По следу исчезнувшей

— Что быстро?

Он кивает в сторону удаляющегося Джейка.

— Знакомствами обзаводишься.

— Мне принесли домашнее задание. Если это теперь считается популярностью, требования здесь довольно низкие.

— Я ничего не говорил про популярность.

— Но подумал?

— Возможно.

Он останавливается рядом. За два дня мы сталкиваемся чаще, чем я обычно встречаюсь с людьми, которых действительно пытаюсь найти.

— Ты домой? — спрашивает он.

— Планировала.

— Не хочешь сначала пройтись?

Я смотрю на него.

— Это приглашение?

— Похоже на то.

— А я могу отказаться?

Артур ненадолго задумывается.

— Тогда мне придётся сделать вид, что я просто шёл в ту же сторону.

— Убедительно.

— Я старался.

Домой мне особенно не хочется. После вчерашнего разговора отец наверняка тоже не мечтает провести со мной лишний час наедине. К тому же любопытство всё-таки существует, а Артур пока оставляет слишком много поводов для него.

— Ладно. Можно попробовать.

Он улыбается.

Мы выходим за школьные ворота.

Поначалу разговаривает в основном Артур, и это оказывается удобно. Он вообще удивительно легко заполняет тишину, но не так, как люди, которые боятся замолчать хотя бы на секунду. Скорее у него постоянно находится новая история: про друзей, школу, футбол, в который он когда-то играл, и бокс, которым занимается до сих пор.

Минут через десять я узнаю, что прошлым летом он решил научиться кататься на скейтборде. Решение оказалось недолгим.

— Я почти сделал трюк.

— «Почти» в таких историях обычно означает что-то плохое.

— Неправда.

— И что было дальше?

Артур немного морщится.

— Я приземлился.

— Уже хорошо.

— На копчик.

Несколько секунд я смотрю на него.

— Сочувствую.

— Ты улыбаешься.

— Я сочувствую с улыбкой.

— Очень по-человечески.

Я всё-таки смеюсь.

С ним оказывается легче, чем я ожидала. Не в том смысле, что мне вдруг хочется рассказать о себе всё подряд. Как раз этого желания нет. Просто рядом с Артуром не приходится постоянно думать, чем заполнить паузу и не прозвучит ли очередная фраза как-то не так.

Он спокойно может рассказать, как свалился со скейта на глазах у половины знакомых, а через минуту перейти к другой теме, будто унижение не заслуживает отдельной церемонии.

По дороге с ним здороваются постоянно. Сначала парень у магазина, потом две девушки возле автобусной остановки. Мужчина, выгуливающий маленькую собаку, поднимает руку:

— Артур!

— Добрый день, мистер Хьюз.

Ещё через квартал нам сигналит кто-то из проезжающей машины.

Я начинаю подозревать, что прогулка с Артуром — неплохой способ познакомиться сразу с половиной Треворна. Он отвечает почти каждому: иногда просто кивает, иногда останавливается на пару слов.

После очередного приветствия внутри неприятно кольнуло. Чувство не особенно красивое, зато достаточно знакомое, чтобы не притворяться, будто я его не узнала.

Зависть.

Совсем небольшая, но всё же.

Я тоже когда-то жила здесь. Почти до пятнадцати. Ходила в школу, сидела с кем-то за одной партой, гуляла после уроков, принимала приглашения на дни рождения. Только сейчас я с трудом вспомню, кто из этих людей где живёт.

Наверное, и они обо мне примерно так же.

Когда мы переезжали, мне писали привычное: «Жаль», «Будем общаться», «Обязательно приезжай». Первые недели даже переписывались, потом реже. Потом поздравляли друг друга с праздниками, пока однажды я не заметила, что больше ничего не знаю о людях, которых раньше называла друзьями.

После исчезновения мамы стало ещё хуже. Город небольшой, новости здесь всегда распространялись быстрее, чем хотелось бы. Особенно такие. Какое-то время я была не Лирой, а той девочкой, у которой мать исчезла из лечебницы.

Удивительно, насколько быстро люди начинают смотреть на тебя иначе, даже если ничего не говорят.

У бабушки всё началось заново, только на этот раз я уже не особенно старалась. Были знакомые, редкие вечеринки и прогулки после школы. Иногда мне даже было весело. Потом я возвращалась домой, и этого вполне хватало.

— Ты сейчас вообще здесь?

Я моргаю и смотрю на Артура.

— Что?

— Я минуту что-то рассказываю, а у тебя лицо человека, который мысленно находится километрах в двадцати отсюда.

— Прости. Задумалась.

— Я заметил.

Он не спрашивает о чём, и за это я благодарна.

Артур оглядывается вдоль улицы.

— Есть хочешь?

Я прислушиваюсь к себе. После завтрака был только отвратительный кофе из школьного автомата, поэтому организм отвечает раньше гордости.

— Да.

— Бургеры?

— Почему ты спрашиваешь так, будто предлагаешь что-то запрещенное?

— Потому что тогда сложнее отказаться.

— Бургеры.

— Отличный выбор.

Через несколько минут он приводит меня к небольшому заведению на первом этаже жилого дома. Если бы не вывеска над окнами, я бы прошла мимо.

Внутри тепло, пахнет жареным мясом и свежим хлебом. Большая часть стен отделана деревом, возле стойки висят старые фотографии города, а за окнами уже начинает медленно темнеть. Мы садимся ближе к стеклу.

Пока ждем заказ, Артур решает, что настало время восстановить справедливость.

— Я уже рассказал, как чуть не сломал копчик. Теперь твоя очередь.

— Мне обязательно начинать с травм?

— Нет. Это просто высокий стандарт откровенности.

Я кручу в руках бумажную салфетку и рассказываю самое безопасное. Последние три года жила у бабушки, теперь вернулась к отцу, заканчиваю школу здесь, потом хочу поступать дальше.

Семейные обстоятельства.

Универсальная фраза. Достаточно конкретная, чтобы человек понял: что-то произошло. И достаточно расплывчатая, чтобы не пришлось объяснять что именно.

Артур не перебивает, и это я тоже замечаю.

— С бабушкой нормально жилось?

— Да.

И это правда. Я думаю о ее утреннем халате, бесконечных напоминаниях нормально есть и способности одновременно смотреть политические новости и ругаться с телевизором.

— Даже хорошо.

— Тогда почему вернулась?

Вопрос звучит без подвоха.

— Так было нужно.

Самый короткий ответ обычно оказывается самым удобным. Артур, кажется, это понимает и больше не спрашивает.

Несколько секунд мы молчим, и в эту паузу снова просачивается мысль о лечебнице. Вообще-то она никуда не исчезала — просто всё это время я старательно держала её подальше от разговора.

— А ты что вчера там делал?

Артур поднимает глаза.

— Где?

— В лечебнице Отца Габриэля.

Вопрос уже прозвучал, и только теперь я думаю, что он может оказаться слишком личным. Если скажет, что не хочет отвечать, давить не стану.

Он проводит пальцем по краю стакана.

— У меня отец там работает.

— Правда?

— Угу.

— Врач?

Небольшая пауза.

— Да.

Он отвечает спокойно, но после этого почему-то начинает разглядывать фотографии на стене за моим плечом. Интерьер внезапно становится гораздо интереснее разговора.

Вчера возле лечебницы Артур спокойно шутил с человеком, которого едва не сбил дверью. Сегодня в медкабинете перестал улыбаться сразу, как только мисс Мартин заговорила серьезно. Теперь вот это.

— Понятно, — говорю я.

Больше не спрашиваю. Если он не хочет говорить о семье, причин у него может быть сколько угодно, и ни одна из них пока меня не касается.

Артур наконец смотрит на меня.

— А ты?

— Что я?

— Что делала у лечебницы?

Вот и приехали.

— Гуляла.

Он хмыкает.

— У лечебницы?

— Так получилось.

По его лицу прекрасно видно, насколько убедительной кажется эта версия. Наверное, примерно так же, как мне его короткий рассказ про отца.

Но Артур только кивает.

— Понятно.

Я чуть приподнимаю брови.

— Всё?

— А что ещё?

— Ничего.

На стол наконец ставят наш заказ. Очень вовремя.

Первые несколько минут мы действительно просто едим. Неловкость после разговора постепенно отступает сама — возможно, поддерживать напряженное молчание с бургером в руках просто неудобно.

— Вкусно, — говорю я.

Артур улыбается.

— Я же говорил.

— Ты ничего не говорил.

— Тогда хорошо, что я не ошибся.

Он вдруг протягивает мне салфетку. Я смотрю сначала на неё, потом на него.

— Что?

Артур касается пальцем уголка собственных губ.

Прекрасно.

Провожу салфеткой по лицу и по его выражению понимаю, что не попала.

— Не смей.

— Я молчу.

— Ты очень громко молчишь.

Со второй попытки получается. Сворачиваю салфетку и кладу рядом.

— Забудь.

— Уже забыл.

Он всё ещё улыбается.

— Врёшь.

— Возможно.

На этот раз я смеюсь первой.

К дому мы подходим уже в сумерках. За время прогулки воздух заметно остыл, а окна вокруг одно за другим загораются тёплым жёлтым светом.

Артур останавливается у моего дома, хотя я ожидала, что он попрощается еще на соседней улице. Получается немного странно: весь путь он почти не замолкал, а теперь вдруг стоит напротив и явно подбирает слова.

— Ну вот, — наконец говорит он, кивая в сторону дома.

— Вижу.

— Я вообще-то собирался сказать что-нибудь более содержательное.

— Можешь попробовать ещё раз.

Он усмехается и на секунду смотрит куда-то мне за плечо.

— Может, завтра вместе до школы пойдём?

Предложение застаёт меня врасплох. Ещё вчера я не знала об Артуре ничего. Сегодня мы каким-то образом провели вместе много времени, теперь он предлагает встретиться утром.

Самое странное — мне не хочется искать причину отказаться.

— Давай.

— Отлично.

Слишком быстро отвечает он и сам это понимает, потому что сразу делает шаг назад.

— Тогда до завтра.

— До завтра.

Он уже разворачивается, но потом вспоминает что-то ещё.

— И постарайся до утра больше не падать.

— Уходи, Артур.

— Уже ухожу.

Я качаю головой, но улыбка всё равно появляется. Артур машет мне рукой и идёт вдоль улицы, а я ещё несколько секунд смотрю ему вслед.

Для человека, которого я знаю второй день, он подозрительно быстро становится частью моей жизни. От этой мысли становится немного неловко, и я наконец прохожу в дом.

В доме темно. Почти сразу замечаю, что отцовской обуви в прихожей нет. Через окно возле лестницы видно пустое место перед домом — машины тоже нет.

После вчерашнего разговора немного тишины мне совсем не помешает.

Оставляю рюкзак возле лестницы, снимаю ботинки и иду на кухню. Там всё ещё пахнет утренним кофе, хотя, возможно, это уже воображение. Наливаю воду и успеваю сделать пару глотков, когда сверху раздается глухой удар.

Я замираю со стаканом в руке и несколько секунд прислушиваюсь.

Старый дом никогда не отличался особенной тишиной. Половицы скрипят, трубы иногда стучат, ветер умеет найти щель даже там, где ее вроде бы нет. За три года я просто успела забыть, насколько много звуков может издавать здание, когда остаешься в нем одна.

Объяснение почти срабатывает, но сверху снова что-то падает. На этот раз отчетливее.

Ставлю стакан на стол.

— Пап?

Вопрос глупый. Его машины нет, обуви тоже.

В ответ тишина.

Я уже собираюсь написать ему, когда слышу шорох. Не где-то вообще наверху — теперь источник можно определить довольно точно.

Со стороны маминой мастерской.

Из всех комнат в доме обязательно именно оттуда.

Несколько секунд я стою посреди кухни и всерьёз рассматриваю вариант ничего не проверять. Закрыть дверь, подняться к себе и дождаться отца было бы вполне разумно. Наверное, поэтому я делаю ровно наоборот.

Открываю ящик с кухонной утварью. Ножи сразу отбрасываю: держать в руках что-то острое, когда сама не понимаю, чего испугалась, кажется плохой идеей. В итоге выбираю деревянную скалку.

Если наверху действительно кто-то есть, надеюсь, у него хотя бы окажется чувство юмора.

Поднимаюсь по лестнице медленно, стараясь ступать тише. В какой-то момент это кажется особенно бессмысленным: если в дом забрался человек, он наверняка уже слышал, как я разговаривала сама с собой на кухне.

Возле мастерской останавливаюсь.

Я не заходила сюда с тех пор, как уехала к бабушке.

За эти два дня после возвращения до мастерской так и не дошло. Наверное, не случайно. Ещё до отъезда я старалась задерживаться здесь как можно реже — слишком многое в этой комнате было связано с мамой.

Из-за двери снова доносится шорох. На этот раз следом что-то царапает поверхность — коротко и неприятно.

Я сильнее сжимаю скалку и кладу свободную руку на ручку.

Если там крыса, весь этот героизм будет выглядеть особенно впечатляюще.

Открываю дверь.

Свет из коридора падает внутрь узкой полосой, и первое, что я замечаю, — коробки. Их много, гораздо больше, чем я ожидала.

Когда-то мастерская была одной из самых живых комнат в доме. У окна стоял стол со швейной машинкой, за которым мама могла провести половину утра. Рядом — кресло-качалка, на спинке которого почти всегда лежал какой-нибудь недошитый плед. В углу стояла гитара. На комоде — старый магнитофон, который иногда приходилось ударить ладонью сбоку, чтобы кассета перестала заедать.

Теперь свободного места почти не осталось. Коробки стоят вдоль стен, одна на другой, некоторые уже покрылись пылью. Стол отодвинут в сторону. Швейной машинки нет.

Именно это цепляет сильнее всего — не коробки и не пыль, а пустое место на столе.

В своей комнате я ещё могла притвориться, что три года ничего не изменили. Здесь такой фокус уже не работает. Отец не сохранил мастерскую такой, какой мама ее оставила.

Наверное, и не должен был.

Только от этой мысли не легче.

Я уже почти забываю, зачем вообще сюда пришла, когда одна из коробок у стены неожиданно шевелится. Скалка мгновенно оказывается передо мной.

Что-то тёмное вылетает вверх.

— Блять!

Я шарахаюсь назад и едва не врезаюсь в дверной косяк. Темный силуэт проносится над головой, ударяется о занавеску и снова начинает метаться по комнате.

Несколько секунд мне требуется просто на то, чтобы понять, что я вижу.

Летучая мышь.

Я опускаю скалку и прижимаю свободную ладонь к груди, пытаясь успокоить дыхание.

— Серьёзно?

Мышь, разумеется, не отвечает.

Теперь становится понятно и откуда взялись разбросанные вещи: несколько коробок возле окна сдвинуты, содержимое одной рассыпалось по полу. Само окно приоткрыто всего на несколько сантиметров — чтобы попасть внутрь этого хватило, а вот найти дорогу обратно оказалось сложнее.

Я оставляю скалку на коробке.

— Хорошо. Давай без истерики... Желательно обеим.

Открываю окно шире и отхожу, освобождая ей дорогу. Мышь ещё несколько раз проносится между шкафом и занавесками, задевает крылом ткань, едва не садится на верхнюю полку и снова взлетает.

Я уже начинаю думать, что план не сработал, когда она резко меняет направление и вылетает наружу.

Подхожу к окну. На улице почти стемнело, за соседними домами осталась только тонкая полоса вечернего света. Саму мышь я уже не вижу.

После всей дороги наверх со скалкой в руках становится даже немного смешно. Просто летучая мышь залетела через открытое окно, а я успела представить невесть что.

— Ну вот. Ничего страшного.

Произношу это скорее для себя и уже собираюсь закрыть створку, когда совсем рядом с правым ухом кто-то шепчет:

— Лира…

Рука остаётся лежать на оконной ручке.

Несколько секунд я не двигаюсь. Голос был слишком тихим, почти выдохом, но моё имя я различила совершенно отчётливо. И прозвучало оно не с улицы.

За спиной.

Кожа на руках покрывается мурашками. Я медленно поворачиваюсь, стараясь не делать резких движений, словно от этого каким-то образом зависит, что увижу.

В комнате никого. Только коробки, кресло, шкаф и открытая дверь в коридор. Несколько вещей так и лежат на полу после мышиной паники, и ничто больше не двигается.

— Пап?

Едва произношу это, уже понимаю, насколько нелепо звучит надежда. Отца здесь нет, но несколько секунд всё равно жду ответа.

Дом молчит.

Я ещё раз осматриваю комнату и пытаюсь найти нормальное объяснение. Может, кто-то крикнул на улице. Может, звук странно отразился от стен. Может, после сегодняшнего дня я просто устала настолько, что начинаю слышать то, чего нет.

Последний вариант даже кажется вполне убедительным. Почти.

Закрываю окно и уже собираюсь выйти, когда взгляд цепляется за зеркало возле двери.

Оно по-прежнему стоит там, где стояло раньше, высокое, почти во весь рост. Сверху наброшена светлая ткань, только один край съехал в сторону и оставил открытой узкую полоску стекла. В ней видна часть комнаты и самый верх моей головы.

Я отворачиваюсь раньше, чем успеваю решить, что именно меня напугало.

В памяти сразу всплывает одно из маминых правил: ночью не смотреться в зеркало, особенно после трех часов. В детстве оно казалось почти таким же обычным, как требование чистить зубы перед сном. Потом — очередной её странностью, от которой хотелось закатывать глаза.

Сейчас ещё даже не ночь, а до трёх часов несколько часов. Никакой причины бояться зеркала нет, и я прекрасно это понимаю.

И всё равно не подхожу ближе.

Когда-то я бы, наверное, сделала это специально. Отдернула ткань, посмотрела на себя и потом с удовольствием сообщила маме, что ничего не произошло.

Теперь спорить не с кем.

Эта мысль оказывается настолько неприятной, что страх на секунду уступает место совсем другому чувству.

Я выхожу в коридор и закрываю дверь мастерской. Только возле лестницы вспоминаю, что оставила скалку внутри, на одной из коробок. Стою пару секунд, глядя на закрытую дверь, и решаю, что сегодня она прекрасно переживет ночь вне кухни.

Находясь уже в своей комнате я поворачиваю замок в двери и только потом замечаю, насколько напряжены плечи. Сажусь на пол возле двери, вытягиваю ноги и прислушиваюсь.

Теперь, когда я специально жду хоть какого-нибудь звука, дом кажется почти слишком тихим. Через несколько секунд в стене что-то щёлкает, на улице проезжает машина, и свет фар на мгновение скользит по потолку.

Обычные звуки. Те самые, которые пять минут назад я не заметила бы вообще.

Я закрываю глаза и ещё раз раскладываю всё по порядку. Летучая мышь объясняет грохот. Приоткрытое окно — холодный воздух. Усталость после первого дня в школе вполне может объяснить остальное.

Получается почти убедительно.

Только голос я всё ещё помню слишком хорошо. Не как смутный звук, который мозг уже успел переделать во что-то знакомое, а как шепот у самого уха.

«Лира».

Я обнимаю колени и снова прислушиваюсь к дому. Больше ничего не происходит, но ощущение, с которым я вышла из мастерской, никуда не девается.

Ощущение, что в доме я не одна меня не оставляет.

Глава 4

Я бегу по незнакомой улице, едва разбирая дорогу перед собой. Воздуха не хватает, в боку давно покалывает, но останавливаться почему-то кажется гораздо страшнее, чем продолжать бежать.

По обе стороны возвышаются темные каменные здания. Окна почти везде погашены, а редкие фонари освещают лишь небольшие участки мостовой. Я сворачиваю за угол и на секунду оглядываюсь, ожидая увидеть кого-то позади.

Улица пуста, и всё же я знаю, что за мной идут.

Откуда такая уверенность, объяснить не получается. Я даже не помню, от кого убегаю и что произошло до этого. Осталось только неприятное, почти физическое ощущение опасности, которое не дает замедлить шаг.

Впереди замечаю узкий переулок между двумя домами. В глубине виднеется невысокая каменная стена, за которой, кажется, можно спрятаться. Не особенно надёжное укрытие, но выбирать сейчас не приходится.

Я забегаю в переулок, приседаю за стеной и пытаюсь восстановить дыхание. Ноги дрожат так сильно, что приходится опираться

ладонью о холодный камень. Несколько секунд слышу только собственное сердце и шум крови в ушах.

Потом до меня доносятся шаги.

Неторопливые, почти размеренные. Кто-то идёт по переулку, совершенно не пытаясь скрыть своё присутствие. Я осторожно прижимаюсь к стене и закрываю рот ладонью, хотя прекрасно понимаю, что после такого бега дышать бесшумно всё равно не получится.

Шаги приближаются и наконец останавливаются где-то совсем рядом.

Я смотрю на узкую полоску мостовой между стеной и своими коленями. В свете фонаря появляется чужая тень.

— Вот ты где.

Голос знакомый настолько, что я поднимаю голову раньше, чем успеваю подумать.

Над каменной стеной стоит Артур.

Он смотрит прямо на меня. Светлые волосы слегка растрепались, лицо кажется непривычно серьёзным, но в остальном это тот самый парень, с которым я вчера гуляла по Треворну.

Почему-то узнавание ничуть не успокаивает.

Я хочу спросить, что он здесь делает и почему так долго меня искал, но не могу выдавить ни слова.

Артур чуть наклоняет голову.

И я просыпаюсь.

Сажусь на кровати настолько резко, что одеяло сползает на пол. Несколько секунд смотрю перед собой, всё ещё ожидая увидеть каменную стену и тёмную улицу, но вместо них постепенно проступают знакомые очертания моей комнаты.

За окном едва начинает светать.

Я тянусь к телефону и проверяю время. До будильника почти два часа.

— Да вы издеваетесь…

Откидываюсь на подушку и закрываю глаза.

Первый кошмар с мамой, вчерашний шёпот в мастерской, а теперь ещё и Артур. Список вещей, от которых мой мозг решил меня защищать по ночам, становится всё более своеобразным.

Особенно несправедливо, что во сне он выглядел совершенно нормально. Ни угроз, ни страшных физиономий. Просто стоял и смотрел на меня, а я боялась его едва ли не сильнее, чем того, от кого убегала.

Наверное, после вчерашнего разговора о лечебнице и его отце мне хватило впечатлений, чтобы приплести сюда ещё и его.

Я переворачиваюсь на другой бок и натягиваю одеяло до подбородка. Если удастся проспать оставшиеся два часа, может быть, хотя бы в школе получится изображать живого человека.

Но сон не возвращается.

Стоит закрыть глаза, как я снова вспоминаю переулок, каменную стену и произнесённое совершенно спокойно «Вот ты где». Потом мысли почему-то переключаются на мастерскую, зеркало и тихий голос возле уха.

Когда наконец звонит будильник, я уже не сплю и успеваю несколько раз пожалеть, что вообще попыталась.

Поднимаюсь с кровати и подхожу к зеркалу возле шкафа. Отражение выглядит соответственно проведённой ночи: волосы растрепались, под глазами залегли тени, а лицо такое, будто последние несколько часов я не лежала в постели, а действительно носилась по каким-то незнакомым улицам.

Возможно, душ поможет привести в порядок хотя бы внешность.

В ванной включаю воду погорячее и несколько минут просто стою под струями, стараясь ни о чём не думать. Тёплая вода приятно действует на затекшие плечи, и постепенно напряжение действительно начинает отпускать.

По крайней мере, до первого стука.

Звук глухой, негромкий, словно кто-то ударил по стене в соседней комнате. Я не сразу обращаю на него внимание: в нашем доме трубы иногда стучат так, что поневоле начинаешь подозревать в них собственную жизнь.

Через несколько секунд стук повторяется.

Я отодвигаю шторку и прислушиваюсь. Вода продолжает шуметь за спиной, мешая понять, откуда именно доносится звук.

— Пап?

Ответа нет. Я выключаю воду, но сколько ни прислушиваюсь, ничего необычного больше не слышу.

Наверное, трубы. Или отец что-то уронил внизу.

Я уже собираюсь вернуться под воду, но почему-то медлю. Вчера я слышала шёпот в мастерской, сегодня — стук в ванной. Для каждого случая можно найти объяснение, если постараться: старый дом, трубы, недосып. Только раньше я бы выбрала первое подходящее и перестала об этом думать, а теперь продолжаю прислушиваться, ожидая, что звук повторится.

И это беспокоит меня куда сильнее самого стука. Я ведь действительно его слышала. Или мне только кажется, что слышала? Ещё несколько дней назад такой вопрос даже не пришёл бы мне в голову.

Представляю, как рассказываю обо всём отцу. Сначала про голос в мастерской, потом про сегодняшний стук. Он наверняка попытается найти разумное объяснение, и я даже не смогу его за это упрекнуть. Потому что сама отчаянно хочу, чтобы он оказался прав.

Я снова включаю воду и начинаю тихо напевать I Love You So группы The Walters. Знакомая мелодия помогает отвлечься, и на несколько минут мне действительно становится спокойнее.

А потом стук повторяется.

На этот раз значительно громче.

Я замолкаю и выключаю воду.

В наступившей тишине слышу еще два удара, один за другим. Не из коридора и не снизу. Звук доносится откуда-то совсем рядом, со стороны раковины.