Пиковая Дама лихих 90-х

Татьяна Таничева

Пиковая Дама лихих 90-х

ОТ АВТОРА

Эта книга основана на реальных событиях. Она написана, чтобы передать опыт преодоления трагедии и возрождения к жизни после всего пережитого.

Здесь нет вымысла. Только правда - неудобная, обжигающая, как ствол пистолета у виска. Имена изменены, но за каждой строчкой стоят реальные события: подлинные угрозы, настоящие суды, страх мести, смерть.

Это исповедь женщины, выжившей на сломе эпох. Мой долг перед любимой дочерью, ради которой я нашла силы жить в лихие 90-е. И долг перед памятью сына, ставшего жертвой криминального беспредела.

Я прошла ад передела собственности 90-х, отказавшись быть жертвой. Стала противником системы, где женщина считалась пешкой в игре мужчин. За это пришлось заплатить слишком высокую цену.

Почему я решилась на эту исповедь?

Чтобы те, кто пережил подобное, знали: они не одиноки.

Чтобы новое поколение поняло истинную цену «дикого капитализма».

Чтобы палачи, - те, кто ещё жив, - помнили: мы не забыли.

Моя хроника выживания:

- Два выигранных суда против коррумпированных воротил.

- Угрозы бандитов, включая ночной вывоз в лес, охрана свидетеля, вынужденный переезд.

- Невосполнимые потери: сначала смерть сына, потом матери, не пережившей потерю внука - удары, которые не сломили, а закалили.

- Семь лет депрессии, преодоленной самостоятельно.

После всего пережитого я не просто выстояла, - я победила, превратив боль в силу.

Меня лишили работы, но я восстановила карьеру, без посторонней помощи вырастила и выучила дочь. Научилась снова любить жизнь, хотя казалось, что это невозможно.

Эта книга - мой ответ тем, кто хотел меня сломать. Тем, кто отнял сына. Тем, кто был уверен, что я сдамся.

Жизнь действительно прекрасна. Особенно когда она позволяет выжить в чудовищной, трагической ситуации - тогда понимаешь: ты сильнее, чем думала. Сильнее, чем о тебе думали они.

В целях защиты частной жизни и предотвращения нежелательной идентификации имена некоторых персонажей, названия городов и организаций, а также отдельные узнаваемые детали были изменены. Все остальные события изложены так, как я их помню, и в соответствии с сохранившимися документами - не искажая сути произошедшего.

Глава 1. БЕЗЗАБОТНАЯ ЮНОСТЬ

Детство и юность

Золотой самородок сверкал, как маленькое солнце, упавшее с неба на дно деревянного лотка. Мама увидела его в детстве - на золотом прииске в Кемеровской области, куда сослали её семью после раскулачивания. Она запомнила этот блеск на долгие годы. Как запомнила и другое: как у неё из рук вырвали новое пальто, которое она так ждала. Жестоко отняли - как отняли у семьи всё, что у них было.

Мама родилась в Сибири, в семье, которая до революции жила в достатке. У её отца, моего деда, был целый табун лошадей. Но после раскулачивания отобрали всё. Семью сослали на золотой прииск, где дед работал старателем, добывал золото, стал стахановцем, зарабатывал хорошо. Но женщины в той семье не прятались за чужими спинами. Бабушка, мама и её сестра сами рыли шурфы, сами мыли породу.

Дед ненавидел коммунистов лютой, молчаливой ненавистью. Детям запрещал вступать в комсомол. В его старой сумке хранились облигации - со временем они превратились просто в бесполезные бумажки. Вложить их было некуда, но дед не выбрасывал.

Отец родился и вырос в Восточном Казахстане. Туда его предки переехали из Воронежской губернии. Мой дед по отцу воевал, вернулся с фронта без половины плеча, но с орденами. Не сломался. После войны, когда дети выросли, дед с бабушкой перебрались в Краснодарский край, купили дом с фруктовым садом недалеко от Новороссийска, где позже собирали своих внуков на отдых.

Мама, окончив школу, поступила в техникум. После его окончания переехала к сестре в сибирский городок, где устроилась работать в военкомат. Она выросла настоящей красавицей: зеленоглазой, с длинными вьющимися каштановыми волосами. На танцах её заметили сразу.

А потом была встреча, похожая на короткое кино.

Отец, невысокий чернокудрый красавец с горячими карими глазами, который проходил в этом городе преддипломную практику, подошел к ней первым.

- Ты похожа на княжну, - сказал он, кружа её в медленном вальсе. - Твои зелёные глаза сведут меня с ума.

Мама отшучивалась, но его напор и обаяние растопили её сердце. Через год, окончив Томский горный институт, отец вернулся в Сибирь по распределению и сделал ей предложение. Она не раздумывала.

Я родилась в мае 1952-го. Через год появился мой брат.

Первое яркое воспоминание детства - поездка в сибирскую деревню, к маминым родителям. Ехали на телеге по лесу. Я впервые увидела оводов: они жужжали вокруг лошадей, крупные, злые. Мама смеялась и прикрывала мне лицо платком:

- Не бойся. Они просто любопытные.

В деревне у бабушки в сенях стояли бочки с кедровыми орехами. Во дворе жила свинья - брат как-то вылил ей в корыто целую кружку пива. Свинья весело хрюкала и шаталась от неожиданного «угощения». Мы с братом хохотали до слёз, а дед ругался:

- Ах ты сорванец! - кричал он без злости.

Но у нашей семьи, казавшейся со стороны благополучной, была тёмная сторона. Отец пил. И поднимал руку на маму.

Это повлияло и на его карьеру. Он был грамотным специалистом, изобретателем, обладал незаурядным умом. Закончил аспирантуру, написал диссертацию. Но загулял и не явился на защиту. Так и не получил звание кандидата технических наук. В те времена за это звание полагалась ежемесячная доплата к зарплате - приличные деньги. Отец упустил этот шанс навсегда и потом тяжело переживал.

На работе ему прощали его «слабость». А я, видя, как страдает наша семья, как плачет по ночам мама, тогда еще твёрдо решила: в моей жизни никогда не будет пьющего мужчины. Никогда.

Из Сибири наша семья переехала в Казахстан, где отец работал главным инженером шахты. Он всегда был востребованным специалистом, несмотря на свою зависимость. Мы несколько раз переезжали в разные города, поэтому о школах, где я недолго училась, у меня не сохранились воспоминания. Десятый класс я уже заканчивала в небольшом городке Восточного Казахстана. К этому времени я научилась быстро вливаться в коллектив - и меня не пугали неизвестность и все новое.

Родители воспитывали нас строго. Мы обращались к ним на «вы». Иногда отец брался за ремень.

Однажды я не могла решить задачу. Отец отстегал меня ремнем. Не знаю как, но после такого воздействия я мгновенно сообразила, в чем было решение.

- Математика - царица наук! - гремел он.

А я, всхлипывая, записывала в тетрадь решение задачи, размазывая слёзы по щеке.

Но когда у отца было хорошее настроение, он становился неузнаваемым. Сочинял смешные стихи. Помню, как он пародировал Маяковского - пугал меня перспективой стать «помойником»:

Стать шофёром - хорошо,

А помойником - лучше!

Я б в помойники пошёл,

Пусть меня научат.

Вставай, иди - звонок зовёт,

И я бегу с ведром вперёд!

Помойник, на скорей ведро,

Воняет здорово оно!

Помойник гордо вверх ведро

Поднял и вылил из него.

Мы с братом катались по полу от смеха и просили ещё. Он продолжал импровизировать:

Машина за город идёт,

Татьяну с лопатой везёт.

Татьяна лопату взяла,

Навоз подгребать начала.

А рядом ворона: кар-кар,

Так тебе надо, «Дуркар».

Наверно, ты плохо училась,

Поэтому так получилось!

Наказ своего отца - «хорошо учись, если хочешь чего-то добиться» - я запомнила навсегда.

Училась хорошо. Только по русскому и литературе были четверки, по остальным - пятерки. Самый нелюбимый предмет - физика. Я её плохо знала, но учителя-мужчины за любой мой ответ ставили пятерку. Я этим пользовалась и тогда мне это казалось лёгкой победой.

После школы мальчишки толпой провожали меня домой. Дрались между собой за право нести мой портфель. Я пряталась от них под партой, чтобы не заметили, а потом бегом - домой.

Однажды отец случайно увидел, как я первый раз поцеловалась с мальчиком, который меня провожал. За этот поступок он дал мне пощёчину.

Он мог быть ласковым и смешным. Сочинять стихи. Но в гневе становился жестоким. Я любила его и боялась одновременно. Пожалуй, так я научилась главному - выживать между его лаской и его кулаком.

Первая любовь и первая трагедия

Родители каждое лето отправляли нас с братом на юг, в Краснодарский край, к бабушке с дедушкой, чтобы мы вдоволь ели фрукты и купались в Чёрном море, набирались сил перед школой.

Дорога на поезде - трое суток. Стук колес, запах окурков и кипятка в кружке. А потом поезд выползает из тоннеля, и в лицо ударяет горячий, сладкий ветер с гор. Я закрывала глаза и понимала: скоро увижу море.

Дом деда и бабушки стоял среди холмов, покрытых виноградниками. Возле калитки росли абрикосы, персики, черешня. Мы лазали по деревьям с утра до вечера, набивая животы так, что потом болело. Бабушка вздыхала:

- Наедитесь зелёного - животы прихватит. А ну слезайте!

Но мы не слушались. Во дворе держали корову Зорьку. Каждое утро мы пили парное молоко, еще тёплое, с густой пенкой. Бабушка отламывала горбушку свежего хлеба, и я думала, что в раю пахнет именно так. Дед крутил самокрутки и, прищурившись, смотрел на горы:

- Дай бог, чтобы вы это всё запомнили. Не всё же вам в городе задыхаться.

Мы боялись дедушкиного крутого нрава, старались меньше шалить. Но по ночам, когда дед засыпал, выбегали во двор ловить светлячков.

Деревня находилась в двух часах езды от Чёрного моря, поэтому ездили туда не часто. Но когда выезжали к морю, это был настоящий праздник. Мы ходили босиком по раскалённой гальке, купались в солёной воде. Я впервые поняла, что такое свобода: лежишь на горячих камнях, слизываешь соль с губ, а чайки спорят с волнами - и всё остальное исчезает. И папин ремень, и мамины слёзы.

В ту пору была жива еще моя прабабушка. Ей почти сто лет. Лицо всё в морщинах, но такое милое, что я называла ее «Куколка». Она уже почти ничего не помнила, жила в царской России, как ей казалось. Мой двоюродный брат Сергей, большой шутник, однажды показал ей портрет Брежнева:

- Бабуля, смотри - царь!

Она посмотрела на портрет подслеповатыми глазами, перекрестилась мелко-мелко и прошептала:

- Царь-батюшка, сохрани нас...

Каждый раз, проходя мимо того портрета, она крестилась. А мальчишки за углом давились от смеха.

Прабабушка когда-то пережила голод. Поэтому прятала под матрас хлеб, конфеты, воровала сахар с кухонного стола. Бабушка ругалась:

- Мама, ну сколько можно?!

Но прабабушка молча складывала кусочки в тряпицу и уходила в свою комнату. Она самостоятельно гуляла по двору, опираясь на палочку, но никого не узнавала. В нашем роду по линии отца были долгожители. Может, и я унаследовала их гены.

Когда мне исполнилось четырнадцать, я снова приехала на отдых к бабушке с дедушкой. И однажды двоюродный брат Сергей сказал:

- Таня, я тебя кое с кем познакомлю. Только не падай.

Я фыркнула. Он ухмыльнулся и свистнул.

Из-за угла дома вышел парень. Лет семнадцати. В яркой жёлтой клетчатой рубашке, с распахнутым воротом, с волосами, выгоревшими на солнце до пепельного цвета. Он улыбнулся белозубой улыбкой, широко.

- Это Валера, - сказал Сергей. - Мой друг.

Валера протянул руку. Я вложила свою и почувствовала, как земля уходит из-под ног. Сердце не просто забилось - оно затрепетало. Школьные мальчишки с портфелями показались ерундой.

- Привет, - сказал он тихо. - Говорят, ты на каникулы приехала?

- Ага, - выдохнула я, забыв все слова.

- На всё лето?

- Да, - сказала я.

И мы замялись оба, не зная, о чём говорить.

Те дни я помню, как одно длинное, сладкое мгновение. Мы катались на его мотоцикле, стареньком «Минске», который рычал как зверь. Я обнимала Валеру за талию, ветер трепал волосы.

- Держись крепче! - кричал он.

- Я держусь! - кричала я, крепко прижимаясь к нему.

Мы купались в речке. Он учил меня нырять с камней:

- Не бойся, я рядом.

Я ныряла, захлёбывалась, выныривала - и каждый раз видела его улыбку. А по ночам лазили в чужие сады за яблоками. Сергей стоял на стреме, Валера подсаживал меня на забор. Я срывала самые красные, пахнущие медом, и мы убегали, пересмеиваясь.

Однажды под звёздами, на пустыре возле виноградника, он поцеловал меня. Не так, как тот мальчик из школы - торопливо и глупо. А медленно, точно пробуя каждую секунду.

- Я тебя никогда не забуду, - сказал он.

- И я тебя, - прошептала я.

Лето кончилось. Мы договорились встретиться следующим летом. Он обещал научить играть на гитаре.

А в октябре пришло письмо от Сергея. Я помню этот день: холодный дождь по стеклу, мама на кухне грела чай. Я читала письмо и не дышала. «Таня, Валеры больше нет. Он разбился на мотоцикле в конце сентября. Ехал встречать брата из гостей. Ослепила фара встречной машины - врезался в перила моста. Умер в больнице. Очень хотел жить, умолял врачей спасти его, но… Я сам был на похоронах...»

Бумага выпала из рук. Я сидела на кровати, смотрела в одну точку. Внутри всё оборвалось - так резко, что стало тихо. Я не слышала ни дождя, ни маминых шагов. Только эту тишину.

-Таня, что с тобой? Ты белая как стена – с тревогой спросила она.

Я не могла говорить. Только завыла - тихо, страшно. Мама прочла письмо, села рядом, обняла. Я закричала. Навзрыд, с хрипом, с захлебом. Брат прибежал, встал в дверях. Мама тихо сказала: «Уйди. Потом».

Она не говорила «не плачь» или «все пройдет». Просто держала меня за плечи и гладила по голове. Молча. Я раскачивалась, обняв колени, и не могла остановиться. Меня колотил озноб, губы дрожали. Приехала скорая. Поставили укол. Фельдшер сказала маме: «Острая реакция на потерю. Просто будьте рядом. Слова сейчас бесполезны».

Мама осталась со мной на всю ночь. Под утро я прошептала:

- Мам. Я первый раз влюбилась. Как жить без него?

Она взяла мое лицо в ладони:

- Ты думаешь, жизнь кончилась? Нет. Она только начинается. Боль никогда не уйдет, но ты научишься жить рядом с ней. А эта любовь останется с тобой навсегда. Ты будешь помнить его. Но ты ещё будешь смеяться. Ты еще будешь счастлива.

Я закрыла глаза и попыталась поверить.

На следующее лето я снова приехала к бабушке. Все та же жара, те же абрикосы, тот же сад и речка. Но внутри была пустота. Я попросила Сергея отвести меня на могилу Валеры.

Кладбище на пригорке, среди акаций. Полдень. Сухая трава пахнет пылью и полынью. Простой обелиск, фотография - он улыбается своей белозубой улыбкой, будто сейчас что-то скажет. Я села на траву, прижала ладони к земле. Земля была горячей, как галька на пляже. Я думала: здесь лежит он, а я дышу, и солнце греет мне руки. И от этого становилось страшно.

Я не могла выдавить ни слова. Только смотрела на фотографию и чувствовала, как внутри что-то сжимается - медленно, до боли.

Я заплакала. Тихо, без крика. Слёзы капали в сухую июльскую землю и сразу впитывались.

Спустя сорок лет, когда мы встретились с братом Сергеем в Москве, он достал из старого портфеля пожелтевший конверт, который не выбросил.

- Таня, это тебе. Я все эти годы хранил.

Это было письмо от Валеры. «Привет, Таня. Пишу и сам не верю, что решаюсь отправить через Сергея. Если не сейчас, то когда? Я влюблён в тебя. Не просто так, а по-настоящему. Все лето хотел сказать, но боялся. Если захочешь ответить - я буду ждать. Твой Валера».

Август. За месяц до его гибели.

Я сидела с этим листком в руках и улыбалась сквозь слёзы.

- Он всё-таки сказал, - прошептала я.

- Сказал, - кивнул Сергей. - Я не отдал тогда. Думал, тебе будет больнее. А теперь... ты уже выросла. Из всех бед вышла. Будешь знать и помнить о нём.

Я храню это письмо до сих пор. В серой папке, вместе с другими документами. Это память о первой любви. И о первой трагедии в моей жизни.

Учеба и начало карьеры

В 1969 году, после успешного окончания школы, я отправилась поступать в политехнический институт, находящийся в областном центре Казахстана. Поезд уносил меня от дома, от школы, от всего привычного - в новую жизнь. Я лежала на верхней полке плацкартного вагона, прижавшись щекой к жёсткому одеялу, и смотрела, как за окном мелькают огни полустанков. Внутри все пело от предвкушения свободы.

Мимо прошли две цыганки - молодая, в пёстрой юбке, и старая, сгорбленная, в черном платке. Младшая вдруг остановилась, тронула спутницу за рукав и указала на меня:

- Вон та, посмотри.

Старая подняла голову. Черные глаза, глубокие, как колодцы, впились в меня. Секунду она молчала, потом отрывисто бросила:

- Красивая, но несчастливая.

Они ушли, а я осталась лежать в оцепенении с колотящимся сердцем. «Почему несчастливая? Моя жизнь только начиналась, я была полна сил и надежд». Потом отвернулась к окну и сказала себе: «Не верю». Но ее слова почему-то засели под рёбрами мелкой занозой.

В институт приехали поступать девять человек из нашего класса. Девять отличников и хорошистов, мечтавших о студенческой жизни, стипендии и свободе. Из девяти прошла только я. И то чудом.

Экзамен по физике. Страх переполняет: все ребята завалили именно физику, и меня ждала та же участь. Преподавательница, строгая женщина в сером пиджаке с сединой на висках, смотрит поверх очков.

- Третий закон Ньютона, - говорит она сухо. - Отвечайте.

Я молчу. Губы дрожат. Земля уходит из-под ног. Я знала этот закон в седьмом классе, а сейчас, хоть убей, не помню.

- Понятно, - вздыхает преподавательница.

И в этот момент дверь распахивается. В аудиторию входит декан - легендарная «гроза» студентов. Невысокого роста, лысоватый, с пронзительным взглядом. Он окинул аудиторию, остановился на мне.

- Какая красивая девочка! - сказал громко, как на лекции. - Как отвечает?

- Не знает третий закон Ньютона, - улыбнулась преподавательница.

Декан посмотрел на меня, потом на неё, потом махнул рукой:

- Поставьте ей «удовлетворительно». Может, пройдет по конкурсу.

Так я стала студенткой. Недобрав один балл для дневного отделения, оформилась на заочное и сразу устроилась секретарём. Начальница отдела кадров оглядела меня, улыбнулась и сказала:

- Оформляйся. Будешь секретарём двух проректоров. Сначала месяц посидишь в канцелярии, научишься печатать на машинке.

«Ундервуд» стоял в углу на отдельном столе. Тяжёлый, чёрный, с круглыми клавишами. В первый день я тыкала пальцами и промахивалась. Через неделю печатала двумя пальцами. Клавдия Ивановна, старая машинистка, сказала:

- Молодец, из тебя толк будет.

Так началась моя карьера - без опыта, без связей, просто на одном «повезло».

То было время, когда деньги имели вес, а копейки - значение. Буханка хлеба - 16 копеек, килограмм колбасы - 2 рубля 80. При зарплате инженера в 120-150 рублей жить можно было достойно. Но за этой дешевизной стоял дефицит. Нормальные продукты и вещи были «под прилавком». Мясо по талонам, колбаса по блату, капроновые чулки - найти днём с огнём. Я носила свои первые чулки бережнее, чем потом импортные сапоги. Когда на одном пошла стрелка, чуть не заплакала.

Статус человека измерялся не деньгами, а вещами. Ковёр на стене, хрустальная ваза в серванте, чехословацкая стенка, импортный магнитофон. В квартире моей начальницы стоял сервант во всю стену, с подсветкой. Внутри - хрусталь, фарфоровые статуэтки. Я смотрела и думала: когда-нибудь и у меня так будет.

Тот самый грозный декан, что спас меня на экзамене, неожиданно взял меня под своё крыло. Что я ни попрошу - всё исполнялось. Зарплата секретаря 80 рублей, плюс доплата за помощь в научной работе ещё 20. Я снимала комнату за 25 рублей. Мне было восемнадцать, мир лежал у моих ног.

Однажды я попросила водителя проректора, отвезти меня на окраину города - там был магазин, куда иногда завозили импортные товары. Шёл дождь, видимость ноль. Мы ехали по шоссе, и вдруг из серой пелены прямо перед капотом вынырнуло стадо баранов. Водитель крутанул руль, но поздно. Удар, глухой стук, чей-то крик. Четыре овцы упали замертво. Из тумана выбежал пастух. Глаза бешеные, в руке - нож. Он вытащил водителя из кабины, приставил лезвие к горлу:

- Убью, сука!

Я сидела в машине и тряслась. Сердце колотилось так, что я слышала пульс. Но вдруг что-то щелкнуло внутри. Я выдохнула, открыла дверь - ноги подкашивались от страха, голос чужой - и сказала:

- Мужчина, остановитесь! Это несчастный случай. Дождь, плохая видимость. Мы всё возместим. Любые деньги. Не надо крови.

Пастух обернулся. Посмотрел на меня. Секунду молчал. Потом убрал нож, сплюнул и пошел добивать раненых животных. Водитель, белый как мел, сел за руль и долго не мог завестись.

- Спасибо, - выдохнул он. - Девчонка, а такая смелая.

Я попросила проректора не увольнять его. Конфликт уладили деньгами. А мне ещё месяц снился тот пастух с ножом. Этот случай стал важным уроком: в критической ситуации главное - не паниковать.

Я обожала быть в центре внимания. Сшитое по блату из дефицитного зелёного бархата платье делало меня королевой любого вечера. В моде были шиньоны, и я часами укладывала пышную прическу. Моя приёмная у проректоров всегда утопала в цветах. Преподаватели наперебой говорили комплименты, дарили цветы, дефицитные подарки.

Профессор, преподававший сопромат, солидный мужчина лет сорока, сделал мне предложение – посулил квартиру в Москве, диссертацию под его руководством. Я отказала. Он обиделся и начал придираться на экзаменах. После жалобы декану преследование прекратилось.

Но самым неожиданным стало знакомство с Владимиром. Друзья познакомили меня с парнем из самой обеспеченной семьи города. Его отец работал начальником крупной шахты, мать заведовала отделом в обкоме партии. Однажды Владимир пригласил меня в гости.

Мы на такси подъехали к сталинскому дому в центре города. Кованая дверь, домофон - редкость по тем временам. Квартира на третьем этаже, но лифт отдельный, грузовой - для мебели. Когда я переступила порог, у меня перехватило дыхание. Прихожая была размером с мою съёмную комнату. Паркетный пол, венецианская штукатурка на стенах, огромная хрустальная люстра, венгерский гарнитур из полированного дуба, итальянская стенка с подсветкой. На полу - пушистый ковёр с длинным ворсом. В серванте - хрусталь, которого хватило бы на две свадьбы. На отдельной этажерке - коллекция статуэток из ГДР. Я видела такое только в журнале «Советский экран».

Мать Владимира встретила меня в шёлковом платье и с укладкой, как у королевы. Отец был в дорогом костюме с иголочки. Подавали чай в тонких фарфоровых чашках с золотым ободком, на блюдце - нарезка лимона, варенье из черешни в хрустальной розетке. Фрукты на серебряном подносе.

- Танечка, кушайте, не стесняйтесь, - ворковала мать. - Говорят, вы очень способная. Владимир о вас так тепло отзывается.

Владимир сидел рядом, смотрел на меня влюбленными глазами. Он был хорошим парнем: высокий, светловолосый, учился в том же институте на другом факультете. Но сердце молчало. С Валерой, который разбился на мотоцикле, никто не мог сравниться. Я сравнивала каждого с ним. У одного - не такие глаза, у другого - не такая улыбка. Владимир был добрым, заботливым, но не моим.

Через месяц общения он сделал мне предложение. Красиво: цветы, ресторан. Я отказалась.

- Прости, Володя. Ты хороший, но… я не могу.

Он побледнел, но не сказал ни слова. Ушёл. А через несколько дней ко мне в институт приехал его отец - начальник шахты, крупный мужчина с орденом Трудового Красного Знамени на пиджаке. Я сидела в приёмной, перепечатывала приказ, и вдруг дверь открывается - входит он. Один. Снял шляпу, сел напротив и посмотрел на меня усталыми, красными глазами.

- Татьяна, - сказал он тихо, почти шепотом. - Я пришёл не как начальник. Как отец.

Он рассказал страшную историю. В детстве Владимир случайно выколол глаз однокласснику. С тех пор его лечили, он был на учёте у психиатра. Парень стал замкнутым, неуверенным. А когда встретил меня - ожил. Я была его светом, его надеждой. И теперь мой отказ его добил.

- Умоляю, - голос отца задрожал. - Не отвергайте его резко.