Пиковая Дама лихих 90-х

Татьяна Таничева

Пиковая Дама лихих 90-х

ОТ АВТОРА

.

Эта книга - исповедь женщины, выжившей на сломе эпох. Мой долг перед любимой дочерью, ради которой я нашла силы жить в лихие 90-е. И долг перед памятью сына, ставшего жертвой криминального беспредела.

Здесь нет вымысла. Только правда, неудобная, обжигающая, как ствол пистолета у виска. Имена изменены, но за каждой строчкой стоят реальные события: подлинные угрозы, настоящие суды, страх мести, смерть.

Я прошла ад передела собственности 90-х, отказавшись быть жертвой. Стала противником системы, где женщина считалась пешкой в игре мужчин. За это пришлось заплатить слишком высокую цену.

Почему я решилась на эту исповедь?

Чтобы те, кто пережил подобное, знали: они не одиноки.

Чтобы новое поколение поняло истинную цену «дикого капитализма».

Чтобы палачи, те, кто ещё жив, помнили: мы не забыли.

Моя хроника выживания:

Два выигранных суда против коррумпированных воротил.

Угрозы бандитов, включая ночной вывоз в лес, программа защиты свидетеля, вынужденный переезд.

Семь лет депрессии, преодолённой без таблеток.

Невосполнимые потери: сначала смерть сына, потом матери, удары, которые не сломили, а закалили.

После всего пережитого я не просто выстояла, я победила, превратив боль в силу. Меня лишили работы, но я восстановила карьеру. Пережив угрозы, суды и смерть близких, без посторонней помощи вырастила и выучила дочь. Научилась снова любить жизнь, хотя казалось, что это невозможно.

Эта книга - мой ответ тем, кто хотел меня сломать. Тем, кто отнял сына. Тем, кто был уверен, что я сдамся.

Жизнь действительно прекрасна. Особенно когда она позволяет выжить в чудовищной, трагической ситуации, тогда понимаешь: ты сильнее, чем думал. Сильнее, чем о тебе думали они.

Будьте смелыми. Верьте в себя.

И помните: ни одна тьма не длится вечно.

Глава 1. БЕЗЗАБОТНАЯ ЮНОСТЬ

Детство и юность

Мама родилась в Сибири, в семье, которая до революции жила в достатке. У её отца, моего деда, был целый табун лошадей. Но после раскулачивания отобрали всё. Мама, тогда ещё маленькая девочка, горько плакала, когда у неё из рук вырвали новое пальто. Она так ждала этот подарок, но его жестоко отняли.

Семью сослали на золотой прииск в Кемеровской области. Дед работал старателем, добывал золото, стал стахановцем, зарабатывал хорошо. Но женщины в той семье не прятались за чужими спинами. Бабушка, мама и её сестра сами рыли шурфы, сами мыли породу. Однажды мама увидела в лотке золотой самородок, он сверкал, как маленькое солнце, упавшее с неба на дно деревянного лотка и остался в ее памяти на долгие годы.

Дед ненавидел коммунистов лютой, молчаливой ненавистью. Детям запрещал вступать в комсомол. В его старой сумке хранились облигации, со временем они превратились просто в бесполезные бумажки. Вложить их было некуда, но дед не выбрасывал.

Отец родился и вырос в Восточном Казахстане. Туда его предки переехали из Воронежской губернии. Мой дед по отцу воевал, вернулся с фронта без половины плеча, но с орденами. Не сломался. После войны, когда дети выросли, дед с бабушкой перебрались в Краснодарский край, купили дом с фруктовым садом недалеко от Новороссийска, где позже собирали своих внуков на отдых.

Мама, окончив школу, поступила в техникум. Потом переехала к сестре в Таштагол, устроилась в военкомат. Она выросла настоящей красавицей: зеленоглазой, с длинными вьющимися каштановыми волосами. На танцах её заметили сразу.

Их встреча была похожа на короткое кино.

Отец, невысокий чернокудрый красавец, с горячими карими глазами, подошёл первым.

- Ты похожа на княжну, - сказал он, кружа её в медленном вальсе. - Твои зелёные глаза сведут меня с ума.

Мама отшучивалась, но его напор и обаяние растопили её сердце. Через год, окончив Томский горный институт, отец вернулся в Сибирь по распределению и сделал ей предложение. Она не раздумывала.

Я родилась в мае 1952-го. Через год появился мой брат.

Первое яркое воспоминание детства, поездка в Сибирь, к маминым родителям. Ехали на телеге по лесу. Я впервые увидела оводов, они жужжали вокруг лошадей, крупные, злые.

- Не бойся, - мама смеялась и прикрывала мне лицо платком. - Они просто любопытные.

В деревне у бабушки в сенях стояли бочки с кедровыми орехами. Во дворе жила свинья, брат как-то вылил ей в корыто целую кружку пива. Мы смотрели, открыв рты.

- Ах ты сорванец! - ругался дед, но без злости.

Свинья весело хрюкала и шаталась от неожиданного «угощения». Мы с братом хохотали до колик.

Но у нашей семьи, казавшейся со стороны благополучной, была тёмная сторона. Отец пил. И поднимал руку на маму.

Это повлияло и на его карьеру. Он был грамотным специалистом, изобретателем, обладал незаурядным умом. Закончил аспирантуру, написал диссертацию. Но загулял и не явился на защиту. Так и не получил звание кандидата технических наук. В те времена за это звание полагалась ежемесячная доплата к зарплате - приличные деньги. Отец упустил этот шанс навсегда и потом тяжело переживал.

На работе ему прощали его «слабость». А я, видя, как страдает наша семья, как плачет по ночам мама, тогда ещё твёрдо решила: в моей жизни никогда не будет пьющего мужчины. Никогда.

В школу я пошла, когда мы переехали в Казахстан. Отец тогда работал главным инженером шахты и был востребованным специалистом, несмотря на свою зависимость. Сначала мы жили в Целинограде, потом в Жолымбете и уже десятый класс я заканчивала в городе Лениногорске. Поэтому о школах, где я недолго училась, у меня не сохранились воспоминания. Но я научилась быстро вливаться в коллектив и меня не пугали неизвестность и все новое.

Родители воспитывали нас строго. Мы обращались к ним на «вы». Иногда отец брался за ремень.

Однажды я не могла решить задачу. Отец взял ремень и отстегал меня. Не знаю как, но после такого воздействия я мгновенно сообразила, в чём было решение.

- Математика - царица наук! - гремел он.

А я, всхлипывая, записывала в тетрадь решение задачи, размазывая слёзы по щеке.

Но когда у отца было хорошее настроение, он становился неузнаваемым. Сочинял смешные стихи. Помню, как он пародировал Маяковского - пугал меня перспективой стать «помойником»:

Стать шофером - хорошо,

А помойником - лучше!

Я б в помойники пошел,

Пусть меня научат.

Вставай, иди звонок зовёт

И я бегу с ведром вперед!

Помойник, на скорей ведро,

Воняет здорово оно!

Помойник гордо вверх ведро,

Поднял и вылил из него.

Мы с братом катались по полу от смеха и просили ещё. Он продолжал импровизировать:

Машина за город идет,

Татьяну с лопатой везёт.

Татьяна лопату взяла,

Навоз подгребать начала.

А рядом ворона: кар-кар,

Так тебе надо «Дуркар».

Наверно ты плохо училась,

Поэтому так получилось!

Наказ своего отца - «хорошо учись, если хочешь чего-то добиться» - я запомнила навсегда.

Училась я хорошо. Только по русскому и литературе были четвёрки, по остальным - пятёрки. Самый нелюбимый предмет - физика. Я её плохо знала, но учителя-мужчины за любой мой ответ ставили пятёрку. Я этим пользовалась и сейчас мне стыдно, но тогда казалось лёгкой победой.

Иностранный язык был немецкий. А я всегда хотела учить английский - но преподавателя такого в школе не было. По той системе, по которой нам преподавали иностранные языки, мало кто владел практическими навыками и знал разговорную речь. Из всех предметов по-настоящему нравились только физкультура и история. Также любила принимать участие в самодеятельности. Там я дышала.

После школы мальчишки толпой провожали меня домой. Дрались между собой за право нести мой портфель. Я пряталась от них под партой, чтобы не заметили, а потом бегом, домой.

Однажды отец случайно увидел, как я первый раз поцеловалась с мальчиком, который меня провожал. За этот поступок он дал мне пощёчину.

Он мог быть ласковым и смешным. Сочинять стихи. Смешить до слёз. Но в гневе становился жестоким.

Я любила его и боялась одновременно. Пожалуй, так я научилась главному - выживать между его лаской и его кулаком.

Первая любовь и первая трагедия

Родители каждое лето отправляли нас с братом на юг, в Краснодарский край, к бабушке с дедушкой. Чтобы мы вдоволь ели фрукты и купались в Чёрном море. Чтобы набирались сил перед школой.

Дорога на поезде трое суток, стук колёс, запах окурков и кипятка в кружке. А потом поезд выползает из тоннеля и в лицо ударяет горячий, сладкий ветер с гор. Я закрывала глаза и понимала, скоро увижу море.

Дом деда и бабушки стоял среди холмов, покрытых виноградниками. Возле калитки росли абрикосы, персики, черешня. Мы лазали по деревьям с утра до вечера, набивая животы так, что потом болело. Бабушка вздыхала:

- Наедитесь зелёного - животы прихватит. А ну слезайте!

Но мы не слушались. Во дворе держали корову Зорьку. Каждое утро мы пили парное молоко, ещё тёплое, с густой пенкой. Бабушка отламывала горбушку свежего хлеба, и я думала, что в раю пахнет именно так. Они держали и кур, и кроликов, и несколько ульев с пчёлами. Дед в дырявой шляпе с сеткой ворчал, выкачивая мёд. В подвале всегда стояли бочки с самодельным виноградным вином. Дед крутил самокрутки и, прищурившись, смотрел на горы:

- Дай бог, чтобы вы это всё запомнили. Не всё же вам в городе задыхаться.

Мы боялись дедушкиного крутого нрава, старались меньше шалить. Но по ночам, когда дед засыпал, выбегали во двор ловить светлячков.

Море было в двух часах езды на автобусе, поэтому ездили туда не часто. Мы ходили босиком по раскалённой гальке. Я впервые поняла, что такое свобода, когда лежишь на горячих камнях, слизываешь соль с губ, а чайки спорят с волнами - всё остальное исчезает. И папин ремень, и мамины слёзы.

Редкие поездки на море не портили наш отдых, так как в поселке протекала речка и мы ежедневно в ней купались.

В ту пору была жива ещё моя прабабушка. Ей почти сто лет. Лицо всё в морщинах, но такое милое, что я называла её «Куколка». Она уже почти ничего не помнила, жила в царской России, как ей казалось. Мой двоюродный брат Сергей, большой шутник, однажды показал ей портрет Брежнева:

- Бабуля, смотри - царь!

Она посмотрела на портрет подслеповатыми глазами, перекрестилась мелко-мелко и прошептала:

- Царь-батюшка, сохрани нас...

Каждый раз, проходя мимо того портрета, она крестилась. А мальчишки за углом давились от смеха.

Прабабушка когда-то пережила голод. Поэтому прятала под матрас хлеб, конфеты, воровала сахар с кухонного стола. Бабушка ругалась:

- Мама, ну сколько можно?!

Но прабабушка молча складывала кусочки в тряпицу и уходила в свою комнату.

Она самостоятельно гуляла по двору, опираясь на палочку, но никого не узнавала. Я подходила, брала за руку:

- Бабуля, это я, твоя правнучка.

Она смотрела сквозь меня и улыбалась:

- Ах, какая хорошая девочка...

В нашем роду по линии отца были долгожители. Может, и я унаследовала их гены.

Когда мне исполнилось четырнадцать, я снова приехала на отдых к бабушке с дедушкой. И однажды двоюродный брат Сергей сказал:

- Таня, я тебя кое с кем познакомлю. Только не падай.

Я фыркнула. Он ухмыльнулся и свистнул.

Из-за угла дома вышел парень. Лет семнадцати. В яркой жёлтой клетчатой рубашке, с распахнутым воротом, с волосами, выгоревшими на солнце до пепельного цвета. Он улыбнулся белозубой улыбкой, широко.

- Это Валера, - сказал Сергей. - Мой друг.

Валера протянул руку. Я вложила свою и почувствовала, как земля уходит из-под ног.

Сердце не просто забилось, оно затрепетало. Школьные мальчишки с портфелями показались ерундой.

- Привет, - сказал он тихо. - Говорят, ты на каникулы приехала?

- Ага, - выдохнула я, забыв все слова.

- На все лето?

- Да - сказала я.

И мы замялись оба, не зная о чем говорить.

Те дни я помню, как одно длинное, сладкое мгновение. Мы катались на его мотоцикле, стареньком «Минске», который рычал как раненый зверь. Я обнимала Валеру за талию, ветер трепал волосы.

- Держись крепче! - кричал он.

- Я держусь! - кричала я, хотя хотела раствориться в нём.

Мы купались в речке. Он учил меня нырять с камней:

- Не бойся, я рядом.

Я ныряла, захлёбывалась, выныривала и каждый раз видела его улыбку. А по ночам лазили в чужие сады за яблоками. Сергей стоял на стреме, Валера подсаживал меня на забор. Я срывала самые красные, пахнущие мёдом, и мы убегали, пересмеиваясь.

- Ты воровка, - шептал он.

- А ты сообщник, - отвечала я.

Однажды под звёздами, на пустыре возле виноградника, он поцеловал меня. Не так, как тот мальчик из школы, торопливо и глупо. А медленно, точно пробуя каждую секунду.

- Я тебя никогда не забуду, - сказал он.

- И я тебя, - прошептала я.

Лето кончилось. Меня с братом отправили домой. Мы договорились с Валерой встретиться следующим летом. Он обещал научить играть на гитаре.

А в октябре пришло известие от Сергея. Я помню этот день. Холодный дождь по стеклу. Мама на кухне грела чай. Для меня мир остановился, когда прочитала его письмо. «Таня, Валеры больше нет. Он разбился на мотоцикле в конце сентября. Ехал встречать брата из гостей. Ослепила фара встречной машины и врезался в перила моста. Умер на месте. Я сам был на похоронах…»

Бумага выпала из рук. Я сидела на кровати, смотрела в одну точку и не могла дышать.

- Дочка? - мама заглянула в комнату. - Таня, что с тобой? Ты белая как стена.

Я не могла говорить. Только завыла тихо, страшно.

Мама подбежала, взяла письмо, прочла. Села рядом, обняла.

- Танюша... девочка моя...

Я закричала. Навзрыд, с хрипом, с захлёбом. Брат прибежал, встал в дверях.

- Что с ней?

--Уйди, - тихо сказала мама. - Потом.

Она не говорила «не плачь» или «всё пройдёт». Она просто держала меня за плечи и гладила по голове. Молча.

Через час я уже не кричала, а сидела, обняв колени, и раскачивалась. Мама позвонила врачу, меня колотил озноб, губы дрожали.

Приехала скорая. Фельдшер, молодая женщина с усталыми глазами, померила давление, послушала пульс.

- Острая реакция на потерю. Сейчас сделаем успокоительное.

Она поставила укол, оставила пузырёк валерьянки.

- Пить по двадцать капель. И просто, будьте рядом, - сказала она маме. - Слова сейчас бесполезны.

Мама осталась со мной на всю ночь. Мы сидели в темноте, я прижималась к её тёплому боку и молчала.

- Мам, - прошептала я под утро. – Я первый раз влюбилась. Что мне делать? Как жить без него?.

- Таня, - мама взяла моё лицо в ладони. - Ты думаешь, жизнь кончилась?

Нет. Она только начинается. Твоя боль никогда не уйдёт, но ты научишься жить рядом с ней. Я обещаю. А эта любовь - она останется с тобой навсегда. Ты будешь помнить его. И это правильно. Но ты ещё будешь смеяться. Ты ещё будешь счастлива. Не сейчас, но потом.

Я закрыла глаза и попыталась поверить. На следующее лето я снова приехала к бабушке. Всё та же жара, те же абрикосы, тот же сад и речка. Но внутри была пустота. Я попросила Сергея отвезти меня на могилу Валеры.

Кладбище на пригорке, среди акаций. Простой обелиск, фотография - он улыбается своей белозубой улыбкой. Я села на траву, прижала руки к земле и не могла выдавить ни слова.

- Он просил передать, - негромко сказал Сергей. - «Скажи Тане, что я её никогда не забуду».

Я заплакала. Но уже тихо, без крика. Слёзы капали в сухую июльскую землю.

Спустя сорок лет, когда мы встретились с братом Сергеем в Москве, он достал из старого портфеля пожелтевший конверт, который не выбросил.

- Таня, это тебе. Я все эти годы хранил.

Это было письмо от Валеры.

«Привет, Таня. Пишу и сам не верю, что решаюсь отправить через Сергея. Если не сейчас, то когда? Я влюблён в тебя. Не просто так, а по-настоящему. Всё лето хотел сказать, но боялся. Ты такая красивая, а я просто парень с мотоциклом. Если захочешь ответить, я буду ждать. Твой Валера».

Август. За месяц до его гибели.

Я сидела с этим листком в руках и улыбалась сквозь слёзы.

- Он всё-таки сказал, - прошептала я.

- Сказал, - кивнул Сергей. - Я не отдал тогда. Думал, тебе будет больнее. А теперь... ты уже выросла. Из всех бед вышла. Будешь знать и помнить о нем.

Я храню это письмо до сих пор. В серой папке, вместе с другими документами. Это память о первой любви. И о первой трагедии в моей жизни.

Учёба и начало карьеры

В 1969 году, после успешного окончания школы, я отправилась поступать в Карагандинский политехнический институт. Поезд уносил меня от дома, от школы, от всего привычного - в новую жизнь. Я лежала на верхней полке плацкартного вагона, прижавшись щекой к жёсткому серому одеялу, и смотрела, как за окном мелькают огни полустанков.

Внутри всё пело от предвкушения свободы. Рядом в проходе кто-то ругался из-за места, женщина в ситцевом халате несла кипяток в гранёном стакане с подстаканником, пахло махоркой и варёными яйцами. Обычный советский поезд. Обычная дорога. Но для меня она была началом пути.

Мимо прошли две цыганки - молодая, в пёстрой юбке, и старая, сгорбленная, в чёрном платке. Вдруг младшая остановилась, тронула спутницу за рукав и указала на меня:

- Вон та, посмотри.

Старая подняла голову. Её глаза, чёрные, глубокие, как колодцы, впились в меня. Секунду она молчала, потом отрывисто бросила:

- Красивая, но несчастливая.

И они пошли дальше, а я осталась лежать с колотящимся сердцем. «Почему несчастливая? Зачем она это сказала?» -думала я. Моя жизнь только начиналась, я была полна сил и энергии. Потом отвернулась к окну и сказала себе: «Не верю». Но слова засели под рёбрами, как мелкая заноза.

В Карагандинский политехнический институт приехали поступать девять человек из нашего класса. Девять отличников и хорошистов, мечтавших о студенческой форме, стипендии и свободе. Из девяти прошла только я. И то, чудом.

Экзамен по физике. Страх меня переполняет, потому что все ребята завалили именно экзамен по физике и меня ждала та же участь. Преподавательница, строгая женщина в сером пиджаке с сединой на висках, смотрит поверх очков.

- Третий закон Ньютона, - говорит она сухо. – Отвечайте на вопрос по билету.

Я молчу. Губы дрожат. Земля уходит из-под ног. Я знала этот закон в седьмом классе, а сейчас, хоть убей, не помню.

- Понятно, - вздыхает преподавательница.

И в этот момент дверь распахивается. В аудиторию входит декан горного факультета - легендарная «гроза» студентов. Говорили, ему как-то прислали настоящий гроб в знак «благодарности» за жёсткий нрав. Невысокого роста, лысоватый, с пронзительным взглядом. Он окинул аудиторию, остановился на мне.

- Какая красивая девочка! - сказал громко, как на лекции. - Как отвечает?

- Не знает третий закон Ньютона, - улыбнулась преподавательница.

Декан посмотрел на меня, потом на неё, потом махнул рукой:

- Поставьте ей «удовлетворительно». Может, пройдёт по конкурсу.

Так я стала студенткой. Недобрав один балл для дневного отделения, оформилась на заочное и сразу устроилась секретарём. Начальница отдела кадров - жена проректора по научной работе - женщина властная, но с женской слабостью к красивым лицам. Она посмотрела на меня, на мою фигуру, карие глаза и сказала:

- Оформляйся. Будешь секретарём двух проректоров - по научной и по учебной работе. Сначала месяц посидишь в канцелярии, научишься печатать на машинке.

«Ундервуд» стоял в углу на отдельном столе. Тяжёлый, чёрный, с круглыми клавишами. В первый день я тыкала пальцами и промахивалась мимо клавиш. Через неделю печатала двумя пальцами. Клавдия Ивановна, старая машинистка, сказала:

-Молодец, из тебя толк будет.

Так началась моя карьера, без опыта, без связей, просто на одном «повезло».

То было время, когда деньги имели вес, а копейки - значение. Я помню цены, как таблицу умножения. Буханка пшеничного хлеба - 16 копеек, чёрного - 14. Килограмм докторской колбасы - 2 рубля 80 копеек. Литр молока - 28 копеек. Десяток яиц - 1 рубль 10 копеек. Проезд в автобусе или трамвае - пятак. Платное такси - 20 копеек за километр. При средней зарплате инженера в 120–150 рублей, а рабочего - до 250 с премиями, жить можно было достойно. Студенческая стипендия составляла 40 рублей, мне отец добавлял ещё 50 и я ни в чём не нуждалась.

Но за этой кажущейся дешевизной стоял дефицит. Нормальные продукты и вещи были «под прилавком». Мясо по талонам, если повезёт. Колбаса «Любительская», по блату. Капроновые чулки - найти днём с огнём. Я носила свои первые чулки бережнее, чем потом носила импортные сапоги. Когда на одном пошла стрелка, чуть не заплакала.

Статус человека в СССР измерялся не деньгами - у всех было примерно поровну, а вещами. Ковёр на стене, желательно с оленями или павлинами. Хрустальная ваза в серванте. Чехословацкая стенка. Импортный магнитофон. В квартире моей начальницы отдела кадров стоял сервант во всю стену, с подсветкой. Внутри - хрусталь, фарфоровые статуэтки. Я смотрела и думала: когда-нибудь и у меня так будет.

Тот самый грозный декан, что спас меня на экзамене, неожиданно взял меня под своё крыло. Что я ни попрошу, всё исполнялось. Зарплата секретаря 80 рублей, плюс доплата за помощь в научной работе ещё 20. Я снимала комнату у пожилой женщины в центре Караганды за 25 рублей. Оставалось на всё остальное. Мнее было восемнадцать, мир лежал у моих ног.

Однажды я попросила водителя проректора, Владимира, отвезти меня на окраину города. Там был магазин, куда иногда завозили чешские чулки. Шёл дождь, видимость ноль. Мы ехали по шоссе, и вдруг из серой пелены прямо перед капотом вынырнуло стадо баранов. Владимир крутанул руль, но поздно. Удар, глухой стук, крик. Четыре овцы упали замертво. Из тумана выбежал пастух. Глаза бешеные, в руке - нож. Он вытащил Владимира из кабины, приставил лезвие к горлу:

- Убью, сука!

Я сидела в машине и тряслась. Сердце колотилось так, что я слышала пульс. Но вдруг что-то щёлкнуло внутри. Я выдохнула, открыла дверь, ноги подкашивались от страха, голос чужой, и сказала:

- Мужчина, остановитесь! Это несчастный случай. Погода, дождь, плохая видимость. Мы всё возместим. Любые деньги. Не надо крови.

Пастух обернулся. Посмотрел на меня. Секунду молчал. Потом убрал нож, сплюнул и пошёл добивать раненых животных. Володя, белый как мел, сел за руль и долго не мог завестись.

- Спасибо, - выдохнул он. - Девчонка, а такая смелая.

Я попросила проректора не увольнять водителя. Он сказал:

- Ну, Татьяна, только ради тебя.

Конфликт уладили деньгами. А мне ещё месяц снился тот пастух с ножом.

Я обожала быть в центре внимания. Сшитое по блату из дефицитного зеленого бархата платье делало меня королевой любого вечера. В моде были шиньоны и я часами укладывала пышную причёску. Моя приёмная у проректоров всегда утопала в цветах. Преподаватели мужского пола наперебой говорили комплименты, дарили цветы, дефицитные конфеты. Один доцент каждую неделю приносил букет гладиолусов. Я ставила их в вазу на подоконнике.