоту. Но святилище, к которому примыкали эти переходы, имело совсем иные размеры! Лорд Ивендэль и Румфиус обомлели от восторга, хоть и освоились с великолепием египетских гробниц.

При освещении Золотая комната загорелась красками, и впервые, может быть, ее живопись засияла во всей своей радостной красоте. Красные, голубые, зеленые, белые краски девственной свежести, необычайной чистоты выделялись на позолоте, служившей фоном для фигур и гиероглифов, и поражали глаз прежде, чем он успевал различить очертания фигур в их группировке.

На первый взгляд это выглядело как огромный гобелен из самой роскошной ткани. Свод в тридцать футов высотой представлял подобие лазурного велариума[33], окаймленного длинными желтыми листьями пальм.

На стенах широко раскинулись рисунки символических крылатых солнц и обрисовывались очертания царских гербов. Изида и Нефтис потрясали руками, обрамленными перьями наподобие крылышек птенцов. Змеи вздували свое голубое горло, жуки пытались расправить крылья, боги кинокефалы[34] поднимали свои уши шакалов, вытягивали клюв ястреба либо мордочку обезьяны, опускали в плечи шею коршуна либо змеи, как будто одаренные жизнью. Мистические ковчеги богов двигались на полозьях, влекомые фигурами в одинаковых позах с угловатыми жестами, или плыли с полунагими гребцами по воде, покрытой симметричными волнами.

Плакальщицы, склонив колени и положив в знак печали правую руку на свои синие волосы, обращались к катафалкам, а жрецы с бритыми головами, с леопардовой шкурой на плече, сжигали благовония перед носом обожествленных покойников, используя для этого лопаточку, заканчивающуюся металлической ладонью, держащей маленькую чашу. Другие фигуры подносили духам умерших лотосы, распустившиеся или в бутонах, луковичные растения, птиц, туши антилоп и сосуды с вином. Безглавые духи правосудия приводили души умерших к богу Озирису. Руки умерших были заключены в негибкий контур, точно связаны в смирительной рубашке, а бог сидел на троне, окруженный сорока двумя судьями Аменти с головами всевозможных животных, украшенными неподвижным страусовым пером.

Все эти изображения, очерченные резкой чертой, проведенной на камне, и расцвеченные самыми яркими красками, были одушевлены неподвижной жизнью. Это застывшее движение, таинственная выразительность египетского искусства, подчиненного жреческим правилам, напоминало человека с замкнутым ртом, силящегося выразить свою тайну.

Среди зала возвышался тяжелый и величественный саркофаг, высеченный из громадной глыбы черного базальта, с крышкой из такого же камня. Четыре стороны погребального монолита были покрыты фигурами и гиероглифами, вырезанными с такой же тонкостью, как на драгоценном камне кольца, хотя египтяне не знали железа и не знали, что твердость базальта может затупить самую твердую сталь. Воображение отказывается понять, каким способом этот изумительный народ писал на порфире[35] и граните, точно простым острием на восковых дощечках.

На углах саркофага были поставлены четыре вазы из восточного алебастра самого изящного и чистого рисунка. В этих вазах хранились внутренности мумии, скрытой в саркофаге. Крышки ваз изображали: человеческую голову бога Амсета[36], обезьянью голову бога Хапи[37], голову шакала – бога Дуамутефа[38] и голову сокола – бога Кебехсенуфа[39]. В головах – изображение Озириса с бородой, заплетенной в косы, казалось, охраняло покой умершего.

Две раскрашенные статуи женщин стояли направо и налево от саркофага, поддерживая одной рукой квадратный ящик на голове, а в другой держа у бедра сосуд с возлияниями. Одна из этих женщин была одета в простую белую юбку, облегающую бедра и висящую на скрещенных тесемках, другая, в более богатом одеянии, была обтянута подобием узкого платья, украшенного последовательно красными и зелеными чешуйками.

Рядом с первой статуей были поставлены три кувшина, наполненных некогда водой Нила, которая, испарившись, оставила свой илистый осадок, и блюда с какой-то пищей, которая высохла.

Рядом со второй статуей виднелись два маленьких корабля, похожих на модели судов, изготовляемых в портах, и в точности напоминали: один – ту барку, на которой тела умерших перевозились из города Фивы в Мемнонию, а другой – символический корабль, который переселяет души в области запада. Ничто не было забыто: ни мачты; ни руль в виде длинного весла; ни кормчий и гребцы; ни мумия среди плакальщиц, покоящаяся под сенью маленького храма на ложе с ножками в виде львиных лап; ни аллегорические изображения погребальных божеств, исполняющих свое священное служение. Ладьи и люди были окрашены яркими красками, и с каждой стороны носовой части, вытянутой наподобие клюва, глядел большой глаз Озириса, удлиненный черной краской.

Разбросанные кости быка указывали на то, что здесь была принесена жертва для отвращения дурных явлений, которые могли бы нарушить покой Смерти. Раскрашенные и испещренные гиероглифами ларцы были положены на гробнице. На столах из тростника еще лежали похоронные приношения.

Ничто не было тронуто в этом чертоге Смерти с того дня, как мумия в своем картонаже[40] и двух гробах почила на базальтовом ложе. Могильный червь, умеющий находить путь в самые плотно закрытые гробы, был остановлен сильным запахом смолы и благовоний.

* * *

– Надо ли открыть саркофаг? – спросил Аргиропулос, дав время лорду Ивендэлю и Румфиусу полюбоваться великолепием Золотой комнаты.

– Конечно! – ответил юный лорд. – Но остерегитесь исцарапать края крышки ломами, потому что я хочу увезти саркофаг и подарить его Британскому музею.

Все рабочие соединили свои силы для того, чтобы сдвинуть монолит: осторожно пропустили деревянные клинья, и после нескольких минут работы громадный камень сдвинулся с места и скатился по приготовленным для этого подпоркам. Внутри саркофага оказался другой гроб, герметически закрытый. Это был ящик, украшенный живописью и позолотой, изображающий собою подобие маленького храма, с симметричными рисунками, зигзагами, квадратами, пальмовыми листьями и строками гиероглифов. Оторвали крышку, и Румфиус, склонившись к краю саркофага, издал крик изумления:

– Женщина! Женщина! – восклицал он, распознав мумию по отсутствию бороды и по форме картонажа.

Грек, казалось, также был удивлен. Его давняя опытность в раскопках давала ему возможность понять, насколько подобная находка была необычайной. Долина Бибан-эль-Молюк заключает в себе только гробницы фивских царей. Кладбище цариц находится далее, в другом ущелье. Их гробницы проще и состоят обыкновенно из двух или трех коридоров и одной или двух комнат. На женщин на Востоке всегда смотрели, как на низшие существа, даже после смерти. Большая часть этих гробниц, опустошенных еще в древние времена, послужила местом погребения безобразных мумий, грубо набальзамированных, со следами проказы и слоновой болезни. По какой же странной случайности, благодаря какому чуду, в силу какой подмены гроб женщины находился в царском саркофаге, в этом подземном дворце, достойном самого знаменитого и могущественного из фараонов?

– Это нарушает, – сказал доктор лорду Ивендэлю, – все мои представления и теории и ниспровергает самые обоснованные системы понимания египетских погребальных обрядов, которые выполнялись с точностью в течение тысячелетий! Мы приблизились, несомненно, к какому-то темному пункту, к какой-то утраченной тайне истории. Женщина вступила на престол фараонов и правила Египтом. Она носила имя Тахосер, если верить надписям, высеченным на месте других, более древних. Она захватила в свою власть чужую могилу так же, как и трон, или же какая-нибудь честолюбивая женщина, забытая в веках, повторила после нее такой захват.

– Никто не в силах лучше вас разрешить эту трудную задачу, – сказал лорд Ивендэль. – Мы перенесем этот таинственный гроб в нашу барку, где вы свободно исследуете этот древний предмет и, без сомнения, разгадаете тайны, которые скрывают эти ястребы, эти скарабеи, эти коленопреклоненные фигуры и зубчатые линии, и крылатые змеи, и протянутые руки. Вы читаете их так же легко, как и великий Шампольон.

Феллахи, по указаниям Аргиропулоса, подняли на плечи громадный изукрашенный ящик, и мумия, совершая путь, обратный тому, который она совершала во времена Моисея в расписной и раззолоченной ладье, в сопровождении длинной свиты, была перенесена на сандал, доставивший путешественников. Скоро она прибыла на роскошную барку на Ниле и была поставлена в каюте, довольно схожей с храмом погребальной ладьи: настолько мало изменяются все формы в Египте.

Аргиропулос, разместив вокруг ящика все найденные при нем предметы, почтительно встал у дверей каюты и, по-видимому, ожидал заслуженную награду. Лорд Ивендэль понял это и поручил своему камердинеру отсчитать ему двадцать пять тысяч франков.

Открытый гроб лежал на подставках посреди каюты, блистая красками, такими живыми, точно эти росписи были сделаны накануне. В нем покоилась мумия, замкнутая в своем картонаже, изумительно тонко и богато отделанном.

Никогда еще Древний Египет не пеленал с большей заботливостью одного из своих детей для вечного сна. Хотя формы не обозначались сквозь этот тесный погребальный футляр, в котором обрисовывались только плечи и голова, но смутно угадывалось, что внутри – молодое и изящное тело.

Поверх картонажа была золотая маска с удлиненными, обведенными черной чертой и раскрашенными эмалью глазами. Нос маски с нежно обрисованными ноздрями, округленными щеками, пухлые губы с неописуемой улыбкой сфинкса, подбородок немного короткий, но необычайно изящного очертания – все это представляло самый чистый тип египетского идеала красоты и доказывало многими характерными чертами, что искусство не выдумывает индивидуальные особенности портрета.

Множество тонких кос, разделенных в виде прядей, падали пышными массами по обе стороны золотого лица. Стебель лотоса, поднимаясь от затылка, округлялся над головой и раскрывал лазурную чашечку своего цветка над матовым золотом чела, завершая траурным конусом роскошную и изящную прическу.