
Полная версия:
Книга записей

Мадлен Тьен
Книга записей
© Madeleine Thien, 2025
© О. Дементиевская, перевод на русский язык, 2026
© А. Бондаренко, художественное оформление, макет, 2026
© ООО «Издательство Аст», 2026 Издательство CORPUS ®
* * *В память об И-Данг Трыонг (1980–2022)
* * *Я становлюсь собой лишь через мое отношение к Ты;
становясь Я, я говорю Ты. Всякая подлинная жизнь есть встреча[1].
Мартин Бубер «Я и Ты»
Часть первая
Лина
1
Полвека тому назад, когда мне было семь лет, мы с отцом в сезон дождей добрались до «Моря». Уже наступил вечер, и дома на фоне темного неба выделялись разноцветными окнами. Я помню, как, сойдя со шлюпки, мы брели до берега в воде, как пересекли песчаную полосу и, оказавшись перед выцветшей дверью «Моря», вошли. В коридорах стояла духота, было шумно, везде, куда ни глянь, люди, и мне тут же захотелось на воздух. Но отец отыскал свободную комнату, где мы вместе с другими спутниками нашли приют. День, а то и два я попросту отсыпалась.
Проснувшись, я увидела, что отец стоит у окна, засмотревшись на что‑то; на что – я не видела и не слышала. Его желтый свитер ярко выделялся на голубом фоне.
Не прошло и нескольких дней, как наши попутчики начали разъезжаться. Они битком набивались в шлюпки, перевозившие их к грузовым судам, – суда, медленно скользя по воде, в конце концов скрывались за горизонтом.
А мы оставались. Отец болел, и мы все ждали, пока ему станет лучше. Он говорил, что на следующей неделе, а может, через неделю мы поедем дальше и нагоним тех, кто опередил нас.
Вблизи пляжа, у входа, известного как Западные ворота, свободного жилья не было, однако, отойдя немного, мы обнаружили пустовавшие дома. Каждый вечер мы заходили все дальше вглубь этой обособленной территории. Ходили слухи, что поначалу здесь располагался форпост. Но основавшая его империя распалась, соседние страны за прошедшие столетия утратили к нему всякий интерес, и земля стала ничейной. Те, кого обстоятельства вынуждали исчезнуть, кто оказался человеком без национальности, находили здесь убежище: они громоздили квартирки одна на другую, пристраивали, пока не возникли сотни домов, образовывавшие причудливые фигуры, огибая друг друга, а то и врезаясь один в другой. Их обитатели дали своему новому жилью название «Море». Но это давняя история, и те, прежние жильцы, а было их ни много ни мало шестьдесят тысяч, уже рассеялись по миру.
Теперь целые здания стояли заброшенными, крыши их, потрепанные ураганами, обрушились. Некоторые дома погрузились в мертвую тишину, как будто в них дни напролет царила ночь, и жильцы спали; в других же домах царило оживление, особенно когда целые семьи одновременно вселялись или выезжали. Не раз мы с отцом часами гуляли по округе, никуда не сворачивая и не петляя, и, однако же, каким‑то непостижимым образом всегда натыкались на Западные ворота. Невероятно! Еще мы со временем поняли, что в этих местах легче ориентироваться по крышам: их плоские поверхности составляли своего рода дорогу через «Море», пеструю, словно из лоскутов.
Как‑то днем во время прогулки мы исследовали одну лестницу: ее ответвления, казалось, возвращали нас к ней же. У меня возникло ощущение, что если я пойду по ответвлению, то окажусь позади нас, а то и над нами, как будто спускалась с разной скоростью. Поразившись этому, я спросила у отца:
– Где это мы?
Он глянул в круглое окно.
– Похоже, у северной границы… Впрочем, я не уверен.
– А почему лестница такая странная?
Солидной постройки лестница, сложенная из добротных материалов, казалась сотканной из воздуха, из пустоты.
Какое‑то время отец пристально изучал зеленую плитку на стенах.
– Здесь другое время.
– Это как? Другой часовой пояс?
– Вроде того. А вот скажи мне, Лина, та большая вода, что снаружи… по‑твоему, это что?
– Южно-Китайское море.
Отец кивнул.
– Согласен. Но у других на этот счет может оказаться иное мнение.
Вечером мне повстречалась пара, муж и жена, они торговали отрезами хлопчатобумажной ткани. Когда я полюбопытствовала, мол, что они видят в окне, мужчина сказал:
– Балтийское море. Этот оттенок, эту синь я ни с чем не спутаю.
Женщина, окинув меня настороженным взглядом, промолчала.
Ничуть не смутившись, я стала заговаривать с каждым, кто попадался мне на пути, и всем в итоге задавала этот самый вопрос. Чаще всего мне в ответ снисходительно улыбались: как будто такое могло прийти в голову лишь маленькой девочке, не знакомой с реальным миром. Но встречались и такие, которые испытывали неловкость, точно я подталкивала их к откровенной лжи или, скажем, предлагала вместить в сложенные лодочкой ладони целый речной поток.
Одна женщина, возмущенно стукнув тростью об пол, фыркнула:
–Это же река Атрай[2] в пору разлива в долине Депа[3]! И чему вас только учат на уроках географии?
Другая со скучающим видом отмахнулась:
– Атлантический океан, что же еще!
Никто из моих знакомых не думал задерживаться здесь дольше необходимого. «Море» для них было лишь перевалочным пунктом на пути к лучшей жизни.
Окружавшая нас вода редко бывала спокойной. Волны то вздымались подобно горам, то становились гладкими, подобно равнинам: как будто исполинское существо с чешуйчатой спиной задевало небо, оставляя на нем следы ряби. Вдали мелькнула темно-синяя тень, и мне подумалось, что это наверняка та самая земля, которую мы оставили. К тому времени мои воспоминания о Фошане[4] начали терять былую остроту. Когда я пробовала вызвать в памяти черты лица матери, тети, старшего брата, мне как будто что‑то мешало, не давало раскрыть глаза и увидеть.
Я часами всматривалась в линию горизонта, пытаясь разобраться. Наконец не выдержала и спросила отца:
– Все‑таки что это? Если не Южно-Китайское море, то что?
– Я тебе уже сказал. Кстати, вообрази: когда в «Море» возводили дома, кирпичи скрепляли раствором из времени.
Мне было семь лет. Я догадывалась, что отец меня разыгрывает, и в то же время смутно подозревала, что он говорит правду.
Отец взялся объяснить на другом примере. Сказал, что я все сразу пойму, надо только взять кусок веревки и, сложив внахлест и пропустив концы через образовавшийся центр, стянуть его в плоский узел. А я все разглядывала отца: осунувшееся лицо, запыленные очки в черной оправе, взъерошенные волосы, которые, и года не прошло, совсем поседели…
– Веревка – время, узел – пространство, – подытожил он. – Однако они одновременно и то, и другое. Поняла?
От стука входная дверь в нашу комнату задребезжала. На пороге возник мужчина, одетый целиком, с головы до ног, во все бежевое. И вместе с ним – четверо ребятишек; тесно прижимаясь, они льнули к нему со всех сторон. Мужчина попросил о помощи – надо было починить бак на крыше по соседству. Спускаясь по лестнице, он уже скрылся из виду, а голос его все звучал, доносясь словно эхо:
– Это для нас с вами случившееся – катастрофа, конец всему. Ну а дети приспосабливаются гораздо легче. В наше время чем меньше они знают, тем счастливее их жизнь.
Мы жили в «Море» уже с месяц, когда разведали квартал, где жизнь была налажена гораздо лучше. На самом верхнем этаже, куда вели двенадцать узких лестничных пролетов, находилась меблированная комната с двумя окнами. Свет проникал с севера и запада, вливаясь двумя потоками, которые соединялись в середине комнаты на полу.
– Ну, как тебе?
Я стояла в солнечном перекрестье.
– А что, красные занавески симпатичные…
Отец велел мне никуда не уходить, а сам пошел забрать вещи.
В комнате стояли стол, кровать, большой мягкий диван и невысокий книжный стеллаж.
Взобравшись на стол, я загляделась в окно. Невзирая на непогоду, люди, ожидавшие на песчаном берегу, упорно не расходились, опасаясь потерять свои места. Когда шлюпки подошли, тем, кто ехал семьями, пришлось потолкаться в очереди – больше всего они боялись оказаться разлученными, попав в разные шлюпки.
Время шло, и все вокруг размыло, словно грязное пятно потоками дождя. Заполненные шлюпки отбыли, появились сборщики утиля в поисках оставленных сокровищ; вскоре берег выглядел так, будто его вымели дочиста. Небо прояснилось.
Наконец вернулся с нашими пожитками отец. Он сказал, что, хотя и шел отсюда кратчайшим путем, сверяясь с крышами, все равно дорога до Западных ворот заняла больше часа.
Я показала в сторону горизонта.
– Вон, там! – выговорила я, едва сдерживая радость. – Гляди, как близко от нас Фошань. Сразу за тем кораблем!
Отец выглянул из окна.
Надо только стоять тихонько, не шелохнувшись, и позволить прошлому нагнать нас, поравняться с нами. Вот что я чувствовала, хотя и не могла передать словами.
– Никакой это не Фошань, – сказал отец. – И вообще, там сплошная вода.
Он устало опустился на один из стульев в комнате.
– Знаешь, Лина, не терзай себя понапрасну. Мой тебе совет: не принимай желаемое за действительное, иначе в жизни тебя ждут сплошные разочарования. Мир не таков, каким ты его себе представляешь, мир гораздо шире наших самых смелых о нем представлений, иногда я даже думаю, что нам дано больше, чем мы того заслуживаем.
Вдруг лицо отца побагровело. Это из‑за болезни: когда случался приступ, в груди у него будто кололо ножом. Он согнулся, всем телом подавшись вперед, словно стремясь облегчить страдания.
Устыдившись своих глупых вопросов, я помчалась за стаканом воды.
В тот вечер мы разобрали вещи, времени это заняло у нас всего ничего. Три наши книги папа определил на полку стеллажа: рядом лежали овощечистка и большой нож, стояла фотография семьи.
Почти пятьдесят лет миновало с тех времен, а я по‑прежнему слышу его слова, они звучат как предостережение: «Мир, который мы заслуживаем. Мир, который мы способны вообразить». Теперь, когда я пытаюсь снова отыскать дорогу к «Морю», они служат мне напоминанием, призывая к осторожности.
Когда мы жили в Фошане, отец, по профессии системный инженер, занимался управлением системами киберпространства. Сначала он работал на государство, потом – против него. Про мою мать, тетку или брата он никогда не заговаривал. А лишь твердил, что вынужденное бегство из страны обернулось для нас благом, что мы вырвались из лежащей в руинах империи, из этой комнаты с кривыми зеркалами, где порядочному человеку легко пойти на сделку с совестью, причем он сам этого может даже не заметить.
– Все, отныне ни минуты впустую, – любил повторять он. – Нас ожидает совсем другая жизнь.
Папа, когда произносил эту свою речь, обыкновенно обходил комнату, наводя порядок среди вещей – памятных, еще из Фошаня: зеленой скатерти, сшитой тетушкой О, покрывала на кровать с рисунком созвездий Южного неба, и повседневных, которыми мы обросли в нашем путешествии: баула с одеждой, четырех тарелок, двух чашек и прочего.
Тешу себя надеждой, что красиво вышитая скатерть и затейливое покрывало до сих пор украшают жизнь какой‑нибудь семьи. Когда я уезжала из «Моря», то взяла с собой только то, что никак не могла оставить. К примеру, записные книжки отца с уравнениями и пояснениями к ним; на их обложках красовалась фиолетовая эмблема Университета Цинхуа[5] с девизом «Требовательность к себе и служение обществу». Взяла с собой и единственную сохранившуюся семейную фотографию. На ней мне шесть лет, Вэю девять. Вэй изображает робота, отец стоит, приобняв тетушку О, которая опирается на трость, у мамы в одной руке горшок с цветком, другой она держит меня. Рассматривая фотографию, я вспоминаю ощущение тепла от ее руки: мама тогда положила руку мне на плечо, рассеянно поглаживая. В небе над нами белеет купол Дома народных собраний[6], что в районе Большого залива[7]; купол плавно изгибается, напоминая морскую раковину.
В нашей квартире на двенадцатом этаже эта фотография стояла на полке возле трех книг, единственных захваченных с собой. Книги были частью серии из девяноста томов под названием «Жизнь великих путешественников», которой брат прямо‑таки зачитывался. Мы с ним часами могли разыгрывать сценки из приключений, описанных в этих книгах. От Вэя мне доставались роли все больше непростые – полководца, советника, тигра, – и мы боролись друг с дружкой, катаясь по полу и изрыгая проклятия, затевали пиры и являли беспримерную храбрость в испытаниях. Каждый вечер брат читал мне перед сном; он продолжал читать, даже когда глаза мои уже слипались. Голос брата убаюкивал, я то проваливалась в сон, то снова просыпалась. Каждая книга из этой серии предварялась одним и тем же эпиграфом:
Будучи лишен возможности отблагодарить вас подобающим образом, я завещаю вам то, что остается единственным, но зато самым драгоценным из моего достояния, а именно образ жизни, которого я держался.
Когда мы уезжали из Фошаня, папа упаковал с собой тома третий, семидесятый и восемьдесят четвертый. Жаль, что не взял первый, в котором рассказывается о жившем в эпоху Мин мореплавателе Чжэн Хэ[8]. Или двадцать третий – о неутомимом в своих странствиях арабском купце Ибн Баттуте[9]. Иллюстрации из тех томов до сих пор стоят у меня перед глазами. И уж совсем непонятно, почему папа с его научным складом ума не взял шестой том – об Альберте Эйнштейне. Или одиннадцатый – о зарождении алгебры; как сейчас слышу брата, читающего первую строчку: «О жизни Аль-Хорезми, ученого из Средней Азии, доподлинно известно очень немногое». Отец оправдывался тем, что, собираясь в суматохе, сунул книги, не глядя на их названия. Самые зачитанные пропустил, взял тома поновее, какие реже снимали с полки. А то и вовсе ухватил что под руку подвернулось.
В течение первых нескольких недель после отъезда из Фошаня отец читал мне из этих томов, беря их по порядку. В томе третьем говорилось о поэте Ду Фу[10]. Том семидесятый повествовал о философе Барухе Спинозе. Том восемьдесят четвертый – о писательнице Ханне Арендт. Папа рассказывал, что все эти личности, каждая в свое время, были весьма популярны в Китайской Народной Республике. Тома серии «Жизнь великих путешественников» были снабжены сложенными в несколько раз подробными картами. В главах описывались чудесные спасения героев, душевные терзания, дерзкие покушения на убийство, подлые предательства – все это увлекало, постоянно держа в напряжении. Иногда отец прерывал чтение, восклицая: «Нет, ну как же так!» Или разражался смехом, хлопая себя по колену: «И выдумают же!» На мою жалобу, что, мол, герой из семидесятого тома всю жизнь просидел безвылазно в родном городе, отец заметил: вовсе не обязательно плавать по морям-океанам или бороздить космические просторы, свободный полет мысли – тоже путешествие.
На задней стороне обложки книг из этой серии обещали: кто одолеет все собрание, станет человеком высокообразованным. И мне отчаянно, нестерпимо хотелось заполучить остальные тома.
Но отец, когда оправдывался, что отъезд из Фошаня был спешным, ничуть не покривил душой. Мы именно что бежали: сначала на машине, потом на корабле, делавшем одну за другой остановки возле охваченных бедствием населенных пунктов. Мне довелось увидеть такое, что даже со временем не забывается.
Один старик потерял всех родных, у него осталась только птица в белом оперении; она умела произносить несколько сотен слов, и они со стариком на пару предавались воспоминаниям о его семье. Имени старика я не знала, помню только, что птицу звали Боху. Однажды утром старик проснулся и обнаружил, что кто‑то открыл дверцу клетки и попытался выкрасть птицу: она лежала издыхающей. Старик рвал и метал; горюя по птице, будто оплакивал посреди развалин единственного своего ребенка.
Еще помню парня, его звали Реза, он играл на сантуре[11], похожем внешне на гучжэн[12], но звучащем совершенно иначе. Реза, бегло перебирая струны, так искусно владел инструментом, что все вокруг замирало, было слышно только музыку. Однажды он бесследно исчез. Все решили, что парень утонул, и растащили его музыкальный инструмент по частям, споря, кому достанется деревянный корпус, кому – струны, а кому – декоративные вставки в виде роз. Прошло несколько недель, и парень объявился, только теперь звали его совершенно иначе, и, казалось, он совсем не помнил, что когда‑то был музыкантом. Как‑то парень заметил у одной девушки на шее бусы с вплетенной в них розой из сантура. Он в ярости рванул бусы, дернув их с такой силой, что девушка вскрикнула от боли. Она попыталась отобрать у парня бусы, а он упал на колени и зарыдал, крепко сжимая бусы в кулаке, разжать который ни у кого не получилось, как они ни старались, как парня ни уговаривали. По правде говоря, почти всем вокруг досталось куда больше нашего.
Я все пытала отца: «Мама приедет к нам?», «А где Вэй?», «Нас что, преследуют?» – но вместо ответа отец принимался читать мне вслух. Он обставлял все так, будто мы вместе с героями из книг переживаем захватывающие приключения. Книжки в синих обложках служили нам проводниками в иные миры, за пределы настоящего. Впоследствии, когда я уже выучилась грамоте, оказалось, что отец, читая мне вслух, целые эпизоды выдумывал – добавлял от себя. Благодаря этим его фантазиям время точно растягивалось: сколько бы ни продолжалось наше воображаемое путешествие, сопровождавшие его истории, порой откровенные небылицы, никогда не заканчивались.
В первый наш год в «Море» жизнь вокруг Западных ворот кипела: одни въезжали, другие выезжали. Поначалу в округе работала временная школа, которой управляло Благотворительное общество Фошаня; в конце концов общество распалось, и на его месте образовалось другое, тоже временное. Мы, дети, играли в разные игры, рассказывали всякие выдумки об удивительных побегах и невероятных спасениях. И обещали друг другу, что когда‑нибудь непременно встретимся, что мы лишь в начале большого пути, а ведь любые дороги в конце концов сходятся. Все твердили, что «Море» – место никчемное. И оставалось оно уделом разве что немощных стариков или тяжелобольных, вроде моего отца, прочие же уезжали с легким сердцем при первой возможности.
Во второй год я начала подрабатывать, выполняя мелкие поручения. Школу я в результате окончательно забросила: то учителей не хватало, то учебников. И тем детям, которые уезжали, завидовала. Утешение я находила в «Море», я его любила. В домах одни коридоры перетекали в другие, и мы с отцом гуляли по ним, то и дело забредая на еще неизведанные территории. Я подбирала всякую всячину, как заурядную, вроде фильтров для воды, запчастей к генераторам, ненужной одежды, так и штуковины необычные, представлявшие для меня загадку до тех пор, пока не находился тот, кто с готовностью выменивал их, – к примеру, ксилографические клише для печати на бумаге и на ткани, угломер, кастрюльку-пашотницу, переносной рабочий столик, а однажды так и вовсе статуэтку стража гробницы. На берег пляжа возле жилой зоны выбрасывало помимо водорослей и морских гадов и кое‑что съедобное, пригодное в быту. Я гордилась тем, что, меняя наши находки на лекарства и прочее необходимое, приносила пользу, что у меня была своя функция; добывая для семьи деньги, я бралась за любую случайную работу. Я научилась делать из лоскутов и растительных волокон бумагу. Бумага на что только не шла: на письма и сигареты, на обертку и растопку… В наших краях целая книга или хотя бы журнал, пусть и старый, попадались редко.
Отец говорил: вот пройдет следующий сезон дождей, уедем и мы. Так он обещал из года в год. У него была сердечная недостаточность, но он уверял меня, что с болезнью можно справиться, нужно лишь некоторое время соблюдать покой. Я ему верила. Однако порой его сердце колотилось как бешеное: в такие дни отца одолевала слабость, он даже не вставал. Здесь, в «Море», отец казался отклонением от нормы: с виду молод и вполне мог бы уехать, а на деле не в состоянии и шевельнуться.
Недавно я снова увидела сон, который в детстве снился мне постоянно. Прошло время, а картинка ничуть не потускнела, что удивило меня и встревожило.
Во сне действие происходит в Фошане: мы с мамой в битком набитом вагоне, поезд мчит вдоль реки. И почему‑то вдруг поднимается над землей. Пол уходит из‑под ног, меня швыряет вперед. Мама успевает схватить мою руку, но я чувствую, как вокруг наседают, еще немного, и нас разлучат навсегда. Мама что есть силы сжимает мою руку, но тут мое плечо не выдерживает, в нем что‑то щелкает, и я пронзительно кричу. Я смотрю в мамины глаза, и вот уже она отпускает мою руку. Этот эпизод самый страшный. А потом вдруг кто‑то чудом ловит меня в воздухе и бежит со мной на руках. Меня переполняет горечь утраты, я ничего не понимаю, но вместе с тем испытываю надежду – я лечу. Поезд превращается в ветер, а незнакомца рядом я так и не вижу. В момент этого долгого бегства сон прерывается, я внезапно просыпаюсь. Осторожно ощупываю руки, плечи, опасаясь синяков или того хуже – переломов, но ничего такого. Однако еще долю секунды я живу теми драгоценными мгновениями, когда, несмотря на боль, ощущаю мамину руку и сразу следом – чувство полета.
Всякий раз, просыпаясь, я лежу и смотрю в темноту, всхлипывая, но не от страха, а от любви, не ослабевающей даже со временем. Что предвещает этот сон: конец или спасение? Что несет в себе: воспоминание или предостережение? Я слышу голос брата, читающего мне на ночь, и верю, что мы не сегодня-завтра снова увидимся.
Однажды я разглядывала книгу из серии «Жизнь великих путешественников», читаную-перечитаную: я могла целые страницы цитировать по памяти. К тому времени мы жили в «Море» уже три года, мне было без малого десять. Розоватый свет упал на страницы раскрытой у меня в руках книги, восемьдесят четвертого тома; на внутренней стороне обложки Вэй как‑то написал в столбик слово «путешествие», несколько раз подряд:
航海
航海
航海
Нацарапанные вразнобой иероглифы háng и hai означали «корабль» и «океан».
Я показала их отцу.
– Путешествия непременно совершаются по океану?
Отец корпел над решением уравнения: строки зигзагом прочертили лист.
– Совсем нет, хотя живет человек только благодаря воде.
Он сдвинул очки на лоб и потер переносицу:
– Как‑то Вэй заявил мне, мол, три четверти Земли это все вода, даже человек большей частью состоит из воды.
– Откуда он узнал?
– Наверно, им на уроке рассказали.
– На уроке? Ух ты, здорово!
В моем распоряжении были только три книжки, да и те, по словам отца, сплошь ошибки, преувеличения и неприкрытое вранье.
Он раздраженно возразил:
– Я тоже только и делаю, что занимаюсь твоим образованием.
Подняв вверх восемьдесят четвертый том, я показала ему, что страницы из книги уже выпадают.
– Пап, ты за свою жизнь столько всего преодолел, запросто мог бы стать героем этой серии.
Я знала, что отец так бы и остался сиротой, если бы не тетушка О. Она забрала его к себе девятилетним мальчиком и ради его образования пожертвовала всем. Он учился в Пекине на системного инженера, в двадцать четыре защитил в Университете Цинхуа диссертацию. Еще в студенческие годы ему предложили работать на правительство.
– Да, случались в моей жизни и невзгоды, но выдающейся она от этого едва ли стала. А вообще, что значит прожить жизнь достойно? Совершить ряд открытий? Выходит, жизнь человека прославленного есть жизнь достойная?
Карандаш в его руке царапнул гладкую поверхность страницы.
– Так как же все‑таки? – не дождавшись ответа, спросила я. – Достойная?
Отец поднял голову, он будто бы с удивлением заметил, что я еще здесь. С досадой перевернул страницу, и все цифры исчезли.
– Что есть величие? Что есть достоинство?
Это слово, «достоинство», будто зазвенело монеткой, брошенной на металлический поднос.
– Все дело в том, Лина, что не мне судить об этом. Ну вот скажи, чего достойного в таком отце, как я?
Он медленно, будто нехотя вырвал из записной книжки ту самую страницу, отложил. И я уже знала: не стоит сейчас к нему приставать.
2
Асо следующего дня начались перемены.
Поднимаясь не спеша с одиннадцатого этажа к себе, я вдруг наткнулась по пути на дверь, которую раньше не замечала. Нажала на ручку, но ее заело, и пришлось долго вертеть ее туда-сюда, прежде чем она поддалась. Механизм ручки, щелкнув, громко отозвался у меня в ушах: будто колокольчик звякнул.
Я вошла. И неожиданно для себя оказалась в атриуме, просторном помещении с верхним освещением. Проникал свет и через щели в дощатом полу, струясь рекой. Я ступила в нее. В «Море» везде было так, пространство вдруг переворачивалось вверх тормашками и устремлялось обратно к себе, в конечном счете напоминая перекрученную ленту.
Какой‑то старик поливал составленные в ряд горшки с растениями. Он был в зеленом домашнем халате, накинутом поверх пижамы, и в стоптанных матерчатых тапочках. Поставив лейку на пол, старик попробовал поднять самый тяжелый горшок. Не поворачивая головы, он позвал:

