Пиковая Дама лихих 90-х

Они нависали над улицами словно белые исполины, готовые вот-вот рухнуть и погрести под собой этот маленький, затерянный в тайге городок. Дома, укутанные в снежные шапки по самые крыши, казались игрушечными среди этих заснеженных великанов.

Мама прижалась ко мне плечом, я почувствовала, как она дрожит, то ли от мороза, то ли от страха перед новой, неизвестной жизнью.

-Ничего, - сказала я, хотя сама не была до конца уверена в своих словах, - прорвёмся.

Местные жители, встречавшие попутчиков, поглядывали на нас с той особенной, северной настороженностью, один пожилой мужчина, увидев наши растерянные лица, подошёл и коротко бросил:

-Девоньки, берите такси до гостиницы, пешком не дойдёте, замёрзнете. Тут вам не юг.

И мы послушались.

Климат здесь оказался суровым не на шутку: короткое прохладное лето и долгая, бесконечная зима с трескучими морозами. Позже я узнала, что столбик термометра порой опускался до минус пятидесяти. Но странное дело -холод переносился удивительно легко. Ветра почти не было, воздух стоял сухой и прозрачный, и мороз щипал щёки, словно тысяча мельчайших иголочек, не проникая внутрь.

-Сухой мороз - это не холод, - объясняли нам соседи – это- бодрость. Через неделю мы уже привыкли дышать этим воздухом, который обжигал лёгкие и заставлял сердце биться быстрее. Весь район приравнивался к Крайнему Северу, а значит, зарплаты здесь были выше, с теми самыми «северными надбавками», о которых на юге только мечтали. Ради них люди ехали сюда за тысячи километров, оставляя дома, семьи, привычный уклад.

Единственным градообразующим предприятием оказался Коршуновский горно-обогатительный комбинат - огромный, грохочущий, перемалывающий горную породу в железорудный концентрат. Меня взяли туда сразу мастером в ремонтный цех. Каждое утро я приходила на работу, переодевалась в спецовку, и день начинался. Мама пошла работать в цех с вредными условиями труда - ей нужна была повышенная пенсия, те самые 120 рублей, которые тогда считались неплохой прибавкой к будущей старости.

-Я не для себя, - говорила она, разминая затекшую шею, - для тебя стараюсь, чтобы ты ни в чём не нуждалась, когда меня не станет. Мне было больно это слышать, но я понимала: мама хочет быть полезной, не сидеть на моей шее.

Работа в цехе была посменная, и днём, и ночью, и в праздники. Ходить приходилось в каске и тяжёлой спецодежде, от которой к концу дня ломило плечи, а спина ныла так, будто таскала мешки с цементом. Возвращалась домой поздно, усталость накапливалась, как снежный ком, и вскоре я поняла - так больше не могу. Однажды ночью, лёжа в темноте и слушая, как за окном воет вьюга, я расплакалась в подушку, чтобы мама не слышала.

- Зачем мы сюда приехали? - шептала я в мокрую наволочку. - Что мы здесь забыли?

Судьба, однако, любит тех, кто не сдаётся. Однажды, поднимаясь по лестнице управления, я столкнулась с директором комбината. Он шёл навстречу, но вдруг остановился как вкопанный, окинул меня любопытным взглядом и спросил громко, на весь пролёт:

- Откуда у нас такая девушка? Впервые вас вижу.

В его голосе не было насмешки, скорее - искреннее удивление, замешанное на мужском интересе. Я не растерялась - внутри что-то щёлкнуло, как тумблер, выпрямила спину и ответила, глядя прямо в глаза:

- Приехала из Казахстана. Имею высшее образование. Хочу работать инженером, а не мастером.

Он помолчал секунду, потом усмехнулся:

- Смелая. Это я люблю.

Директор запросил моё личное дело. Через неделю меня перевели на должность инженера по охране труда и выделили отдельный кабинет - маленькую комнатку со столом, телефоном и портретом Брежнева на стене, глядящим с укоризной. В отделе кадров зашептались:

- За какие такие заслуги? Кто за неё слово замолвил?

Я слышала эти шёпоты в коридоре, чувствовала завистливые взгляды на себе, но старалась не обращать внимания. Мне было не до сплетен.

По ночам я всё ещё плакала. Не сбылись мечты, не сложилась семейная жизнь, а я продолжала любить своего мужа, того самого, который остался где-то там, в прошлой жизни. Любила глупо, безответно, перебирая в памяти каждое его слово, каждый взгляд.

Всех поклонников, которые появлялись на горизонте, я невольно сравнивала с ним, и никто не выдерживал этого сравнения. Вспомнилось вдруг предсказание цыганки в поезде много лет назад: «Красивая, но несчастливая». Я тогда не поверила, а теперь подумала, а может, и правда?

Тогда твердо решила, раз не везёт в личной жизни, значит, надо строить карьеру. Вытерла слёзы и на следующий же день подала заявление о вступлении в члены КПСС. Без партбилета в те годы высоких должностей не добиться, это все знали, хотя вслух говорили другое. Партбилет стал моим пропуском в другую жизнь.

Вскоре меня избрали секретарём партийной организации на общественных началах. Это были дополнительные часы, дополнительная ответственность и никакой доплаты - только почёт и уважение. Я проводила собрания с начальниками цехов - мужиками бывалыми, прожжёнными, которые сначала смотрели на меня снисходительно: «Что эта женщина может нам сказать?». А потом, когда я начала рубить правду-матку, указывать на недостатки, требовать отчётов - присмирели. Иногда мне приходилось заменять главного инженера на производственных совещаниях, и я вела их так, что никто не позволял себе хмыкнуть или перешёптываться.

Тогда я мечтала о кресле второго секретаря райкома партии или о другой руководящей должности, где можно было реально влиять на жизнь людей. Власть опьяняла, это правда, но мне нравился не сам хмель, а возможность что-то менять.

Летом всех работников комбината отправляли на повинность собирать траву иван-чай. Эта дурацкая затея приводила меня в ярость. Тайга кишела комарами - тучами, полчищами, живым, звенящим, кусачим облаком. Даже москитные сетки не спасали: твари умудрялись пролезать в малейшие щели, жужжали над ухом, садились на веки, пили кровь, как вампиры. Я всячески избегала этой повинности: находила себе срочные дела, отчёты, согласования.

Коллеги завидовали чёрной завистью, шептались за спиной: «Она в привилегированном положении! Потому что с директором знакома!» Однажды дама из бухгалтерии, толстая, злая, с вечно красным от комариных укусов лицом, перегородила мне дорогу в столовой и с упрёком бросила, так, чтобы все слышали:

- У нас лица искусаны комарами, мы как чумные ходим! А ты, хоть на выставку! Начальство покрывает, да?

Я посмотрела на неё, медленно, с холодной улыбкой, и ответила:

- Вы бы лучше отчёт по премиям сдали вовремя, а не завидовали. Я свою работу выполняю и вы занимайтесь своей.

Руководство лишь отмахивалось от этих дрязг - я хорошо справлялась со всеми вопросами, и мне прощались такие вольности.

Однажды, придя в управление комбината, я столкнулась в коридоре с заместителем директора по экономике Владимиром Петровичем Карповым. Мужчина лет сорока, крепкий, холёный, с дорогими часами на запястье, в советское время это была примета особого статуса. Он оценивающе, по-мужски, даже нагловато посмотрел на меня и восхищённо произнёс:

- Какая женщина! Таких я ещё не встречал.

Я внутренне подобралась. Знаки внимания от начальства, палка о двух концах. Он спросил, чуть подавшись вперёд:

-Где вы работаете?

- Инженером по охране труда, - ответила я сухо. - И второй год учусь заочно в Ленинграде на курсах по патентованию и изобретательству.

Владимир Петрович проявил живой интерес. Патентование - тема в СССР почти секретная, закрытая, но перспективная. Он тут же принял активное участие в оформлении моей командировки за счёт предприятия.

В СССР предприятие могло оплачивать обучение своих работников, но обычно это делали для «своих», для проверенных. А тут - для меня. Я полетела в Ленинград сдавать экзамены, и сердце моё колотилось от радости: Ленинград! Город мечты!

Ленинград встретил меня промозглым ветром и мелким, противным дождём, который забирался под воротник, затекал за шиворот, делал воздух сырым и тяжелым. Я тут же простудилась - заболело горло, поднялась температура, начался кашель.

Остановилась я у частной хозяйки - пожилой женщины, блокадницы, которая сдавала комнату приезжим. Узнав, что мне плохо, соседи - незнакомые люди, которые жили в этом же доме - приносили лекарства, мёд в баночках, заваренные травы, давали советы, как лечиться. Одна тётя Шура принесла горчичники и собственноручно поставила их мне на грудь, приговаривая:

- Деточка, не болей, экзамены тебе сдавать, вон как ты захворала.

Эти люди, пережившие блокаду, были особенными - душевными, искренними, с такой неподдельной заботой в глазах, что у меня сжималось сердце. Они знали цену жизни и ценили каждое живое тепло. На всю жизнь запомнила их внимание, сочувствие, поддержку - и очень им благодарна, хотя уже не помню имён.

Несмотря на высокую температуру, под сорок поднималась, я сдала экзамены на «отлично». Помню, как шла по коридору, шатаясь, с горящими щеками, как преподаватель, пожилой профессор, спросил:

-Девушка, вы больны? Может, позже сдадите? Но я сказала: -Нет, буду сдавать сейчас, я за этим приехала за три тысячи километров.

И сдала. После двух лет обучения получила свидетельство об окончании курсов. Мне страстно, хотелось заниматься оформлением патентов - защищать советские изобретения от иностранцев. Они ведь бесплатно пользовались нашими разработками, а потом патентовали их за границей на себя, пользуясь тем, что в СССР этот механизм не был отлажен.

Всё было государственное, общее, ничьё, а значит - ничьё всерьёз. Я видела перспективу, чувствовала, что патентование - это - будущее, и хотела быть в этом будущем. Но переезд на Север, смена места жительства, новые заботы, всё это отодвинуло мечту. Оставалось лишь сожалеть.

А жизнь в Сибири между тем очаровывала. Тайга манила своей первозданной, почти мистической мощью. Вековые кедры, поваленные буреломом, лежали поперёк тропинок, покрытые пушистым мхом. Брусничные поляны расстилались на километры - красные, сочные ягоды горели на солнце, как драгоценные камни. Таинственное величие и спокойствие чувствовалось в самой природе, её неторопливое, вечное дыхание.

Как-то мы с друзьями, молодыми специалистами с комбината, отправились в тайгу за брусникой. Сначала плыли на моторной лодке по холодной реке, потом шли пешком через чащу. Было жутковато: ветки хлестали по лицу, под ногами хрустел валежник, а в глубине леса кто-то ухал и вздыхал.

Поговаривали, что хозяин тайги - медведь - иногда нападает на людей, особенно на тех, кто собирает грибы и ягоды, защищает свою территорию. Я всё время оглядывалась, мне казалось, что из-за каждого кедра на нас смотрят жёлтые глаза.

И вдруг лес расступился, перед нами открылся сказочный вид - бескрайний ковёр из брусники, уходящий за горизонт. Я замерла, поражённая. Мы с азартом, забыв про страх, собирали ягоды специальными совками до самой темноты. Домой я привезла четыре полных ведра и мы с мамой два дня закатывали банки на зиму, варили варенье, сушили листья для чая.

Позже я узнала, что японцы, приезжавшие в наш город по коммерческим делам, дивились нашим богатствам. Они восторгались тайгой, покупали ягоды за бешеные деньги - в их ресторанах брусника стоила целое состояние. А мы ели её ложками, просто так, с хлебом, запивая чаем.

Японцы закупали у нас партии советского мыла, не из-за мыла, а из-за деревянных ящиков из хвойных пород, в которых оно упаковывалось. Они искренне не понимали, почему мы не используем в производстве огромное количество поваленных деревьев, гниющих прямо в тайге. Из их опилок они делали мебель, которую потом продавали нам же. Природные богатства нашей страны всегда вызывали жгучий интерес у иностранцев, и у меня это одновременно вызывало гордость и тревогу.

Владимир Петрович Карпов продолжал оказывать мне знаки внимания. То приглашал в свой кабинет «поговорить о работе», то подвозил до дома. Но я держалась на расстоянии. Он был женат, у него рос сын, и повторять снова свою ошибку я не хотела. Вскоре Карпова с семьёй перевели в другой город, и я потеряла его из вида.

Моя жизнь протекала спокойно, даже скучновато. Чтобы скрасить одиночество, я окунулась в общественную работу с головой. Активно выступала на партсобраниях комбината резко, прямо, не боясь называть вещи своими именами.

В газете «Магнетит» от 19 июня 1987 года было полностью опубликовано моё выступление под заголовком «Не на словах, а на деле». Помню, как держала в руках этот номер, пахло типографской краской, а сердце колотилось.

«Перестройку и демократизацию ещё не все понимают правильно, - говорила я в своей речи, - и пытаются свести счёты с требовательными и принципиальными руководителями».

Я продолжила: «Суть перестройки я вижу именно в том, чтобы на постах руководителей всех рангов стояли такие люди, которые могут быть лидерами, способными найти правильные решения, поднять за собой народ и вдохновить его на выполнение поставленных задач».

Закончила словами, которые сама для себя выстрадала: «Нам всем необходимо перестраиваться в работе. Не на словах, а на деле. А для этого надо постоянно повышать требовательность прежде всего к себе». Когда я выступала, в зале стояла тишина. А потом, шквал аплодисментов, но и злые шёпоты были тоже.

В мои задачи входило не только сидеть в кабинете и проверять участки. Я должна была организовывать встречи с жителями города и объяснять людям, какие изменения происходят в стране. Мы расклеивали на подъездах объявления, написанные от руки, и приглашали жителей после работы на детскую площадку. Собиралось человек десять-пятнадцать, уставшие, в телогрейках, с авоськами.

Я стояла посреди двора, замёрзшая, без микрофона, и рассказывала про гласность, про ускорение, про то, что «жить стало лучше, жить стало веселее». Люди слушали, иногда перебивали, спорили, а один дед как-то сказал: «Дочка, мы при Брежневе всё это слышали. Где оно, это лучше?» И я не знала, что ответить.

В это же время я участвовала в художественной самодеятельности коллектива. На соревнованиях между цехами я исполнила темпераментный цыганский танец. Мне повезло: в город приехал настоящий ленинградский хореограф - высокий, седой, с царственной осанкой - который ставил номера для местной самодеятельности. Увидев меня, он сказал:

-В тебе есть огонь. Я поставлю тебе темпераментный танец.

И сделал. В красной юбке, с париком до пояса, я вылетела на сцену и сорвала овации. Зал кричал, топал, свистел. Даже в местной газете потом написали: «Настоящий фурор на жителей города произвёл цыганский танец в исполнении...».