Пиковая Дама лихих 90-х

Поговорите с ним, будьте помягче. У него может быть нервный срыв. Я дам вам все, что хотите. Помогите ему.

Я смотрела на этого сильного мужчину, который еле сдерживал слёзы перед восемнадцатилетней девушкой, и мне стало невыносимо стыдно. Стыдно, что я не могу без любви выйти замуж за его сына и сделать человека счастливым. Стыдно, что мой отказ ломает жизнь.

- Я не могу выйти за него замуж, - сказала я твердо. – Это, будет ложь. Но я поговорю с ним. Как друг.

Отец Владимира поблагодарил и ушёл. Я выполнила свое обещание, поговорила с Владимиром, но это ему не помогло - он оказался в больнице. А год спустя я встретила его на улице: он прошёл мимо, посмотрел на меня невидящими глазами и не узнал.

После этого случая я поняла одно: внешность - не всегда дар. Иногда это приговор. И поклонники - не всегда счастье. Мне предлагали руку и сердце так часто, что я потеряла счёт. Преподаватели, профессора, студенты, геологи, шахтеры, инженеры, даже подполковник КГБ - серьёзный мужчина в сером костюме, который оставил записку: «Я буду ждать, сколько потребуется». А я не могла выбрать. Потому что после трагической гибели Валеры я ждала того самого, но он уже был. И он разбился на мотоцикле.

На третьем курсе попросила проректора перевести меня на дневное отделение - обучение на дневном считалось престижным. Наконец-то я была не «секретарша», а настоящая студентка. Общага, лекции, сессии. Мне очень нравилась студенческая жизнь.

Отец присылал мне письма в стихах - смешные, неуклюжие, тёплые. Из-за своего юмора они стали легендой института. Их зачитывали вслух:

Здравствуй, Таня!

Привет шлёт тебе маманя,

От папы искренний привет.

У нас всё как прежде было.

Тот же стол и та кровать.

На той же полке лежит мыло,

Но нам на это наплевать.

Мне, как исправному трудяге,

Решили пост высокий предложить.

Я отказался, чтоб сутяги

Могли спокойно дальше жить.

Мамане нашей повелели

Владыкой бухучёта стать,

Чтоб подчиненные не смели

Труд дисциплину нарушать.

На том кончаю я писать —

Сурова ночь в окно стучится.

Идем с маманей, так сказать,

За счастье дочери молиться.

Я жалею, что не сохранила многие его стихи. Они были бесценны.

Учась на дневном, я окунулась в общественную жизнь с головой. Самодеятельность, ансамбль, выступления. Мы собрали группу: гитара, барабаны, я на микрофоне. Пели «Подмосковные вечера», «Синий иней», иногда джаз. Я выходила на сцену в том самом зеленом бархатном платье, свет прожекторов падал на лицо, и я чувствовала: вот оно, счастье. Мы даже подрабатывали, выступая на свадьбах.

1973 год

Однажды стенгазету факультета украсили нашим фото. Крупным планом - я с микрофоном. На следующий день кто-то аккуратно вырезал фото. Осталась дыра. Девчонки смеялись: «Тайный поклонник, ревнует ко всем сразу». Декан возмущался, но вандала не нашли.

Потом ребята с других факультетов стали подходить и признаваться: «Татьяна, мы ходили смотреть на тебя целыми курсами, когда ты работала секретарём. Ты одна из самых ярких девушек в институте, у нас же в основном одни парни». Я краснела, опускала глаза, но внутри все ликовало. В девятнадцать лет такое внимание окрыляло.

А потом, на предпоследнем курсе, я влюбилась снова. Его тоже звали Валера - гитарист из другого ансамбля, в джинсах-клеш, с голосом, от которого у девчонок подкашивались колени. Мы гуляли ночами, пели под гитару, целовались на скамейках. Он менял девушек как перчатки - я знала это, но думала, что со мной будет по-другому. Не будет. Он ушёл так же легко, как и пришёл. Я переживала, но быстро поняла: с таким человеком, который не выпускал из рук бутылку, счастья не будет.

В 1975 году я успешно защитила диплом инженера-механика. Распределение: три года преподавателем специальных дисциплин в горно-металлургический техникум. В тот самый город, где я закончила школу.

Стоя на перроне, я смотрела на уходящий поезд и думала: школа позади, институт позади. Теперь - взрослая жизнь. Я не знала тогда, что взрослая жизнь начнется не с лекций и зарплаты, а с разбитых надежд.

Глава 2. НЕУДАЧИ В ЗАМУЖЕСТВЕ

Первый брак: любовь и разочарование

Горно-металлургический техникум встретил меня запахом мела, старых парт и казённой тоски. Пять предметов, среди них ненавистный сопромат. Как я проклинала себя за тот день, когда в порыве юношеского максимализма сожгла институтские конспекты! Горели они весело, с треском, а я пританцовывала вокруг пепелища, радуясь, что «этот кошмар» закончился. И вот он вернулся.

Остальные преподаватели вели по одному-два курса. На меня взвалили пять: дневное и вечернее отделения, консультации по дипломам, горы поурочных планов. О личной жизни не могло быть и речи. Техникум выделил мне комнату в преподавательском общежитии - маленькую, с одним окном, скрипучей кроватью и столом, заваленным бумагами. По ночам я корпела над конспектами, переписывала лекции от руки, потому что методичек не хватало. Глаза слипались, пальцы сводило судорогой.

Мне уже стукнуло двадцать четыре. Поклонники, которые ещё недавно толпились у порога, постепенно исчезали: кто женился, кто уехал, кто просто потерял интерес. Тревога росла в груди комком, который невозможно было проглотить. «Неужели это всё, чего я достойна? - думала я ночами, глядя в потолок. - Бесконечные тетради, усталость, одиночество…»

В коридорах меня принимали за первокурсницу - я выглядела ровесницей своих студентов. На лекциях парни смотрели на меня влюблёнными глазами, но не слушали ни слова о «напряжениях в балках». Я чертила на доске, объясняла, а они оглядывали меня с ног до головы. Я чувствовала себя не преподавателем, а экспонатом в зоопарке.

Однажды в редкий свободный вечер меня познакомили с Александром. «Самый перспективный парень в городе», - шепнула подруга. Красивый, среднего роста, с уверенной улыбкой. Из обеспеченной семьи: отец - начальник шахты, мать — начальник планового отдела. Сам он работал на шахте и заочно заканчивал институт.

При первой встрече он посмотрел на меня так, будто увидел нечто драгоценное.

- Ты не похожа на преподавателя, - улыбнулся он. - Скорее на студентку-отличницу. Такую, которая сидит на первой парте и знает все ответы.

Я засмеялась. Мне льстило его внимание. Он ухаживал красиво, как в кино: цветы, подарки, знакомство с друзьями, которые смотрели на меня с одобрением. «Повезло Сашке», - слышала я за спиной. И сама начинала в это верить.

Через пару месяцев я поняла, что беременна. Александр не побледнел, не растерялся. Обнял меня и сказал:

- Всё будет хорошо. Мы поженимся.

Я поверила. Как же легко верится, когда хочется верить.

Родители будущего мужа встретили меня настороженно. Я чувствовала их оценивающие взгляды, но статус преподавателя и скромные манеры смягчили их. Свёкор - важный мужчина с польской фамилией - гордился сходством с Брежневым и даже брови сводил на переносице, как генсек. Свекровь - умная, расчетливая, с острым взглядом - ходила по городу в простом костюме, хотя у неё были наряды из люрекса, золото и бриллианты. Драгоценности она надевала только на отдыхе, вдали от завистливых глаз.

- Зачем вызывать зависть? - говорила она. - Люди злы, дорогая. Лишний раз показывать достаток - наживать врагов.

Им привозили деликатесы на служебной машине. Но, свекровь выстаивала очередь за маслом, чтобы соседи видели: они живут «как простые люди». Этот театр меня удивлял и смущал. Свекровь мечтала, чтобы сын поскорее стал большим начальником и ездил с персональным водителем, как его отец. Она повторяла как заклинание:

- Давай, Саша, получай скорее портфель и Петю.

Петей звали водителя свёкра - молчаливого мужчину, который выполнял все поручения семьи. Для свекрови это было символом статуса.

Благодаря связям родителей мужа мою комнату в общежитии обменяли на двухкомнатную квартиру. Я не верила своим глазам: собственная кухня, ванная, две комнаты. Это была роскошь, о которой я и мечтать не смела. Купили чехословацкий мебельный гарнитур - по тем временам запредельная роскошь.

Свадьбу гуляли в ресторане. Я шла под руку с Александром и чувствовала себя принцессой. Платье сшили из дефицитного гипюра - свекровь достала его по блату. Белое, воздушное, с длинным шлейфом. Я кружилась перед зеркалом и думала: «Вот оно, счастье».

После свадьбы мы с мужем поселились в новой квартире и стали ждать ребёнка. Роды были тяжёлыми. Я до сих пор помню холодный больничный коридор, запах хлорки. Сын не сразу закричал - запутался в пуповине, будто не хотел появляться на свет. Врачи суетились, что-то делали, а я молилась. Без слов. Когда наконец раздался его крик, я облегченно вздохнула - и тут же новая тревога сжала сердце: а вдруг он не здоров? Пока врачи не сказали: «Все в порядке, мамаша. Выдыхайте».

Я ушла в заботу о сыне с головой. Кормление каждые три часа, пеленки, бесконечная стирка, кипячение сосок - все сама.

«Наконец-то счастье, - думала я, глядя на спящего сына. - Настоящая семья. Любящий муж. Ребёнок».

Но наступили будни, и иллюзии стали рушиться, как карточный домик. Александр как-то вечером, после рюмки, признался:

- Знаешь, я с детства привык к алкоголю. Отец держал в холодильнике коньяк, я подливал в него воду, когда отливал себе. А никто и не замечал.

Он смеялся. А у меня внутри все оборвалось. Я с детства ненавидела пьянство. Слишком много слёз пролила мама, слишком много раз я засыпала под крики отца. Я дала себе слово ещё девчонкой: в моей жизни никогда не будет пьющего мужчины. И вот опять. Та же боль, только в других декорациях.

Потом я узнала: Александр учился в Москве в горном институте, но в пьяном виде подрался с иностранцем. Скандал замять не удалось - его отчислили. Дома он устроился на работу и учился заочно на последнем курсе. Даже на нашей свадьбе он умудрился подраться с дальним родственником, который якобы «не так посмотрел». Разнимала их я - в новом платье, на которое пролили вино. Я стояла с пятном на гипюре и чувствовала, как праздник трещит по швам.

Я старалась быть идеальной женой. Записалась на курсы кройки и шитья, училась готовить сложные блюда. Но стоило супу оказаться чуть пересолённым или котлетам чуть подгореть - тарелка летела на пол.

- Опять не так! - кричал он. - Ты что, не можешь научиться нормально готовить? Моя мать лучше тебя готовит в сто раз!

Это было правдой. Свекровь готовила очень хорошо. А я не умела - и мне это не нравилось. Я терпела вспышки его агрессии, внутри поднималась волна возмущения, но я её душила. «Надо сохранить семью, - уговаривала я себя. - Ради сына. Ради будущего».

После рождения ребёнка Александр заявил:

- До года к нему не подойду. Пусть сначала человеком станет. Мужчиной.

Он говорил это с таким видом, будто провозглашал великую истину. А я крутилась одна, спала урывками, по два-три часа в сутки. Глаза красные, руки в трещинах от частой стирки. Горячей воды в то время не было - воду кипятила на плите. Вся работа по дому оказалась на мне.

Однажды, когда сын плакал третий час подряд, я осмелилась попросить:

- Саша, помоги, пожалуйста. Подержи его хоть минутку. Я передохну, а то сейчас упаду…

Он даже не оторвался от телевизора. Там показывали хоккей.

- Ты что, не справляешься? - фыркнул он. – Это, твои обязанности. Ты мать - ты и нянчись.

Я закусила губу до крови, чтобы не закричать. Укачивала сына, ходила по комнате, и слёзы текли по щекам. «Почему я должна одна? - думала я. - Почему он не хочет быть отцом? Разве это семья - когда я одна и с ребёнком, и с хозяйством?».

Каждый раз, когда Александр приходил пьяным, во мне боролись два чувства. Первое - жгучая ненависть: «Я ненавижу его таким! Ненавижу этот запах, эту походку, эти мутные глаза!» Второе - робкая надежда: «Но ведь он может измениться. Он же любит меня. Он же хороший, когда трезвый». А потом страх: «А если нет? Что тогда? Остаться одной с ребёнком? Вынести осуждение родных, знакомых?»

Свекровь смотрела на меня с холодным любопытством. Однажды сказала:

- Саша - мальчик непростой. Но ты терпи. Собака лает - ветер носит. Все женщины терпят. Я не хотела быть «всеми женщинами».

Несмотря на щедрость и готовность обеспечивать семью - он приносил деньги, и неплохие, - в пьяном виде Александр становился агрессивным. Однажды ночью, во время шумной пьянки с друзьями, я попросила его убавить музыку. На часах было два ночи. Сын спал в соседней комнате.

- Ты что, не уважаешь моих друзей? - заорал он.

Я попыталась уйти, но он схватил меня за плечо, развернул и ударил. По лицу. Ребёнок проснулся и закричал. В голове звенело от ужаса. Я стояла посреди кухни, прижимая руку к щеке, и смотрела на него - чужого, страшного человека, которого я назвала своим мужем.

В тот момент я поняла: так жить нельзя. Ни ради сына, ни ради приличий, ни ради чего на свете.

Свекровь, узнав о разводе, предложила нам их четырёхкомнатную квартиру. Они со свекром собирались переезжать на юг, к морю, и «могли бы оставить нам жилье». Лишь бы мы не разводились. Лишь бы «не позорили семью». Я отказалась.

- Ты с ума сошла! - кричала свекровь. - Четыре комнаты! В центре города! Да за такое люди удавятся!

- Мне не нужны четыре комнаты с мужем, который поднимает на меня руку, - ответила я.

К тому же наши родители разругались между собой, и примирение стало невозможным.

Я подала на развод. Сердце разрывалось от боли. Я всё еще любила Александра - того, каким он был вначале. Обаятельного, заботливого, полного планов на будущее. Планы рассыпались в прах. По ночам я рыдала в подушку и вспоминала лучшие моменты. «А если бы я потерпела? - мучила я себя. - Простила? Может, он бы бросил пить? Может, он понял бы…». Но тут же приходило горькое осознание: «Нет. Он не изменится. Такие не меняются. А я заслуживаю большего». Я не понимала, где ошиблась. Я ведь так старалась. Почему все рухнуло?»

Развод оформили быстро. Александр вернулся к родителям, а те запретили нам общаться. Я осталась одна с маленьким ребенком. С чувством вины перед сыном - за то, что выбрала не того мужчину. С невероятной пустотой внутри.

Когда сыну исполнилось девять месяцев, я отдала его в ясли. Уволилась из техникума с облегчением, как сбросила тяжёлую ношу. Устроилась младшим научным сотрудником в научную лабораторию. Новая работа, новые люди - можно начать сначала.

В 1977 году, в новогоднюю ночь, я решила участвовать в конкурсе красоты во Дворце культуры. «Почему бы и нет? - подумала я. - Мне двадцать пять, я ничего не теряю». Свадебное платье перешила в вечерний наряд, нашила блёстки. Конкурс был дурацким, но весёлым. Надо было с закрытыми глазами угадать названия конфет. Я угадала. Потом отвечала на какие-то вопросы - уже не помню. И выиграла. На меня надели корону и красную ленту с надписью «Королева красоты», под музыку провели по кругу, зал аплодировал. Никаких призов в советское время победительницам конкурсов красоты не полагалось - только коробка конфет. Я сжимала её в руках и думала: «Жалко, что бывший муж не видит мой триумф. Он бы осознал, кого потерял». Но даже в этот вечер я чувствовала себя разбитой и одинокой.

Именно тогда начальник научной лаборатории, Геннадий Викторович Соколов, стал проявлять ко мне интерес. Высокий блондин с карими глазами, умный, успешный. Он занимался наукой и изобретательством, давал мне самые ответственные задания. Чтобы я быстрее вошла в курс дела, отправил меня в Алма-Ату на курсы патентования, потом помог поступить на Высшие государственные курсы руководящих работников по вопросам патентования и изобретательства при Государственном Комитете Совета Министров СССР в Ленинграде. Меня эта область заинтересовала. Я даже в составе группы получила патент на изобретение «Смеситель-активатор» для угольных шахт. Чувствовала себя почти учёным.

Геннадий Викторович настойчиво ухаживал: приглашал в кафе, оказывал знаки внимания. Казалось, появился шанс начать всё заново. «Наконец-то мужчина, который ценит меня. Который не пьёт, не курит, говорит умные вещи…»

- Давай жить вместе, - предложил он после очередной командировки в областной центр.

Он даже попросил моей руки у родителей - был знаком с отцом, они пересекались по работе. Отец не возражал. Я поверила. Поверила в новое счастье.

Но, переехав ко мне, Геннадий не оформил развод со своей женой. Я узнала об этом случайно, когда раздался звонок. Женский голос, как холодный душ:

- Это Татьяна?

- Да…

- Я, жена Геннадия. Будь ты трижды проклята. Ты никогда не будешь счастлива.

Я не верила в проклятия. Но её голос вгрызся в память. Она работала в больнице психиатром, знала, как воздействовать на психику. И била по самым больным местам.

- Ты разрушаешь семью! - кричала она в трубку. - У меня дети! Ты хочешь, чтобы они остались без отца?

Я лежала ночью без сна, и мысли кружились по кругу, как заезженная пластинка. «Может, она права? Может, я действительно не заслуживаю счастья? Сначала неудачный брак, теперь это… опять ошибка, опять не туда… Господи, когда же это закончится? Почему я не видела сразу? Почему не спросила, развелся ли он?»

Геннадий успокаивал:

- Я всё решу, я же обещал, просто не успел, бумаги…

Но звонки продолжались. Однажды она сказала ему:

- Если ты не вернёшься, я убью детей и себя. Я уже приготовила шприцы с ядом. Ты будешь всю жизнь виноват.

Мир вокруг стал рушиться. Я не хотела никому несчастья. Тем более детям. Тем более смерти из-за меня. А потом я узнала, что беременна, и поняла: не могу рожать второго ребенка от женатого мужчины, который не может защитить меня от своей безумной жены. От безысходности я наглоталась таблеток.

Очнулась в больнице. Белые стены, капельница, запах лекарств. Медсестра - пожилая, с усталым лицом - покачала головой:

- Зачем тебе женатый, дочка? Ты такая красивая, молодая. Нашла бы себе нормального парня.

Я молчала. Я просто хотела быть нужной. Любимой. Потом сделала аборт и разорвала эти отношения навсегда. Геннадий ушёл, вернулся к жене. А через много лет нашёл меня в социальных сетях. Рассказал, что всё равно развелся с женой, женился на другой, много лет прожил в Германии, потом переехал в Алма-Ату. Попросил прощения за «тот короткий неудачный роман». Я ответила: «Бог простит. И я простила». Но внутри ничего не дрогнуло.

Моя личная жизнь потерпела фиаско. Два раза полный провал. Два раза надежда - и два раза боль.

Отец снова запил. После моего развода он сорвался, будто его собственная надежда на мое благополучие рухнула. Мама ушла от него и поселилась у меня. Втроем - я, сын, мама - мы ютились в двухкомнатной квартире. Мама молчала, но я видела ее жалостливые взгляды. Они жгли сильнее любых слов.

После всего пережитого мы решили переехать. В другой город. На Севере Иркутской области жила мамина подруга, она звала к себе, обещала помочь с жильем и работой.

- Начнем жизнь заново, - сказала мама.

Я кивнула. Собирая вещи перед отъездом, стояла перед зеркалом в пустой комнате. На меня смотрела женщина с усталыми глазами. «Да, было больно. Да, были ошибки, - думала я. - Но я не сдаюсь. Несмотря на разрушенные надежды, научусь быть счастливой. Одна. С ребёнком и мамой, но счастливой. Когда-нибудь. Не сейчас. Но потом».

Я закрыла глаза и сделала глубокий вдох. Где-то там, впереди, был новый город, новая работа, неизвестность. И я шагнула в неё, как в холодную воду - со страхом, но и с упрямой надеждой, что на этот раз всё будет иначе. Ведь должна же когда-то закончиться полоса неудач? Должна. Просто очень хотелось верить, что это произойдет.

Переезд на Север

В декабре 1980-го мы обменяли мою двухкомнатную квартиру на такую же в провинциальном городе Иркутской области. Зима стояла лютая, снежная - такой я не видела даже в Казахстане. Поезд прибыл ночью. Когда мы вышли на перрон, первое, что бросилось в глаза, - сугробы выше человеческого роста. Они нависали над улицами, как белые исполины, готовые вот-вот рухнуть и погрести под собой этот маленький, затерянный в тайге городок. Дома, укутанные в снежные шапки по самые крыши, казались игрушечными среди этих заснеженных великанов.

Мама прижалась ко мне плечом. Я почувствовала, как она дрожит - то ли от мороза, то ли от страха перед новой, неизвестной жизнью.

- Ничего, - сказала я, хотя сама не была до конца уверена. - Прорвемся.

Пожилой мужчина, встречавший кого-то из попутчиков, увидел наши растерянные лица и коротко бросил:

- Девоньки, берите такси до гостиницы. Пешком не дойдёте, замёрзнете. Тут вам не юг.

Климат оказался суровым не на шутку: короткое прохладное лето и долгая зима с трескучими морозами. Позже я узнала, что столбик термометра порой опускался до минус пятидесяти. Но странное дело - холод переносился удивительно легко. Ветра почти не было, воздух стоял сухой и прозрачный, и мороз щипал щёки, словно тысяча мельчайших иголочек, не проникая внутрь.

- Сухой мороз – это, не холод, - объясняли соседи. – Это, бодрость.

Через неделю мы уже привыкли дышать этим воздухом, который обжигал лёгкие и заставлял сердце биться быстрее. Весь район приравнивался к Крайнему Северу, а значит, зарплаты здесь были выше, с теми самыми «северными надбавками», о которых на юге только мечтали. Ради них люди ехали сюда за тысячи километров, оставляя дома, семьи, привычный уклад.

Единственным градообразующим предприятием оказался горно-обогатительный комбинат - огромный, грохочущий, перемалывающий горную породу в железорудный концентрат. Меня взяли сразу мастером в ремонтный цех. Каждое утро я приходила на работу, переодевалась в спецовку, и день начинался. Мама пошла работать в цех с вредными условиями труда - ей нужна была повышенная пенсия, те самые 120 рублей, которые тогда считались неплохой прибавкой к будущей старости.

Работа в цехе была посменная - и днём, и ночью, и в праздники. Ходить приходилось в каске и спецодежде, поэтому я не чувствовала себя комфортно. Возвращалась домой поздно, усталость накапливалась, как снежный ком. Однажды ночью, лёжа в темноте и слушая, как за окном воет вьюга, я расплакалась в подушку, чтобы мама не слышала.

«Зачем мы сюда приехали? - шептала я. - Что мы здесь забыли?»

Судьба, однако, любит тех, кто не сдается. Однажды, поднимаясь по лестнице управления, я столкнулась с директором комбината. Это был довольно пожилой мужчина. Он шёл навстречу, но вдруг остановился как вкопанный, окинул меня любопытным взглядом и спросил громко, на весь пролет:

- Откуда у нас такая девушка? Впервые вас вижу.

В его голосе не было насмешки - скорее искреннее удивление, замешанное на мужском интересе. Я не растерялась - внутри что-то щёлкнуло, как тумблер. Выпрямила спину и ответила, глядя прямо в глаза:

- Приехала из Казахстана. Имею высшее образование. Хочу работать инженером, а не мастером.

Он помолчал секунду, потом усмехнулся:

- Смелая. Это я люблю.

Директор запросил моё личное дело. Через неделю меня перевели на должность инженера по охране труда и выделили отдельный кабинет - маленькую комнатку со столом, телефоном и портретом Брежнева на стене. В отделе кадров зашептались:

- За какие такие заслуги? Кто за неё слово замолвил?

Я слышала эти шёпоты, чувствовала завистливые взгляды, но старалась не обращать внимания. Мне было не до сплетен.

По ночам я всё ещё плакала. Не сбылись мечты, не сложилась семейная жизнь, а я продолжала любить своего мужа - того самого, который остался где-то там, в прошлой жизни. Любила глупо, безответно, перебирая в памяти каждое его слово, каждый взгляд. Всех поклонников, которые появлялись на горизонте, я невольно сравнивала с ним, и никто не выдерживал сравнения. Вспомнилось вдруг предсказание цыганки в поезде много лет назад. Я тогда не поверила, а теперь подумала: а может, и правда?

И твёрдо решила: раз не везёт в личной жизни - надо строить карьеру. Вытерла слёзы, на следующий день подала заявление о вступлении в члены КПСС. Без партбилета в те годы высоких должностей не добиться - это, все знали, хотя вслух говорили другое. Партбилет стал моим пропуском в другую жизнь.