Читать книгу Книга записей (Мадлен Тьен) онлайн бесплатно на Bookz (3-ая страница книги)
Книга записей
Книга записей
Оценить:

4

Полная версия:

Книга записей

– Идем? – предложил он.

И они вышли. Темно-синее, в мерцающих звездах небо казалось тончайшим листом бумаги.

Они бродили, шли по обсаженной деревьями аллее рядом, не касаясь друг друга.

Они говорили. На ней было легкое пальто, объемный шарф. Временами, когда их скрывали деревья или поворот дорожки, он в нетерпении притягивал ее к себе, вновь и вновь желая убедиться в силе ее чувства к нему. Но когда он, расстегнув ее пальто, настойчиво просунул руку под блузку, она испытывала удовольствие, в котором была и толика боли. Они раз за разом останавливались и целовались, он ласкал ее, но приходилось быть начеку: стоило кому их спугнуть, и они, отшатнувшись друг от друга, продолжали идти как ни в чем не бывало. Ему было тридцать пять, он почти вдвое старше ее. Но ей с ним легко: она будто попала туда, где все вокруг хорошо знакомо.

Вскоре они подошли к дому, где она снимала жилье.

– Да, – вспомнила она, – совсем забыла! Я же хотела расспросить тебя о профессоре Бультмане…

– Хм, точно! – отозвался он. – Ты говорила, но у меня вылетело из головы. Ты не торопишься?

– Нет. Может, поднимешься ко мне?

– Что ж… сегодня холодновато. Заскочу на минутку, а потом сразу домой.

Они поднимались по ступеням, и казалось, что шаги их звучали эхом где‑то впереди.

Сегодня она не была готова остаться в комнате с ним наедине. И несколько дней назад не была готова, и еще раньше. Но все вышло иначе. Они болтали в сумерках, не касаясь друг друга, не отваживаясь даже на самую малость того, что проделывали в парке, хотя на них и не было ни пальто, ни шарфов, хотя он уже успел наполовину расстегнуть ее платье. Никто бы их не потревожил. Можно в одно и то же время быть с кем‑то и быть против него, оставаясь вечно снедаемым страстью. Желание не давало покоя, но сейчас оно было самым естественным проявлением любви, доказательством ее существования. Когда наконец меж ними неминуемо воцарилась тишина, ее порыв потерял прежнюю силу. Желание оборачивалось стремлением обладать. Стремление обладать оборачивалось утратой. Она находилась во власти своих страстей, во власти его суровой, даже жестокой натуры. Она не представляла, как можно переживать такие сильные чувства. Разве что он, невзирая на жену и двоих маленьких сыновей, проводил время с ней, и это их разделенное на двоих одиночество оборачивалось духовной близостью.


В аудитории, среди боготворивших его студентов, Ханна испытывала необъяснимое чувство отстраненности. «Я тебе благодарен, – написал ей лектор на маленьком белом листке, вырванном из блокнота для заметок. – Ты меня любишь, и я благодарен». Она слишком поздно осознала, что безотчетное влечение, разгораясь, перетекает из одной сферы их жизни в другую: это пламя невозможно погасить целиком и полностью, всегда остается уголок, где оно продолжает тлеть. Она представляла, будто находится внутри запертой шкатулки, где свободы больше, чем на воле под открытым небом. «Страдать и знать, – написала она ему. – Знать каждую минуту, каждую секунду, осознавать целиком и полностью, откровенно, что следует быть благодарным даже за самую сильную боль, потому как именно в этом страдании все и заключается, именно оно и есть награда».

Дабы оградить его от сплетен, она перевелась подальше, во Фрайбургский университет. Но видеться они продолжали. «Когда на прошлой неделе ты говорила со мной, – писал он, – ты была другой. В тебе чувствовалась уверенность, ты отдавалась мне с веселой непринужденностью». Поразительно, с какой легкостью она хранила их любовь в тайне от своих друзей, будто бы эта сторона ее жизни не нуждалась в обсуждении. Проучившись семестр, она снова перевелась, на этот раз в Гейдельберг. Но поезд стал их наперсником. Она просыпалась вдруг, словно от толчка, и обнаруживала, что снова в пути, чтобы увидеться с ним. Она чувствовала, как он обхватывает ее плечи. Они встречались в гостиницах при железнодорожных вокзалах.

Так прошло три года. Обычно он писал ей за два дня. Нет, даже за день. Она все бросала и спешила к нему. Он описывал свою любовь к ней как безусловную веру в нее. «Если я причинил тебе боль, возможно, это потому, что я глубоко понимаю тебя». Месяц за месяцем – хотя деревни и холмы выглядели неизменными, одетые то в зимнее убранство, то в весеннее, – ей казалось, что дороги на самом деле будто бы плавились.

– Так ты порвала мою записку? – вдруг спрашивал он, уже в нетерпении стаскивая с нее платье.

– Да.

То суровый, то нежный. Как оказалось, это одно и то же.

– Непременно порви.

В поезде пассажиры читали романы, а еще прокламации, отдельные слова которых невольно бросались ей в глаза: еврейская республика, жидобольшевизм, «Народ без пространства»[21].

Сгоряча она уехала из Гейдельберга в Берлин. Сгоряча вышла замуж за однокурсника, который о ее отношениях с лектором ничего не знал. Муж был рожден для великих свершений, и она намеревалась оставаться преданной ему женой. Лектор писал ей, восхваляя «ее лучезарную добродетель. Счастливее всего я тогда, когда радуюсь за тебя». Она не переставала удивляться тому, каких высот достигла в искусстве обмана. «Я лгу, и это меня не ужасает, – думала она, – это уже вошло в привычку».

Однажды вечером к ним явился незваный гость. На пороге вдруг возник он, лектор, Мартин Хайдеггер. Было уже поздно, и он стоял в теплом, придававшем ему солидный вид пальто. Он преподнес свадебный подарок, чашу для пунша, и от души поздравил их. С ней он почти не заговаривал, но принял приглашение войти и выпить кофе с ее мужем. Подобное поведение со стороны лектора показалось ей мужественным, оно служило доказательством его любви к ней.

«Я знаю, – написал он ей после, – что даже когда я один, ты со мной. Только доверие сохранит нашу любовь».

Какой же шел год, какой месяц? Ханне было двадцать четыре, а связь между ними все сохранялась.

Наступил 1930 год. Каждый раз, выходя из дому, она боялась, что вот сейчас раскроется, кто она такая есть и кем ей не стать никогда.

Однажды она оказалась свидетельницей того, как зашедший в лавку мужчина дал пощечину хозяйке заведения, еврейке. Испытавшая боль и потрясение женщина в замешательстве попятилась, укрываясь в глубине лавки. Нападения средь бела дня, отвратительные выходки, о которых раньше и помыслить было невозможно, стали явлением обыденным. Что угодно могло случиться, и в то же время ничего нельзя было добиться. Она видела, что подобные настроения царили в переполненных барах, в трамваях в час пик, на берлинских улицах, сохранявших свой лоск посреди всеобщей бедности, а еще – в ее отношениях с мужем, которые грозили сойти на нет.


Это произошло вскоре после того, как ей исполнилось двадцать шесть; по дороге из Берлинской государственной библиотеки домой она увидела у уличного продавца настольные часы и купила их на последние деньги.

Придя домой, она поставила часы на каминную полку. И напрасно. Часы тикали, ежечасно отбивая время, и тем только раздражали мужа. Его диссертация, кричал он, никуда не годится, только порвать и выбросить, а теперь в довершение ко всему еще и она: совсем отдалилась, стала холодная как лед… какая она после этого женщина.

– Да будь же честна! – крикнул он, шваркнув часы об пол. – Будь честна сама с собой!

И устыдившись своей несдержанности, выскочил из комнаты.

Она подняла часы с пола, открыла треснувший корпус, вставила ключ в гнездо, но заводить не стала.

Когда муж вернулся, она обняла его и, изображая страсть, потянула в постель. Не то чтобы она не любила его, нет, но любовь провалилась куда‑то, на самое дно, и она уже не могла ее оттуда достать.

На следующей неделе между ними произошел очередной жуткий скандал, и муж уехал в Париж.

Вступили в силу новые законы. Отныне ни ей, ни ее мужу не будет позволено работать в Германии учителями, преподавать в университете или занимать должность в госучреждении. Она сосредоточилась на книге, которую писала, на биографии Рахели Фарнхаген[22], чьи шесть тысяч писем прочла еще в юности. Когда подруга детства Анна Мендельсон рассказала Ханне о деятельности одной коммунистической ячейки, переправляющей через границу вынужденных беженцев, Ханна тут же предложила свою помощь. Возможность действовать, делать хоть что‑то принесла ей облегчение. Вскоре поздними вечерами к ней начали прибывать беглецы: день-другой они пережидали у нее дома, затем исчезали.

В соответствии с новыми законами поувольняли адвокатов, врачей и музыкантов, имевших еврейское происхождение.

Бенно фон Визе, компанейский Бенно, с которым она познакомилась в Гейдельберге, как‑то навестил ее в кафе, где она каждое утро работала над книгой. Он выглядел превосходно, был в отличном расположении духа: шутил, давая ей чудовищные советы по части супружеской жизни. Чем рассмешил до слез – они капали в чашку с кофе. До чего же здорово было вот так дурачиться. Вспомнили они и свои прежние дискуссии. Что такое теория, что такое наука, что такое метод, что такое понимание – давай, придвинься ближе и скажи мне, что это такое! Но потом он восторженно заговорил о сложившейся в стране обстановке, заключив: «А все‑таки в какую великую эпоху мы живем!»

Проехавший мимо трамвай отозвался дребезгом стеклянного стакана.

– Едва ли я соглашусь. – Это было все, что она позволила себе сказать.

– Потому что в душе ты богобоязненный теолог, – сказал он, поддразнивая ее, как когда‑то. – Тебе не свойственно политическое мышление. Ты никогда не признаешь сермяжную правду: человек обречен вести войны вечно.

– И это тот самый потрясающий результат, к которому тебя привело твое политическое мышление?

– Мы можем отсрочить наши страдания, но не можем их избежать. Мы должны развязать эту войну сегодня, сейчас, иначе она перейдет по наследству будущему поколению. Разве ты не понимаешь, Ханна? Вот в чем дух нашего времени: мы должны наконец пробудиться ото сна и выполнить наш долг беспрекословно. Отсутствие всякой цели, отвержение прошлого – все это истощило нас. Но мы обнаружили в себе способность к безграничному идеализму и, вооруженные им, встречаемся с нашим истинным «я» лицом к лицу.

– Нам может не понравиться то истинное «я», с которым мы встретимся.

– Прежний мировой порядок рухнул, а новый еще не родился, – изрек он так, будто в этом‑то и была соль шутки. – Маркс соблазняет избитыми понятиями. Но конечно, – тут он смерил ее оценивающим взглядом, как будто она бросила ему вызов, хотя при этом взял ее руку и поцеловал, – откуда тебе все это понять?

Может статься, опасность не только в том, что замышляют враги, но и в том, что предпринимают друзья. Так она подумала, но не сказала.

Хозяин заведения, подскочивший забрать пустые чашки, так засуетился, что чуть не уронил чашку Бенно.

Ханна поцеловала друга на прощание. Больше они не увидятся.

Дома у нее по‑прежнему появлялись и исчезали гости.

Муж прислал ей эмоциональное письмо: «Мне сообщили об этих твоих делах. Ты навлечешь беды на нас обоих, и не думай, что твое обаяние поможет тебе выпутаться из этой истории. Не разрушай все до основания. Пожалуйста, приезжай в Париж. Я бесконечно виноват перед тобой и молю о прощении. Я люблю тебя и не представляю себе жизни без тебя».

Приняли Закон о редакторах, а за ним и Закон о предотвращении рождения потомства с наследственными заболеваниями. Бессрочное заключение стало узаконенной практикой.

Однажды поздно вечером в ее квартирку набилась семья из шести человек. На отца семейства – его избили до такой степени, что половина его лица распухла, походя на воздушный шар, – кто‑то донес. Самый младший ребенок, мальчик с необыкновенно большими ушами, отказывался говорить.

Перед рассветом Ханна вышла из дому и пошла пешком до станции метро «Штадтпарк»[23]. На станции, присев на скамейку, она позволила себе краткую передышку. Недавно построенная станция была украшена каменными тритонами с нимфами на спинах; изваяния мелко дрожали всякий раз, как поезд прибывал или отходил. Она все смотрела, как дневной свет вливался в прямоугольную чашу пустого бассейна и, наполнив ее, начал переливаться через край.

Когда небо приобрело бледно-розовый оттенок, она встала. Жизнь продолжалась: надо было раздобыть хлеб и сыр для всего семейства, печенье с кусочками шоколада для молчаливого мальчика, бинты и йод для их отца.

Семейство это потом перебралось в безопасное место.

А в июне пришел экземпляр «Похождений бравого солдата Швейка во время мировой войны» с надписью: «Ханне. Надеемся на встречу в лучшие времена». Отец семейства сделал пометку на той странице, где незадачливый солдат Швейк и сапер Вóдичка все прощаются друг с другом, договариваясь встретиться в шесть, а может, в половине седьмого в трактире «У чаши» на Боище. «Как кончится война», все прибавляли они, вот там‑то и свидимся, вот там‑то и сдвинем наши кружки. Вот там‑то, вот там‑то…

Трактир из будущего, подумала она, куда ведут все дороги из прошлого.

Принята поправка к параграфу 175, в которой признается преступной не только сама интимная близость между двумя мужчинами, но и любые доверительные жесты между ними.

Ханна привычно ходила по все тем же улицам, понимая, что они уже не те. То, о чем прежде нельзя было помыслить, стало данностью, новая данность стала тем, о чем прежде нельзя было помыслить,– и так по кругу. Ханс Йонас[24], ее друг, рассказал, что лектор теперь занимает ректорский пост во Фрайбургском университете, что он теперь светоч Национал-социалистической партии, что поддержал увольнение своих коллег-евреев, в том числе Эдмунда Гуссерля, а также своих ближайших друзей. Лектор приветствовал «аристократию» этого национального возрождения.

Новость ее ничуть не потрясла, и это спокойствие само по себе было тревожным. Все же она возразила Хансу: мол, это неправда.

– К чему, – сказала она, – распространять нелепые слухи?

Ханс пожал плечами:

– Судя по всему, так оно и есть.

Вечером того же дня она написала лектору. Может ли он объяснить ей, отчего исследователи, философы, ученые, писатели, да и вообще интеллектуалы, наперебой рвутся сотрудничать с Национал-социалистической партией? Как можно даже помыслить об этом… Нет, не так… Как можешь ты утверждать?.. В таком случае ты просто-напросто беспринципный человек!

Его ответом был крик души: «Я не совершил ничего дурного!»

Она молила его: не лги мне и не обманывай себя. Я не узнаю моего прежнего возлюбленного.

Но он не сделал ничего, не ответил ничего, а только замкнулся в себе, отстраняясь от нее.

В самом начале их отношений, когда ей было восемнадцать, он написал ей: «Я знаю, что ты вновь станешь моей, потому что ты понимаешь».

Он знал это, и она тоже знала. Но затем кое‑что произошло.

И вот он как обычно вызвал ее во Фрайбург.

Она уже стояла на перроне, и поезд уже прибыл, но… отошел без нее. «Ничего не остается, как только отпустить и ждать, ждать, ждать». Поезд исчез из виду. Но слишком скоро пришел другой. Она запретила себе садиться и на этот, она как будто приросла: к земле, к тротуару, к платформе. Все же любовь – из чувства долга, глубокого преклонения и веры в любимого – не покидала ее. И она все стояла.

Пассажиры то набегали, толпясь, то рассеивались. Они уезжали и уезжали.

Мимо прошагали трое мальчишек из «Юнгфолька»[25], в беретах и тщательно повязанных галстуках. За ними – очередная ватага; у каждого мальчишки в руках журнал «Дер пимпф»[26]. Они выглядели уверенными, даже довольными. У нее возникло ощущение, что вокруг не люди, а безмолвно двигающиеся бревна.

Она не поддалась желанию сесть на скамейку, поставить на землю дорожную сумку. Она все ждала на платформе, пока тело не занемело, пока уже не было сил стоять, и все равно оставалась на том же месте, напряженно провожая взглядом поезда, служа им немым укором в надежде, что они устыдятся своей безжалостности и остановят непрерывный бег.

Она не села на поезд, чтобы повидаться с ним.

В конце концов она без слез и сожалений покинула платформу и пошла домой.

В тот вечер у ее дверей остановились две женщины: «Хельга, мы только занесем постиранное белье и пойдем ужинать».

Она открыла им, и они вошли, продолжая говорить о стирке. Потом они трое все больше молчали, обменявшись лишь хлебом и кофе, жестами участия и взглядами признательности.

На заре она проснулась и обнаружила, что в квартире никого. Те две женщины уже ушли, направляясь к границе, они оставили на столе лишь сверкающие чистотой тарелки и чашки, а еще, к ее удивлению, очередной томик «Похождений бравого солдата Швейка…». Может, книга была талисманом: потому что увесиста, потому что вызывает смех, потому что правдива?

Она поставила книгу на полку рядом с ее сестрой; в голове роились тысячи мыслей. «Надо сосредоточиться на том, что важно, – подумала она. – Вот чему я должна научиться».


Спустя годы – уже кончилась война – Ханна снова встретила лектора в том самом городе, где все начиналось.

– Удивительно, – признался он ей; по‑летнему парило, и во влажном воздухе его безупречный костюм слегка замялся, – как некоторые воспоминания, о которых я и не подозревал, всплыли спустя годы. Оказалось, они лишь ждали своего часа. Эпизоды из прошлого, которые хранились за пределами моего сознания.

При слове «эпизоды» ее невольно передернуло. Она чувствовала в руке нагретый теплом ладони стакан, который в то же время был таким легким, что едва ли существовал. Она не вполне сознавала, где находится. Непонимающим взглядом она обвела далекие известняковые холмы, людей, небо, реку…

Он долго смотрел на ее руку, на стакан, потом снова встретился с ней взглядом.

– Знаешь, мне стукнуло пятьдесят пять, когда я стал каждый день вспоминать… об этом. И так продолжалось до шестидесяти. Затем на какое‑то время удалось эти воспоминания оставить, но потом, в семьдесят, они снова вернулись, яркие до болезненности. И вот, глядя в зеркало, я понимаю – я такой же, как все. Не просто старый, а заурядный.

– Что ж, – сказала она. – Мы были глупы.

– Если бы тогда я повел себя иначе и ты бы осталась в Германии, что бы произошло? Можешь ты хотя бы представить? Это было бы чудовищно!

Она холодно усмехнулась. Могла ли она представить? Это она‑то?!

Он недовольно покачал головой:

– Так что, как видишь, я был прав.

– Давай не будем ссориться, – сказала она. – Что это у тебя?

– А, это… – В руках он держал книжку в мягкой обложке. – Да так… стихи. А у тебя?

Это представление, которое они разыгрывали, было сущей нелепицей. Он вечно носил с собой одни и те же книги, и она потратила свои юные годы на то, чтобы запомнить их. «Прежде чем мы успели это понять, мы уже принадлежали друг другу»[27]. Истина, обернувшаяся фантазией, все же была истиной. Она понимала, что он лукав, корыстен и эгоистичен до мозга костей, и все же боготворила его в своей любви. И это было тяжело.

– Ну и как, это уже другие стихи?

– Еще бы, – сказал он. – Время другое. Слова ненадежны, все равно что сито. Время не щадит; впрочем, эта истина стара как мир.

Слова «не щадит» тронули струны в ее душе. Она вспомнила кое‑что еще. Перед войной она сказала ему: «Я люблю тебя все так же, как в первый день. Любовь к тебе стала благословением всей моей жизни». Вскоре после этого ее лишили немецкого гражданства, и она лишилась родины. Она понимала, что теперь ей придется бежать из страны. «Самое главное, – писал он, – что все это никак не повлияет на мое к тебе отношение».

Ее арестовало гестапо. Оказалось, донес библиотекарь из архивного отдела. Вот и верь после этого людям.

Ее отпустили.

Добравшись до дома, она спешно побросала вещи в сумки, не забыв и неоконченный роман мужа, который тот замотал в старую марлю и подвесил в кладовой как кусок копченого мяса.

Через два дня она пешком отправилась к Рудным горам. И нашла убежище в домике на границе: главный вход вел в Германию, с черного можно было попасть в Чехословакию. Войдя в дом, она прошла из гостиной в кухню, тем самым нарушив границу и оказавшись вне закона. Вот так до странности просто. Ей удалось бежать, но почему же в груди давило?

В Праге она села на поезд, идущий на запад, и в конце пути постучалась в дверь парижской квартиры мужа. Увидев ее, он ничего не сказал, лишь молча обнял. Лектор ей не написал. Ни единого слова.

Какими же окольными тропами пришлось пробираться, идя по пути от юности к старости. Но такова судьба любого, кто оказывается в стране случайно, кто встречает старость не на родине, а на чужбине. У нее возникло необъяснимое ощущение беспокойства, как будто в том разговоре с лектором было что‑то не так. Марбург находился в районе соляных пещер, а в таких местах, говаривали, время будто спрессовывается, его привычный ход нарушается. В войну сюда свозили и прятали под землей университетские библиотеки, картины и сокровища из Берлина и со всех присоединенных территорий.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Перевод Н. Файнгольда.

2

Атрай – река в северной части Бангладеш и Индии. (Здесь и далее, если не указано иное, – прим. перев.)

3

Депа – долина в Индии.

4

Фошань – город в южной части Китая, провинция Гуандун.

5

Университет Цинхуа – один из ведущих вузов Китая, основан в 1911 г., находится в Пекине.

6

Дом народных собраний – место проведения государственных, партийных, дипломатических и культурных мероприятий; находится в г. Фошань.

7

Большой залив – Большой залив в районе Гуандун – Гонконг – Макао – крупная экономическая зона, включающая 9 городов провинции Гуандун (в том числе Фошань), а также специальные административные районы Гонконга и Макао. Один и самых густонаселенных районов Китая.

8

Чжэн Хэ (1371–1433) – китайский путешественник, флотоводец и дипломат, возглавлявший семь военно-торговых экспедиций, направленных императорами эпохи Мин в страны Индокитая, Индостана, Аравийского п-ова и Восточной Африки.

9

Ибн Баттута (1304–1377) – арабский путешественник и купец, этнический бербер.

10

Ду Фу (712–770) – китайский поэт эпохи Тан.

11

Сантур – струнный ударный музыкальный инструмент, род цимбал. Распространен в Иране, Армении, Азербайджане, Индии, Грузии, Турции и других странах Востока.

12

Гучжэн – китайский традиционный музыкальный инструмент.

13

Чжуцзян – река на юго-востоке Китая, впадает в Южно-Китайское море.

14

Звезда года – по‑китайски «суй-син», название, данное планете Юпитер китайскими астрономами. В представлении древних китайцев планета Юпитер является «планетой времени». Ее воплощение и дух-покровитель года – божество Тай-суй, глава ведомства времени, управляющего временами года, месяцами, днями.

15

С наступлением весны по лунному календарю в Китае отмечают начало нового года.

16

Леонард Эйлер (1707–1783) – швейцарский, прусский и российский математик и механик.

17

Амо – Антон Вильгельм Амо (ок. 1703 – после 1753), философ народа нзема из Аксима (совр. Гана), считается первым философом из Тропической Африки, преподававшим в европейском университете.

18

Челеби – Эвлия Челеби (1611–1682), османский путешественник, более 40 лет странствовавший по Османской империи и сопредельным государствам.

19

Гаутама – Будда Шакьямуни; он же – Сиддхартха Гаутама, основатель буддизма.

20

Рудольф Бультман (1884–1976) – немецкий лютеранский богослов, представитель диалектической теологии.

21

Роман немецкого писателя Ханса Гримма, изданный в 1926 г.

22

Рахель Фарнхаген (1771–1833) – немецкая писательница еврейского происхождения, боровшаяся за права женщин; хозяйка литературного салона, который посещали известные писатели.

23

Станция метро в Вене, Австрия.

bannerbanner