Пиковая Дама лихих 90-х

Вскоре меня избрали секретарем партийной организации на общественных началах. Это были дополнительные часы, дополнительная ответственность и никакой доплаты - только почёт и уважение. Я проводила собрания с начальниками цехов - мужиками бывалыми, прожжёнными, которые сначала смотрели на меня снисходительно: «Что эта женщина может нам сказать?» А потом, когда я начала рубить правду-матку, указывать на недостатки, требовать отчетов - присмирели. Иногда мне приходилось заменять главного инженера на производственных совещаниях, и я вела их так, что никто не позволял себе хмыкнуть или перешептываться.

Тогда я мечтала о кресле второго секретаря райкома партии или о другой руководящей должности, где можно было реально влиять на жизнь людей. Власть опьяняла, это правда, но мне нравился не сам хмель, а возможность что-то менять.

Летом всех работников комбината отправляли на повинность - собирать траву иван-чай. Эта дурацкая затея приводила меня в ярость. Тайга кишела комарами - тучами, полчищами, живым, звенящим, кусачим облаком. Даже москитные сетки не спасали: твари умудрялись пролезать в малейшие щели, жужжали над ухом, садились на веки, пили кровь, как вампиры. Я всячески избегала этой обязанности: находила себе срочные дела, отчёты, согласования.

Коллеги завидовали чёрной завистью, шептались за спиной: «Она в привилегированном положении! Потому что с директором знакома!» Однажды дама из бухгалтерии, толстая, злая, с вечно красным от комариных укусов лицом, перегородила мне дорогу в столовой и с упреком бросила, так, чтобы все слышали:

- У нас лица искусаны комарами, мы как чумные ходим! А ты хоть на выставку! Начальство покрывает, да?

Я посмотрела на нее медленно, с холодной улыбкой, и ответила:

- Вы бы лучше отчёт по премиям сдали вовремя, а не завидовали. Я свою работу выполняю, и вы занимайтесь своей.

Руководство лишь отмахивалось от этих дрязг - я хорошо справлялась со всеми вопросами, и мне прощались такие вольности.

Однажды, придя в управление комбината, я столкнулась в коридоре с заместителем директора по экономике Владимиром Петровичем Карповым. Мужчина лет сорока, крепкий, холёный, с дорогими часами на запястье - в советское время это была примета особого статуса. Он оценивающе, по-мужски, даже нагловато посмотрел на меня и восхищённо произнес:

- Какая женщина! Таких я ещё не встречал.

Я внутренне подобралась. Знаки внимания от начальства - палка о двух концах. Он спросил, чуть подавшись вперёд:

- Где вы работаете?

- Инженером по охране труда, - ответила я сухо. - И второй год учусь заочно в Ленинграде на курсах по патентованию и изобретательству.

Владимир Петрович проявил живой интерес. Патентование - тема в СССР почти секретная, закрытая, но перспективная. Он тут же принял активное участие в оформлении моей командировки за счёт предприятия.

В СССР предприятие могло оплачивать обучение своих работников, но обычно это делали для «своих», для проверенных. А тут - для меня. Я полетела в Ленинград сдавать экзамены, и сердце мое колотилось от радости: Ленинград! Город мечты!

Ленинград встретил меня промозглым ветром и мелким, противным дождем, который забирался под воротник, затекал за шиворот, делал воздух сырым и тяжелым. Я тут же простудилась - заболело горло, поднялась температура, начался кашель.

Остановилась я у частной хозяйки - пожилой женщины, блокадницы, которая сдавала комнату приезжим. Узнав, что мне плохо, незнакомые люди, которые жили в этом же доме, приносили лекарства, мёд в баночках, заваренные травы, давали советы, как лечиться. Соседка тетя Шура принесла горчичники и собственноручно поставила их мне на грудь, приговаривая:

- Деточка, не болей, экзамены тебе сдавать, вон как ты захворала.

Эти люди, пережившие блокаду, были особенными - душевными, искренними, с такой неподдельной заботой в глазах, что у меня сжималось сердце. Они знали цену жизни и ценили каждое живое тепло. На всю жизнь запомнила их внимание, сочувствие, поддержку - и очень им благодарна, хотя уже не помню имен.

Несмотря на высокую температуру, под сорок, я сдала экзамены на «отлично». Помню, как шла по коридору, шатаясь, с горящими щеками. Преподаватель, пожилой профессор, спросил:

- Девушка, вы больны? Может, позже сдадите?

Но я сказала:

- Нет, буду сдавать сейчас. Я за этим приехала за три тысячи километров.

И сдала. После двух лет обучения получила свидетельство об окончании курсов. Мне страстно хотелось заниматься оформлением патентов - защищать советские изобретения от иностранцев. Они ведь бесплатно пользовались нашими разработками, а потом патентовали их за границей на себя, пользуясь тем, что в СССР этот механизм не был отлажен. Все было государственное, общее, ничьё - а значит, ничьё всерьёз. Я видела перспективу, чувствовала, что патентование – это, будущее, и хотела быть в этом будущем. Но переезд на Север, смена места жительства, новые заботы - все, это отодвинуло мечту. Оставалось лишь сожалеть.

А жизнь в Сибири между тем очаровывала. Тайга манила своей первозданной, почти мистической мощью. Вековые кедры, поваленные буреломом, лежали поперек тропинок, покрытые пушистым мхом. Брусничные поляны расстилались на километры: красные, сочные ягоды горели на солнце, как драгоценные камни. Таинственное величие и спокойствие чувствовалось в самой природе, её неторопливое, вечное дыхание.

Как-то мы с друзьями, молодыми специалистами с комбината, отправились в тайгу за брусникой. Сначала плыли на моторной лодке по холодной реке, потом шли пешком через чащу. Было жутковато: ветки хлестали по лицу, под ногами хрустел валежник, а в глубине леса кто-то ухал и вздыхал. Поговаривали, что хозяин тайги, медведь, иногда нападает на людей. Я всё время оглядывалась, мне казалось, что из-за каждого дерева на нас смотрят жёлтые глаза.

И вдруг лес расступился, перед нами открылся сказочный вид: бескрайний ковёр из брусники, уходящий за горизонт. Я замерла, поражённая. Мы с азартом, забыв про страх, собирали ягоды специальными совками до самой темноты. Домой я привезла четыре полных ведра, и мы с мамой два дня закатывали банки на зиму, варили варенье, сушили листья для чая.

Позже я узнала, что японцы, приезжавшие в наш город по коммерческим делам, дивились нашим богатствам. Они восторгались тайгой, покупали ягоды за бешеные деньги: в их ресторанах брусника стоила целое состояние. А мы ели её ложками, просто так, с хлебом, запивая чаем. Японцы закупали у нас партии советского мыла - не из-за мыла, а из-за деревянных ящиков из хвойных пород, в которых оно упаковывалось. Они искренне не понимали, почему мы не используем в производстве огромное количество поваленных деревьев, гниющих прямо в тайге. Из их опилок они делали мебель, которую потом продавали нам же. Природные богатства нашей страны всегда вызывали жгучий интерес у иностранцев, и у меня это одновременно вызывало гордость и тревогу.

Владимир Петрович продолжал оказывать мне знаки внимания. То приглашал в свой кабинет «поговорить о работе», то подвозил до дома. Но я держалась на расстоянии. Он был женат, у него рос сын, и повторять свою ошибку я не хотела. Вскоре его с семьей перевели в другой город, и я потеряла его из вида.

В мои задачи входило не только работать в кабинете и проверять соблюдение требований охраны труда на участках. Я должна была организовывать встречи с жителями города и объяснять людям, какие изменения происходят в стране. Мы расклеивали на подъездах объявления, написанные от руки, и приглашали жителей после работы на детскую площадку. Собиралось человек десять-пятнадцать - уставшие, после работы, с авоськами. Я стояла посреди двора, замёрзшая, без микрофона, и рассказывала про гласность, про ускорение, про то, что «жить стало лучше, жить стало веселее». Люди слушали, иногда перебивали, спорили, а один дед как-то сказал: «Дочка, мы при Брежневе все это слышали. Где оно, это лучше?» И я не знала, что ответить.

В это же время я участвовала в художественной самодеятельности коллектива. На соревнованиях между цехами я исполнила темпераментный цыганский танец. Мне повезло: в город приехал настоящий ленинградский хореограф - высокий, седой, с царственной осанкой - который ставил номера для местной самодеятельности. Увидев меня, он сказал:

- В тебе есть огонь. Я поставлю тебе темпераментный цыганский танец.

1983 год

И сделал. В красной юбке, с париком до пояса, я вылетела на сцену и сорвала овации. Зал кричал, топал, свистел. Даже в местной газете потом написали: «Настоящий фурор на жителей города произвёл цыганский танец в исполнении...». Наш цех благодаря моему участию занял первое место по художественной самодеятельности. Я стояла на сцене, раскрасневшаяся, счастливая, и ловила восхищённые взгляды.

Потом было первое место по плаванию. Перед заплывом председатель профкома, симпатичный мужчина, мой ровесник, строго сказал:

- Ты сильная. Я в тебя верю. У тебя получится. Только не подведи, слышишь? Не подведи коллектив.

Вода была ледяная - бассейн не отапливали как следует. Соперницы - молодые, поджарые, с тренированными телами - смотрели на меня снисходительно. Я плыла, задыхаясь, холод пронизывал тело, но в голове стучало: «Не подведи, не подведи». Я выиграла, преодолевая себя, почти теряя сознание на финише.

Снова появилось много поклонников - ждали после работы, дарили цветы, приглашали в кино. Но, к сожалению, все мужчины, которые мне нравились, были женаты. Я решила для себя твердо: больше не повторять своей ошибки. Лучше быть одной, чем разрушать чужую семью и потом страдать.

Однажды меня познакомили с художником из Ленинграда, который переехал в наш городок с семьей. Интеллигентный, тонкий, с длинными пальцами и вечно задумчивым взглядом, но пьющий. Он предложил написать мой портрет, и я согласилась. Целый месяц я неустанно позировала ему в мастерской, пропахшей маслом, скипидаром и старыми холстами. Сидела неподвижно часами, пока он водил кистью, иногда отступал на шаг, щурился, бормотал что-то себе под нос. Портрет получился профессиональным, сильным: женщина в кожаной куртке, с прямым, чуть вызывающим взглядом, за которым угадывалась и усталость, и боль, и несломленная воля.

1984 год

Выставляя свои картины в доме культуры, художник назвал портрет коротко «Взгляд». Он стоял в толпе посетителей, никому не показываясь, и услышал, как кто-то из зрителей сказал: «Это не просто взгляд. Это взгляд Джоконды». В городе меня теперь знали все - не только по общественной работе, но и по этому портрету. Иду по улице, и кто-то шепчет: «Смотрите, та самая, с портрета». Чувство было странное - смесь гордости и неловкости.

Неизвестный художник, а оказался настоящим мастером. Он написал меня в стиле женщины-комиссара из «Оптимистической трагедии» - сильной, несгибаемой, смотрящей в будущее. Позже я выкупила у него этот портрет, и он до сих пор висит у меня на стене, напоминая, кем я была и кем хотела стать.

Жители нашего города в летний период проводили время на дачах. Лето здесь было коротким, два с половиной месяца, и нужно было успеть все: посадить, вырастить, собрать, заготовить. На работе мне выделили участок - точнее, полосу леса, поросшую берёзами и осинами. Сначала надо было спилить деревья, выкорчевать пни, вывезти корни и только потом вскопать землю. Это была каторжная работа. Я нанимала людей на выходные - крепких мужиков из своего же цеха, расплачивалась отгулами и деньгами. Мы рубили, корчевали, жгли костры, и постепенно участок преобразился. Поставили щитовую будку, в которой можно было спрятаться от дождя и переночевать.

Но строительство полноценного дома оказалось нам с мамой не под силу. Поэтому мы купили готовый сруб из бруса в три этажа - добротный, на другом участке, ближе к городу. Стали достраивать. Наняли плотника - мужика с золотыми руками, который из дерева вырезал нам два резных балкона, таких красивых, что дух захватывало. Он же помог построить баню. Я сама спроектировала титан для бани, сложную систему нагрева воды, и заказала его изготовление в цехе.

Плотник был мастером от Бога, но у него была беда: он часто уходил в запой. Мы с мамой прятали от него спиртное, выливали самогон, прятали водку, но он умудрялся напиться даже стеклоочистителем. Как-то раз нашли его в доме - синим, с трясущимися руками - и еле откачали. Приходилось постоянно «приводить в чувство», контролировать каждый шаг, и это выматывало.

Однажды новый директор комбината, который недавно приступил к работе, заехал к своему водителю на дачу - их участок был прямо напротив нашего. Увидев наш дом с резными балконами, он спросил удивленно:

- Очень красивая дача! Кому она принадлежит?

Водитель назвал мою фамилию. На следующий день меня вызвали по селектору к директору. Я шла по длинному коридору, сердце колотилось. Входя в кабинет, волновалась: мало ли, может, нажаловались или допустила ошибку? А директор, здоровый, круглолицый, в синем пиджаке, смотрел на меня и улыбался.

- У меня к тебе шкурный вопрос, - сказал он, откладывая трубку. - Кто сделал тебе такие красивые балконы?

Я выдохнула. Рассказала про плотника, написала его номер телефона, но предупредила честно:

- Он мастер - золотые руки, но пьёт страшно. Даже стеклоочиститель пил. Не оставляйте с ним бутылку.

Директор только рукой махнул - мол, с моими мужиками справимся. Заказал себе такие же балконы и был очень доволен. А мне этот случай показал, как тесен мир и как случайные детали связывают судьбы.

В этот период в моей жизни стали происходить неожиданные, почти фантастические повороты.

В советское время машина считалась предметом роскоши и гордости. «Жигули» распределялись только по спискам на предприятиях, и в первую очередь - заслуженным работникам, ветеранам, начальникам. Люди по десять лет стояли в очереди, писали заявления, собирали справки, унижались.

И вдруг на наш комбинат поступила партия новеньких машин, и директор включил мою фамилию в список! Я была просто счастлива и испугана одновременно. Завистники опять зашушукаются: «Почему ей? Кто она такая?» Но я решила не упускать шанс. Купила «Жигули», заняв небольшую сумму у коллег, оформила машину на маму - так было спокойнее. Вскоре получила права и стала первой женщиной в городе за рулем «Жигулей».

Правда, навыков вождения не хватало. На горках глохла, краснела, злилась. А водители - мужики на грузовиках и старых «Москвичах» - тормозили рядом, смеялись и показывали, как правильно трогаться, чтоб не откатывалась назад. Я кое-как научилась и, конечно, получила права - без навыков езды. Мне почему-то никто ни в чём не отказывал.

Давняя мечта побывать в Москве сбылась тоже неожиданно. В раннем детстве мы всей семьей ездили в столицу, но из тех воспоминаний осталось только то, как ходили в мавзолей Ленина - длинная очередь, тишина, запах воска и какой-то особенный, почти религиозный трепет. Остальное стерлось из памяти. Сохранилось лишь острое, почти болезненное желание увидеть Москву снова - взрослой, понимающей.

И вот представился случай. Узнала, что в наш городок приехал в командировку представитель Министерства чёрной металлургии - важная шишка из самой Москвы. У меня созрел план. Подговорила водителя директора, мы были в хороших отношениях, сказать гостю, что карбюратор в его служебной машине заглох.

- Вот беда, - сказал водитель с честным лицом. - Чинить надо, а времени нет.

Предложил мой автомобиль. Гость, сухой, важный, в дорогом по советским меркам пальто, согласился. Мы пересели в мои «Жигули», и я осторожно, нервничая так, что руки вспотели, повезла его на комбинат. Ехала на второй скорости, пропуская всех, потому что боялась даже нажать на газ. Но в разговоре, между делом, как бы невзначай обмолвилась о своей мечте увидеть столицу.

- Всё никак не выберусь, - сказала я со вздохом. - А так хочется увидеть Москву.