Читать книгу Книга записей (Мадлен Тьен) онлайн бесплатно на Bookz (2-ая страница книги)
Книга записей
Книга записей
Оценить:

4

Полная версия:

Книга записей

– Адуань, помоги‑ка!

В горшке рос фикус – точь‑в-точь как на нашей семейной фотографии.

Дедушка был худым, если не сказать костлявым, у него были тощие, похожие на две спички, ноги, но вдвоем нам удалось перенести фикус на солнечную сторону. Выпрямляясь, старик наконец увидел меня.

– А… где же Адуань? – опешив, пролепетал он. – Неужели еще не вернулся?

Я не знала никого по имени Адуань.

– Он живет здесь, на этом этаже?

– Пошел проверить бак. Наверное, поломка оказалась серьезнее, чем мы думали.

Перетаскивая горшок, старик совсем выбился из сил, и я поддержала его под руку. У него была длинная, точно шлейф, седая борода, явно требовавшая немалого ухода, зато сообщавшая ее владельцу степенный вид. Вместе мы потихоньку, шаг за шагом, добрались до его комнаты. На стене слева от входа висела картина с изображением скачущего коня, напротив было круглое окно. Из всей мебели здесь имелся столик, на нем – желтый стаканчик, откуда торчали длинные кисти для письма, и тушечница.

Старик снова глянул на меня с любопытством.

– Ты, верно, к Бенто? Тут если кто и приходит, то к нему. Так как ты сказала тебя зовут?

– Лина.

– Лина, Лина… это из комнаты 12/C, да? Хорошая комната. Два больших окна. Это ведь твой отец корабельный плотник, да?

– Нет, он инженер по информационной безопасности. Работает с киберпространством.

Старик ничего не понял, и я объяснила словами отца.

– Киберпространство это… ну, вроде безбрежного океана, который умещается в одной ладошке.

– Надо же… А ты знаешь, у тебя черты южанки. Бьюсь об заклад, ты родилась к югу от Янцзы.

–Точно! Дельта Жемчужной реки[13] – мы там жили.

– Неужто и туда война добралась?

– Да нет, все из‑за «Рассвета».

Видя недоумение старика, я объяснила.

– Границы передвинули, и сотни тысяч километров оказались под водой. Пришлось переселяться.

Мне не хотелось говорить об этом, и я замолчала.

– Ты одна? Братьев, сестер нет?

– Есть брат, только я не знаю, где он.

– Когда начались беспорядки, – сказал старик, – людей разметало кого куда… это был кошмар. Жена с детьми потерялись. Два года я места себе не находил, почти не спал. Слухи ходили самые ужасные, казалось, они давно уже погибли. Но вот наша семья воссоединилась. Надеюсь, и у тебя так будет.

– А вы…

–Кстати, меня тут прозвали Юпитером. Самая пузатая планета!– Он похлопал себя по впалому животу, смеясь собственной шутке. Но тут же, посерьезнев, вздохнул, будто поставленное перед ним блюдо оказалось остывшим.– Вообще‑то, Юпитер – Звезда года[14], – сказал он. – Знаешь?

– Не слышала.

–Единственная звезда, которой каждую весну[15] приходится собирать чемоданы. Астрономический альманах указывает ей, куда направляться.

– А, понимаю… вы, наверно, в «Море» не так давно?

Вместо ответа старик взял со стола раковину и протянул мне. Раковина, желтоватая с голубыми крапинами, блестящая как фарфор, как раз поместилась у меня в руке.

– Это раковина каури. Хочешь, оставь себе.

Я радостно кивнула; мне отчаянно захотелось ее, и от этого было немного неловко.

Старик подвел меня к приоткрытой двери и отрывисто постучал в нее тростью.

– Бенто? К тебе помощник.

Открыв дверь шире, мы прошли в комнату. Дневной свет попадал через единственное высокое окно, и солнечные блики дрожали подобно пламени свечи, отбрасывающей тень на стену.

Мужчина одних лет с моим отцом, чуть больше сорока, сидел за столом и возился с инструментом.

– Не надо мне никакого помощника, – возразил он после того, как старик представил ему меня.

Его курчавые волосы топорщились, похожие на сосновую шишку. Он равнодушно скользнул по мне взглядом темных, как ночь, бархатных глаз.

– Да нужен ему помощник, нужен, – заверил меня старик, в то время как мужчина вновь занялся инструментом. – У Бенто тысяча дел и все – как мы тут выражаемся – государственной важности. Словом, работы хватает.

Видневшиеся в окне синие воды океана поблескивали на солнце. Я пошла за стариком через всю комнату, мимо приваленных к стене мешков с меня ростом. На пыльном полу после нас оставались следы.

– Что это, продовольственный склад?

– Если бы! Нет, это не рис. И даже не просо. А всего-навсего песок.

Из соседней комнаты еле слышно доносилась музыка. У меня замерло сердце – я узнала мелодию. По вечерам мама часто ее играла. Она любила Баха. Но это произведение, исполняемое не на фортепьяно, а на гитаре, звучало иначе, медленнее, музыкальная тема то раскрывалась во всей полноте, то принимала мягкий, задушевный характер. Звуки плавно лились, наполняя всю комнату, они то взмывали, то опадали, рождая самые разные воспоминания. У меня заныла левая рука; я глянула на плечо и запястье, ожидая увидеть там сплошь синяки.

Неужели она здесь?!

Перед дверью в комнату мы со стариком помедлили. Слушая музыку, мы перенеслись в Фошань и в то же время оставались здесь, на морском берегу, и эти темы, частью смешиваясь, сплетаясь одна с другой, захватили нас.

Я коснулась двери и толкнула ее.

Чары рассеялись. Мне вспомнилось предостережение отца: не принимать фантазии за действительность.

Я увидела женщину, она стояла к нам спиной.

Вдоль каждой стены в комнате шли полки, но все они были совершенно пусты. Однако женщина – лет шестидесяти, чуть повыше меня, с осанкой прямой, точно у танцовщицы или боксера на ринге, – пристально смотрела на них. На ней была изумрудно-зеленая юбка длиной почти до пола и светло-серая блуза. Женщина решительным жестом повела в воздухе рукой, будто перебирая корешки невидимых книг. На проигрывателе включилось воспроизведение, и он будто бы стал втягивать мелодию из воздуха в себя. Словно женщина, старик и я были музыкой, а проигрыватель – слушателем.

– Блюхер, слышишь? Вот, привел помощника.

– Я ждала тебя еще вчера. У меня не осталось ни единого листа бумаги.

Женщина обернулась. Любопытство в ее глазах тут же сменилось разочарованием.

– Но это же ребенок.

– Мне почти одиннадцать.

– Она сестренка Адуаня, – пояснил старик. – Зовут Лина.

– Нет-нет, мой брат Вэй…

– Лина так Лина, – вздохнула женщина. – Ну, не будем медлить: у меня дел по горло.


В дальнем конце комнаты Блюхер была дверь, которая вела в нашу комнату. Мы с отцом не сразу заметили ее – она сливалась со стеной. На двери не было ручки, но если надавить ногой на ее нижний угол, она распахивалась. И когда в тот раз я появилась в дверном проеме и вошла, папа от неожиданности опрокинул на себя стакан воды.

– Фу-ты, прямо как джинн из бутылки, – сказал он, смеясь.

Пройдя вместе со мной через примыкающие комнаты в атриум, он познакомился там с тремя нашими соседями. Выяснилось, что каждый из них кого‑то ждал и пока не помышлял об отъезде. Вечером, когда мы оставили ту самую дверь распахнутой, все ходили туда-сюда, и это перекрестное течение лишь оживило обстановку. Отец говорил, что нам здорово повезло – у нас такие приятные соседи. Все они жили здесь, в «Море», дольше нас, однако с отъездом, казалось, не торопились.

Папа предположил, что давным-давно этот этаж был одной квартирой. Но в дом въезжали новые жильцы, и квартиру всё нарезáли на отдельные комнатушки. И случалось, что окна оказывались дверьми, а комнаты – коридорами. Наверняка и необычное устройство домов – зачастую они вырастали один из другого – было продиктовано суровой необходимостью.

– Время от времени до меня доносился Бах, – признавался отец, – но каждый раз я думал, что нет, это мне только кажется.

Подойдя к полке, он вытащил стопку записных книжек с эмблемой Университета Цинхуа. Пролистав несколько, нашел то, что хотел мне показать: рисунки из волнистых геометрических фигур – как будто воздушные шары сплющили и изогнули, направляя на самих себя.

–Видишь?– спросил он.– Задача «Моря» сродни задаче о семи кёнигсбергских мостах, которую решил Эйлер[16]. Задача никак не связана с геометрией, это теория сетей, приводящая к теме римановых многообразий. Локально компоненты поверхностей могут казаться евклидовыми плоскостями, но на глобальном уровне, если их совместить, примут вид сферы: наподобие земного шара, или тора, или же многообразия более высокой размерности. Тебе понятно?

Мне не было понятно. Папа иногда забывал, что перед ним ребенок. Оседлав своего любимого конька, он уже несся во весь опор: строчил уравнения с буквами, цифрами и какими‑то значками, чертил фигуры, которые, вырастая со страниц, принимали очертания трехмерных или, как называл их он, четырехмерных торов.

Заскучав, я отошла к окну.

Несмотря на всю убедительность доводов отца, я тем не менее верила, что Фошань все ближе и ближе, и на нем, как на корабле, к нам приближается мой брат. Мне казалось, что жизнь остальных обитателей двенадцатого этажа, как и наша, также была лишь бледным подобием жизни той, прежней. Все мы лелеяли надежду вернуться и еще не свыклись с мыслью о том, что придется начинать все сначала.


Так прошли еще три года. Мое детство и тянулось бесконечно, и в то же время стремительно неслось. Наши отдельные комнатушки превратились в общий дом, а Юпитер, Бенто и Блюхер стали нам как родные. Они, как и мой отец, с легкостью заговаривали на любую тему, избегали только прошлого. Я все докучала им своими расспросами, и однажды старик на это заметил:

– Знаешь, ребятня да птахи живут без оглядки.

– Так вы птахи?

– Либо птахи, либо падишахи, – сострила Блюхер.

Я стирала белье, носила воду, собирала утиль, и пока бегала по переходам внутри зданий туда-сюда, изучила их вдоль и поперек.

Дома в районе Западных ворот по‑прежнему то нарастали, то убывали. Путешественники, едва сойдя на берег, тут же отправлялись дальше. Некоторые прибывали из погибших городов дельты Жемчужной реки, но большинство было из незнакомых мне мест: Александрии, Кирибати, Абиджана… Я продавала бумагу одной женщине, бывшему океанографу; она считала, что неспроста людской поток прибывает волнами.

– Дело в том, что океан, – рассказывала она, – заключает в себе множество рек.

Я недоумевала: как же одна вода не смешивается с другой водой?

– Очень просто. Разные температуры означают разные скорости течений и разные потоки. Здешний узкий залив находится как раз в месте слияния океанских течений. Представь, что это – дороги, которые бегут по «холмам» и «долинам» океана. Как здесь у вас говорится? Насчет будущего? Прибило шлюпкой…

– Принесло шлюпкой, унесло кораблем.

– Именно, – кивнула она. – Вода представляет собой сеть коммуникаций. Судя по всему, мы находимся в одном из «узлов» этой сети.

И она начертила на моей руке воображаемую карту.

– Вам с отцом имеет смысл пробираться на юг. С тех пор как вы оставили Фошань, многое поменялось. Шесть лет – срок немалый. Теперь маршруты патрулируются и не так опасны. Говорят, появился даже огромный центр, где регистрируют всех и каждого, помогая обжиться на новом месте, что занимает всего пару лет.

По слухам, которым я не очень‑то доверяла, не имело значения, откуда человек прибыл. Пока он ждал направления на постоянное место жительства, его зачисляли в школу или давали работу на одной из новых строительных площадок, которые встречались на всем протяжении пути.

– Скажи отцу, чтобы занес тебя в список отплывающих. Тебе на руки выдадут подтверждение. Его всем выдают. Если не уедешь в ближайшее время, так здесь и застрянешь.

Год, когда мне исполнилось тринадцать, особенно запомнился: отец твердо вознамерился уехать и говорил об этом изо дня в день и так месяцами. Он настаивал на том, чтобы каждый день для укрепления здоровья спускаться и подниматься по лестнице все двенадцать этажей. И ранее несбыточное начало обретать очертания. Готовясь к отъезду, я распродала кое‑что из самого ценного, что у нас оставалось. Все соседи чем‑то одарили меня на прощание. Но однажды вечером у папы на лестнице закружилась голова. Он оступился и чуть было не скатился кубарем вниз – все так быстро произошло, я едва успела его подхватить. Упав, мы оба ударились, и он сломал руку.

Происшествие это казалось пустяковым. Но рука зажила, а отец так и не восстановился.

Чтобы оплатить визиты местных врачей, я набрала больше поручений и заказов на уборку помещений. Папа об отъезде даже не заикался.

Помню, я встретила как‑то мальчишку десяти лет, которого звали Кинг; он рассказывал об известных полотнах живописи так, будто видел их собственными глазами. Мальчик изучал физику по учебнику с яркими цветными иллюстрациями. Я стала уговаривать этого Кинга продать мне учебник, пошла даже на отчаянный шаг – предложила ему любой том «Жизни великих путешественников» на выбор. Но он ответил, что это был учебник его старшей сестры, а он не может обменять сестру на детскую книжку.

– Так‑то я бы с радостью, – словно извиняясь, сказал он. – Мне и физика‑то не интересна. Я мечтаю разрисовывать стены домов. А этот учебник у меня по чистой случайности. Правда, мама говорит, что случайность – это судьба.

Вернувшись домой, я подступилась к отцу с вопросами об отъезде. Мы могли бы передвигаться без спешки, часто делая остановки. Могли хотя бы попробовать. Через два года мне исполнится пятнадцать, и тогда ни в какую школу меня уже не возьмут. С каждым днем мои перспективы становились все менее радужными.

Отец сидел возле окна. Желтый свитер смотрелся на нем мешковато, походя на сдувшееся солнце.

– Как же мы уедем? А мама? Она нас не найдет.

Слово «мама» меня покоробило. Я уже не помнила, когда отец в последний раз вспоминал ее. В конце концов я спросила:

– Ну и чем это место отличается от любого другого?

– Я же тебе уже объяснял. Через «Море» все проезжают. А дальше, как только покидают здешние места, их пути расходятся. «Море» же замыкается само на себя. «Море» состоит из времени.

– Если мы уедем, наши имена все равно останутся в судовом реестре и можно будет…

– Я никогда отсюда не уеду. Вот в чем дело.

Я не верила ушам своим: уж если мама хотела, она давно нашла бы нас. И рассмеялась.

Отец поднял руку, будто защищаясь: мой смех полоснул его точно плетью.

– Да, она знает, что мы здесь. Я не виню тебя за то, что ты хочешь вырваться…

Это его «виню» меня здорово задело. Жизнь отца оказалась тяжким бременем, а нести его пришлось мне. Именно это я ему и высказала.

– Да, это все моя ошибка, – признался он. – Уезжай, если хочешь. Да и разве могу я тебя удержать?

Меня жгла изнутри обида. Я подошла к полке, где хранилось самое ценное, что у нас было: набор кухонной утвари, разделочная доска, сковорода-вок и три книжки для подростков. Дрожащими руками принялась снимать их с полки одну за другой, как будто прощаясь.

– Лина, что еще ты от меня хочешь? Что еще я должен сделать?

Я вышла из комнаты, пересекла атриум и, совершенно одна, остановилась на лестнице. Отец был очень плох, он едва вставал. До меня доносилось, как он все повторял: «Прости, прости меня, Лина. Не уезжай. Если уедешь, нас обоих ждет одиночество». Услышав его, я невольно заплакала, хотя и злилась на себя за слезы. Я видела, до чего отцу горько. Видела, что он хочет подготовить меня к взрослой жизни, опасаясь, что сам долго не протянет.

В свое время мама выбрала моего брата, меня же оставила. Может, решила вверить заботам отца, может, надеялась, что все это временно, а может, как раз в этот самый момент разыскивала нас. Хотелось верить, что она тоскует по мне так же, как я тоскую по ней. Но я была уже не та маленькая наивная девочка, я теперь многое знала, и у меня в голове не укладывалось: как это возможно пойти на жестокость из любви.

Я подумала, что могла бы броситься из дому вон и запрыгнуть в одну из отходящих шлюпок. В моих силах было оборвать последние ниточки, соединявшие нас с отцом. Я могла сделать это одним махом, могла сделать в любой момент, могла сделать хоть сегодня. Я вообразила, каково это: я будто всматриваюсь в ночное небо и в кромешной тьме не вижу ничего, хотя там таится россыпь звезд. Ночное небо представлялось мне самим будущим. Обстоятельства, влияющие на мою жизнь, сокрыты от меня, но тем не менее они существуют. Пускай и невидимые, они все же остаются в пределах досягаемости, они терпеливо ждут, как ждут корни, до поры до времени дремлющие в почве.


Весь день я отсиживалась в комнате Блюхер.

У меня тогда был свой способ успокаиваться. Я представляла себя дождем, текучей, прозрачной стихией. В образе дождя я могла вырваться из «Моря». И вот я снова в комнате брата. На его полке стоят книги, чьи корешки тускло поблескивают отраженным светом; они кажутся мне удивительными, дают чувство покоя, даже счастья. Вся серия, «Жизнь великих путешественников», на месте, начиная с мореплавателя Чжэн Хэ. Философы, художники, ученые… если переходить от одного тома к другому. Гомер из восьмого тома рядом с Амо[17] из девятого, Челеби[18] из пятидесятого тома перед Гаутамой[19] из пятьдесят первого. Знакомые мне комнаты в доме растворяются одна в другой, так звук растворяется в звуке. Рядом мама тянется к полке, но берет не книгу – это оказывается музыка, соната для клавира № 10 до мажор Моцарта.

Моей любимой частью была вторая. Все остановилось, даже сердце перестало биться. Наконец у меня это получилось: замерев, я вырвалась из пут времени. И уже растворясь в музыке, вдруг услышала скрип половиц. Я открыла глаза – рядом стояла Блюхер. Ее каштановые волосы были зачесаны назад, как будто она только пришла с улицы, где задувал сильный встречный ветер. У меня глаза были на мокром месте, я не могла и слова произнести, и мы просто стояли и смотрели друг на друга. В строгом выражении ее лица мне почудилось раздражение. А может, то была жалость? Я ожидала, что она станет выговаривать мне за слезы, а она вместо этого потянулась к полке и взяла книгу, которую я еще раньше поставила туда, восемьдесят четвертый том. И начала листать.

– Ты часто читаешь ее, – заметила Блюхер. – О чем она?

– В этом томе написано о Ханне Арендт. Она была путешественницей.

– Путешественницей. – Блюхер со смехом покачала головой. – И что же, в этом ее величайшее достижение?

Я рассказала, что книги были частью научно-популярной серии, их присылали каждый месяц как бесплатное приложение к журналу, на который была подписана мать.

Блюхер усмехнулась.

– Моя мать получала что‑то подобное. «Великие лица истории». А может, «Жизнеописание ста великих людей». – Она держала книгу вверх ногами. – В один том поместили сразу троих: Макиавелли, Гегеля и Чингисхана. До сих пор представляю их как одно целое.

– В «Жизни великих путешественников» нет ничего подобного. У каждого героя своя обложка, свой номер тома.

– А тебе, я смотрю, нравится любопытствовать про других, разузнавать про чужие жизни?

Я так и не поняла, подтрунивает она надо мной или всерьез ожидает ответа.

– Они составляют мне компанию. Им больше некуда податься.

На ее лице отразились удивление и досада, и в то же время – печаль.

– Может, ты почитаешь вслух? Я не прочь отвлечься, да и тебе, думаю, не помешает.

Я взяла у нее книгу и, прочитав знакомый эпиграф, начала с первой главы. Я как могла старалась переиначить содержание на свой лад, даже кое‑что выдумывала, чтобы звучало занимательнее, прямо как когда‑то мой отец. Блюхер слушала.

Когда я закончила главу, она положила руку на страницу.

– Все было совсем не так. Сколько, ты говоришь, тебе?

– Скоро будет четырнадцать.

– Ты уже достаточно взрослая, чтобы смотреть на вещи иначе. Я многое могу порассказать о Ханне Арендт. Тебе интересно?

– Да.

Она забрала у меня книгу.

– Но к чему тебе мой рассказ? Да и отложится ли у тебя в голове хоть что‑то?

Она пренебрежительно тряхнула книгой.

– Конечно, я все запоминаю.

Блюхер недоверчиво усмехнулась.

– Кое-что ты поймешь, только повзрослев. Хотя, по правде говоря, в мире есть много такого, что и взрослые не в состоянии понять.

Я промолчала.

– Может, ты запишешь мой рассказ? Не весь и не сейчас, а, скажем, позже, когда станешь старше. Когда уже проживешь достаточно долго, неважно, здесь или где еще.

Под ее испытующим взглядом мне стало не по себе, я невольно попятилась.

– Наверно.

– Но ведь ты все перевернешь с ног на голову?

– Нет-нет, я запомню, в точности как вы расскажете. Все до единого словечка.

– А, не выдумывай, – бросила она, слегка раздражаясь. – У тебя не получится. Запомнить по‑настоящему можно, только отринув прежнее и доверясь времени, которое наполнит историю новым содержанием. И ты посмотришь на нее под другим углом зрения. Вещи должны жить в людях, иначе они навсегда прекратят свое существование. И если что‑то и остается, то не благодаря умозрительным рассуждениям, а благодаря той реальности, что вызвала к жизни те самые размышления.

Я увидела мать, Вэя, тетушку О воочию, они будто стояли рядом с Блюхер, внимательно слушая. «Пусть миллион лет пройдет, я все равно их не забуду». Ни за что! Но едва успев так подумать, я тут же поняла, что это невозможно, а следовательно, неверно.

Блюхер поставила книгу обратно на полку.

– Что ж, хорошо. Посмотрим.

3

О днажды за этой дверью, прикрытой, но не запертой, лектор нежно провел по ее шее, и она сказала «да» и не сказала «нет»; тогда ей, Ханне Арендт, было восемнадцать. С тех пор миновала вечность.

То был 1925 год, начало февраля. У лектора по расписанию как раз шли консультации. Оба сидели посреди кабинета, в стороне от заваленного книгами и бумагами стола, друг против друга. Окна за портьерами распахнуты, в кабинете было прохладно, и она оставалась в плаще и шляпке.

– Знаете, а мою мать звали так же, – заметил он.

При рождении ей дали имя Йоханна – от hanan, «богом данная». Имя самое распространенное.

Они сидели близко, почти соприкасаясь, но он даже не пытался положить руку ей на колено. Они говорили уже без малого час, когда он вдруг коснулся ее шеи. Там, в основании, где Schlüsselbein, ключица. Она знала, что по латыни это clavicula, ключик. Жест не был грубым, не был резким, наоборот, едва ощутимым: лектор будто давал ей знак помолчать, хотя она ничего и не говорила. Прикосновение отозвалось в ней испугом и в то же время облегчением, словно нечто до сих пор сокрытое начало постепенно являть себя. Лектор откинулся, чуть подвинул стул, чтобы быть к ней ближе, и невозмутимо продолжил беседу. Однако теперь они жили в двух реальностях: в одной просто разговаривали, в другой сидели, остро ощущая один присутствие другого; ни один, ни другой мир не были игрой воображения. Она пыталась своими словами пересказать то, что ей запомнилось на утреннем семинаре. На нем другой преподаватель, Рудольф Бультман[20], профессор богословия, рассуждал о догмате троичности святого Августина: «уже нет», «еще нет» и «вовсе никогда». О вере в то, что мир этот преходящий, временный, соткан из времени. Таким образом, любовь к миру и всему тому бренному, что в нем есть, любовь к другому человеку оборачивается лишь нескончаемой скорбью.

Лектор снова потянулся к ней, будто намереваясь взять лежавшую у нее на коленях книгу. Но вместо этого, лишь слегка задев обложку, прошелся по мягкой ткани платья, спустился, обогнув колено, ниже и, как будто передумав, вдруг свернул к внутренней поверхности бедра; Ханна, поначалу застыв в напряжении, тут же раскрылась ему навстречу.

– Когда Эйнштейн, – сказала она, точно обращаясь к кому‑то третьему, кого лектор не замечал, – живший в Берне с его часовыми мастерскими на каждом углу, разрабатывал теорию относительности, он не мог позволить себе одни-единственные часы в гостиную. А Кафка… – неожиданно переключилась она, реагируя на мысль, внезапно привлекшую ее, точно звук в темноте. – Слова из Кафки «Я отыскал…» – тот самый сюжет о цветке… Та самая строка из рассказа, которую он не хотел уничтожать… И строка звучит…

– Вот она, ты, – произнес лектор, он как будто только сейчас осознал, что делает. Тем самым он как будто давал себе разрешение, потому как не мог сдерживаться дольше, его чувствам требовался выход.

Приблизившись к ней, он распахнул ее плащ, все еще влажный от дождя. Ручеек воды со шляпки скатился по шее. Она почувствовала, как ее пронзает ледяной холод, и тут же по телу разливается тепло его ласкающих рук.


Вскоре наступил апрель. В тот вечер она ждала в парке напротив окон его кабинета; весь семестр он велел ей ждать его там. «Будь к девяти; увидишь, что лампа горит, смело входи. Если у меня посетитель, приходи в этом же часу на следующий день».

Она постучала, и дверь отворилась – она увидела лектора одного, у окна. Он искренне ей обрадовался. Она вошла в кабинет, он закрыл дверь. И впился в нее долгим поцелуем. Дверь сама собой распахнулась. Но за дверью никого не было. Или был? Будто бы краем глаза она ухватила мелькнувшую тень ребенка в пальтишке цвета морской волны. Лектор потянулся захлопнуть дверь. Пахло свежей древесиной: сосны или какого‑то другого дерева. Он выглядел довольным собой, был в приподнятом настроении, как это часто случалось с ним в кругу студентов.

bannerbanner