Встречное пари. Шанс на любовь

Предлог. Мне нужен предлог.

Офис «Apex Grand» ночью – другое место. Мёртвое, погружённое в синеватый свет аварийных ламп и зелёные огоньки дежурной техники. Мои шаги эхом отдаются в пустом коридоре. Я иду к своему кабинету, но взгляд сам цепляется за узкую полоску света, бьющую из-под двери в кабинет рядом с Игорем.

Останавливаюсь. Разум говорит – взять документы и уехать. Ноги не слушаются. Я тихо нажимаю на ручку. Дверь не заперта.

Она спит.

Сидит за столом, положив голову на сложенные руки. Рядом – стопка исправленных отчётов, аккуратно перевязанная резинкой. И… детский рисунок. Яркими, кричащими фломастерами – солнце, улыбающаяся мама (узнаю её причёску) и надпись корявым почерком: «МАМЕ НА РАБОТУ». Рисунок приколот к монитору, как знамя.

Стою в дверях и смотрю на её расслабленное, беззащитное лицо. Тени под глазами кажутся ещё глубже в тусклом свете настольной лампы. На губах – ни намёка на её обычную колкую усмешку. Она выглядит уставшей. По-настоящему.

Жалости нет. Жалость – для слабых.

Что поднимается во мне, так это осознание её уязвимости. И это осознание бьёт по мне с неожиданной силой. Она, эта острая на язык, упорная до невозможности Полянская, которая смеет дерзить мне и шутить, – спит здесь, под детским рисунком, сломавшись от усталости.

И тут же, следом, просыпается другой инстинкт. Глубокий, первозданный, тот, что заставляет хищника помечать территорию. Это здесь, под моей рукой. В моём логове. Это, в каком-то извращённом смысле, моё. Не в смысле собственности над человеком. А в смысле ответственности. Вызова. Она – проблема, которую я позволил Игорю создать, и теперь она здесь, на моей территории, в таком виде.

Я не думаю. Действую на автомате. Снимаю пиджак и набрасываю ей на плечи. Действие неловкое. Я не умею этого делать. Не умею заботиться. Пиджак слишком велик для неё, он полностью накрывает её верхнюю часть тела, как одеяло.

Пахнет мной – терпким одеколоном и сигаретным дымом. Он перебьёт её домашний, молочный запах. Хорошо.

Стою ещё секунду, наблюдая, как её дыхание остаётся ровным. Потом разворачиваюсь и быстро ухожу. Будто совершил что-то постыдное.

Всю дорогу домой в голове стучит одна мысль – зачем? Не было в этом ни капли практического смысла. Никакой выгоды. Только этот тупой, животный порыв – накрыть, пометить, защитить (от кого? от чего?).

Утром я прихожу в офис раньше обычного. Не признаваясь себе, зачем.

На кресле за моим столом аккуратно, по-военному чётко, сложен мой пиджак. На нём лежит белый листок, вырванный из блокнота.

Подхожу. Читаю.

«Спасибо. Не простудитесь. М.П.»

Вот. Всё.

Ни одного лишнего слова. Ни намёка на смущение, на личную благодарность. Ни одного смайлика, которым бы сейчас разукрасили сообщения все эти Эллочки. Просто констатация факта: спасибо за предмет одежды. И деловая забота – не простудитесь. Подпись инициалами. Как в официальной переписке.

Бешенство подкатывает к горлу внезапно и яростно.

Она… она что посмела? Она взяла мой жест – пусть нелепый, инстинктивный, но всё-таки ЖЕСТ – и превратила его в формальность! Она аккуратно сложила пиджак, как вещь, взятую на прокат, и вернула с холодной, вежливой запиской.

Она не пришла сама. Не заглянула в глаза. Не пробормотала что-то, по чему я мог бы понять, что она чувствует. Смущение? Благодарность? Раздражение?

Нет. Она просто… отметилась. И отдалилась. Вернула границы на место. Даже здесь, в этом мелком инциденте, она выиграла. Она сохранила своё достоинство и независимость. А я остался с пиджаком в руках и чувством, будто меня обыграли в какую-то странную, необъявленную игру.

Я сминаю записку в кулаке и швыряю её в урну. Пиджак вешаю на спинку кресла. Он теперь пахнет ею. Её шампунем. Её усталостью. Этим дурацким детским рисунком.

«Не простудитесь».

Чёрт бы её побрал!

Сажусь в кресло, смотрю на дверь. Она сегодня будет здесь. И я не знаю, чего жду больше – новых колкостей, или того, чтобы она хоть как-то отреагировала на прошлую ночь.

Но она не отреагирует. Я это уже понял. Она – не из тех.

И это, чёрт возьми, бесит больше всего. Потому что это значит, что её невозможно купить, запугать или облагодетельствовать. С ней можно только одно – играть на равных.

А я к такому не привык.

Глава 11. Мария

Просыпаюсь от онемения в шее и странного чувства. На плечах – тяжесть, тепло и запах. Не мой. Мужской. Терпкий, с горьковатыми нотами табака и дорогого, холодного парфюма. Пахнет властью.

Открываю глаза. На мне – его пиджак. Тот же, который я видела на нём в день нашего столкновения. Я сижу, остолбенев, пытаясь сообразить, как он здесь оказался.

То есть я уснула, а он… Он вошёл и накрыл меня своим пиджаком?

Стыд и смущение обжигают щёки. Он видел меня такой – беспомощной, спящей за столом, с детским рисунком в качестве ночника. Уязвимой. А потом совершил этот… жест. Ненужный. И какой-то невероятно личный.

Аккуратно снимаю пиджак, словно он может рассыпаться от моего прикосновения. Ткань мягкая и тяжёлая.

Что это было? Насмешка? Желание унизить ещё больше, продемонстрировав своё превосходство даже в «заботе»? Или… что-то ещё? Нет, не стоит строить иллюзий. Скорее всего, это был импульс собственника: вот вещь сломалась, надо её чем-то прикрыть, чтобы не портила вид в моём офисе.

Но почему-то сердце подсказывает другое. Я тронута. Глупо, наивно, по-женски. Тронута самим фактом. Он мог разбудить, отчитать. Или оставить мёрзнуть.

А он накрыл.

Аккуратно складываю пиджак, стараясь, чтобы складки легли безупречно. Беру листок из блокнота. Что написать? «Благодарю» звучит слишком пафосно. «Спасибо» – слишком просто. В голове крутятся разные варианты, все кажутся неверными, слишком личными. В конце концов, пишу коротко и сухо, как деловое письмо: «Спасибо. Не простудитесь. М.П.» Без смайликов. Без намёков. Отмечаю факт и ставлю точку. Отношения «начальник-подчинённая» восстановлены. Границы – на месте.

Отношу пиджак в его кабинет, кладу на кресло. Возвращаюсь к себе, чувствуя странную пустоту. И решаю больше об этом не думать.

На следующий день всё идёт своим чередом. Я глубже погружаюсь в работу. Это начинает напоминать интерес. Я вижу логику в цифрах, закономерности в отчётах. И однажды, разбирая кипу бумаг за прошлый год, натыкаюсь на нестыковку. Небольшую, в пару сотен тысяч. Для «Apex Grand» – мелочь. Но для меня, привыкшей считать каждую копейку в семейном бюджете, это – красный флаг. Я проверяю ещё раз, потом ещё. Беру калькулятор (старая привычка), сверяю с первичными документами. Ошибка. Очевидная, но мастерски замаскированная в сложной проводке.

С осторожностью несу находку Игорю Владимировичу. Он изучает, сверяется со своей базой, потом смотрит на меня, и в его глазах загорается неподдельный, живой интерес.

– Мария, вы только что сэкономили компании полмиллиона, – произносит он довольно эмоционально. – Браво. Я был прав, доверив вам этот архив.

Похвала тёплая, искренняя. Чувствую, как расправляются плечи.

Это я сделала. Я – «гуманитарный груз», «домохозяйка». Я нашла ошибку, которую пропустили все.

И в этот момент мой взгляд сам собой находит его.

Александр стоит в дверях своего кабинета. Он слышал. Он всё видел. Его лицо – каменная маска. Но я научилась читать мельчайшие детали. Напряжённая челюсть. Слегка суженные глаза. Он недоволен. Может, тем, что ошибка вообще была. А может… тем, что её нашла я.

Я не отвожу взгляд. Я смотрю прямо на него. Не вызывающе – спокойно и уверенно. Внутри я говорю ему: Я это заслужила. Я здесь не случайно. И мне кажется, он читает это. Читает и… оспаривает. Его взгляд говорит: Посмотрим. Одна находка – не показатель.

Между нами протягивается невидимая нить напряжения. Молчаливый диалог, в котором нет слов, но есть полное взаимопонимание. Игорь Владимирович что-то говорит мне ещё, но я уже почти не слышу. Вся концентрация на этом взгляде.

Позже, в столовой, я наконец-то нахожу момент передохнуть. Ко мне подсаживается Галина Николаевна, главный бухгалтер. Женщина с умными, усталыми глазами и прямым взглядом.

– Молодец, – говорит она просто, отпивая кофе. – Горностаев, наверное, лопнул от злости. Он терпеть не может, когда кто-то указывает на косяки в его безупречном царстве.

– Кажется, он вообще терпеть не может, когда кто-то дышит в его сторону без спроса, – осторожно замечаю я.

Галина Николаевна усмехается.

– О, это да. Но без Игоря он – просто ураган, который разрушает всё на своём пути. А Игорь без него – гениальный стратег без войска. Вместе они – сила. Поэтому их ещё с самого начала «пушными» прозвали. Горностай и Куница. Зверьки, знаешь ли, ценные, но вовсе не ручные.

Я слушаю, и в голове складывается пазл. Тандем. Два противоположных полюса, создающих ток. И я – между ними.

– Забавно, – говорю я, и улыбка рождается сама собой. – Моя девичья фамилия – Соболева. Видимо, судьба – работать в зоопарке для пушных хищников.

Шутка вырывается необдуманно. Она – самокритичная, с горьковатым привкусом. Я не просто наблюдатель в этом зоопарке. Я, выходит, тоже зверушка. Ценная? Вряд ли. Но своя.

Галина Николаевна фыркает, чуть не поперхнувшись кофе. Соседний столик замолкает, явно прислушиваясь. Я вижу, как улыбки перебегают с одного лица на другое. Шутка, судя по всему, попадает в самую суть. И она, что важно, не злая. Она – про всех нас, застрявших между зубами этих хищников.

К концу дня я уже слышу, как кто-то в коридоре в шутку спрашивает: «Ну что, как дела у нашего соболя?». Смеются. Но в этом смехе уже нет прежней неприязни. Есть… принятие. Пусть и условное.

Возвращаюсь к своему столу. На экране компьютера – новая задача от Игоря. Сложная, но уже не невыполнимая. Я сажусь, чувствуя странную, новую уверенность. Я здесь. Я нашла ошибку. Я пошутила.

И меня не съели.

А стеклянную стену его кабинета, кажется, просверливает пристальный взгляд. Он наверняка слышал про зоопарк.

Пусть слышит. Соболь, может, и не такой грозный зверь, как горностай. Но мех у него тоже ценный. И зубы острые.

Глава 12. Александр

«Зоопарк для пушных хищников».

Фраза жжёт мне слух. Она долетела до меня не сразу – через фильтр усмешек и перешёптываний в коридорах. Но долетела. И засела, как заноза под ногтем.

Сижу в кабинете и смотрю на стену, как будто могу видеть сквозь неё, как она, эта «Соболева», сидит за своим столом и улыбается.

Она посмела. Посмела не просто найти какую-то ошибку в архивах, за которую Игорь её расцеловал при всех. Посмела вписать себя в наш тандем. В нашу историю. В наше, чёрт побери, прозвище.

Она что, возомнила себя равной? Третьей в стае? Соболь – это ведь тоже ценный мех, да? Наверняка она так и думает. Стоило ей немного освоиться, немного раскрыть рот, и она уже лезет с претензией на место под солнцем. Наше солнце.

Ярость, горячая и слепая, закипает где-то в районе диафрагмы. Она не имеет права. Она – временное явление. Ошибка кадрового решения. «Гуманитарный груз», который рано или поздно отбудет на свою историческую родину – к детям, кастрюлям и просмотрам сериалов. А она… она шутит. Встраивается. Как будто всегда тут и была.

Дверь открывается. Входит Игорь. Смотрит на меня, и в его глазах я вижу то самое понимание, которое бесит меня больше всего.

– Слышал? – бросаю я, не в силах сдержаться. Голос звучит хрипло.

– Что именно? – Игорь делает вид, что не понимает. Он садится напротив, снимает очки.

– Про зоопарк. Про соболя. Она что, считает себя третьей в стае? – слова вылетают, острые и ядовитые. – Она тут временный приют для бездомных, Игорь. Не больше. Не надо давать ей иллюзий.

Игорь смотрит на меня долго и внимательно. Потом вздыхает.

– Саша, это просто шутка. Остроумная, кстати. Она не лезет ни в какую стаю. Она просто пытается выжить в условиях, которые мы, между прочим, сами для неё создали. И, надо сказать, неплохо справляется.

– «Неплохо справляется»? – я вскакиваю с кресла и начинаю мерить кабинет шагами. – Она находит одну ошибку, и ты готов вручить ей ключ от города! Она спит на работе! Она строит мне глазки!

Последняя фраза вырывается неожиданно даже для меня. Игорь поднимает бровь.

– Глазки? Серьёзно? Мария Полянская? Ты уверен, что это были именно «глазки», а не, скажем, взгляд человека, который пытается понять, с какой стороны от него сейчас прилетит очередной упрёк?

Я замираю. Он прав. Чёрт его побери, он всегда прав. Это не были «глазки». Это был вызов. Спокойный, ледяной, уверенный. «Я это заслужила. Попробуй оспорь».

Это бесит в тысячу раз больше.

– Неважно, – отмахиваюсь я. – Суть в том, что она забывает своё место.

– Её место там, где она может принести пользу, – спокойно парирует Игорь. – И она её приносит. Успокойся. Ты ведёшь себя как… ревнивый самец.

Последние два слова он произносит тихо, но они падают в тишину кабинета, как гильотина.

Я оборачиваюсь к нему. Ревнивый? Это смешно. Это не ревность. Это… отстаивание территории. Порядка. Она вносит диссонанс. Хаос. Своими цветными маркерами, своей домашней логикой, своей спокойной усмешкой. Она не вписывается.

Игорь встаёт.

– У меня совещание. Попробуй хотя бы не срываться на ней сегодня. Ради меня.

Он уходит. Я остаюсь один со своей яростью. И с чем-то ещё, что клокочет под рёбрами, горячее и опаснее простого гнева.

Навязчивое желание.

Оно приходит не образно. Оно приходит конкретно, физически. Я представляю не абстрактное «обладание».

Я представляю, как подхожу к её столу. Как она поднимает на меня свои большие, спокойные глаза. И как эта спокойная, вечно-уравновешенная маска вдруг трескается. Не от страха. От чего-то другого.

Представляю, как моя рука касается её щеки, как пальцы впиваются в её волосы, схваченные резинкой в хвост. Как они распускаются, падают на плечи. Как эта её усмешка – острая, умная, раздражающая – наконец слетает с её лица. И остаётся… что? Удивление? Желание? Смесь всего сразу?

Я представляю, как она пытается отстраниться, сказать что-то колкое. И как слова застревают у неё в горле. Как её собственный контроль, эта её ледяная броня, даёт трещину. И под ней оказывается не домохозяйка, не робкий новичок. А женщина. Острая, живая, опасная. Такая, с которой горишь сам.

Мысль обжигает. Это не просто желание. Это – потребность. Потребность сломать её защиту. Доказать себе. И ей. Что я всё ещё здесь главный. Что её ум, её находчивость, её шутки – это всё мишура. А под ней – всё та же базовая химия. И она работает на меня.

Подхожу к мини-бару, наливаю виски. Пью залпом. Жгучая жидкость опаляет пищевод, но не гасит огонь внутри.

Она думает, что вписалась? Что она – соболь в нашем зоопарке?

Хорошо. Пусть думает.

Но рано или поздно она поймёт разницу между зверьком в клетке и хозяином этого зоопарка. И я покажу ей эту разницу. Не словами и приказами. Чем-то более простым. Более действенным.

Смотрю на дверь. Сегодня я не буду её трогать и придираться. Пусть успокоится. Пусть почувствует себя в безопасности.

Это будет моей самой изощрённой жестокостью. Потому что завтра, или послезавтра, или на следующей неделе… охота продолжится. И на этот раз я буду знать точно, чего хочу.

А хочу я увидеть, как рушится эта её спокойная, надменная уверенность. Хочу слышать, как сбивается её ровное дыхание. Хочу чувствовать, как её пульс, который я уже держал в своей руке, забьётся в унисон не со страхом, а с чем-то другим.

И когда это случится, вот тогда мы посмотрим, кто здесь соболь, а кто – горностай.

Глава 13. Мария

Тишина в кабинете после ухода Горностаева звенит в барабанных перепонках. Сижу, уставившись в экран, и пытаюсь заставить пальцы снова печатать. Но они дрожат. Слегка, почти незаметно, но дрожат.

Он только что был здесь. Пришёл тихо, не ворвавшись как ураган, по обыкновению. Но с лицом, высеченным из гранита. В руках – распечатанный мой вчерашний отчёт. Тот, за который Игорь меня похвалил.

– Это что за формат? – спросил Александр, положив лист передо мной. Его палец ткнул в мою собственную, разработанную для наглядности, систему цветовых маркеров и сводных таблиц. – У нас в компании приняты стандарты. ГОСТы. А это что? Детская раскраска?

Голос был ровным, почти без эмоций, а глаза метали молнии. Он искал слабое место. И решил, что нашёл его здесь – в моём желании сделать сухие цифры понятными, визуализировать данные.

Знакомая паника попыталась подняться в горле. Он прав, я нарушила стандарт… Но что-то внутри – то, что крепчало с каждым днём в этой борьбе на выживание рядом с пушным хищником, – резко сжалось и выпрямилось.

Я сделала глубокий вдох. Не оправдываться. Никогда не оправдываться перед ним.

Молча взяла со стола свой планшет. Открыла папку с корпоративными стандартами оформления документов, которые я изучила вдоль и поперёк ещё на прошлой неделе. Рядом развернула свою сравнительную таблицу: слева – требования стандарта, справа – скриншоты моего отчёта с выделенными соответствиями.

Повернула планшет к нему и спокойным, деловитым голосом произнесла:

– Александр Валентинович, я руководствовалась разделом 4.2 «Визуализация данных для оперативного анализа» и приложением «Б» о нестандартных, но допустимых форматах презентации при условии сохранения всех обязательных реквизитов. – Я провела пальцем по экрану. – Все обязательные пункты присутствуют. Если я что-то упустила или нарушила, укажите, пожалуйста, конкретно. Я готова исправить.

Я смотрела прямо на него и была готова к бою. К тому, что он найдёт какую-нибудь мелочь, зацепится, унизит, как всегда.

Но он не нашёл. Он смотрел то на планшет, то на моё лицо. Его тяжёлый взгляд скользил по сравнительной таблице.

И я видела, как он понимает. Понимает, что я не просто отбиваюсь – я изучила правила его игры лучше, чем он ожидал, и теперь могу дать отпор.

Он проиграл этот раунд. Чисто технически.

И он это осознал.

Он ничего не сказал. Просто кивнул, взял со стола свой экземпляр отчёта, развернулся и ушёл. Без слов. Без очередной колкости.

Это была не победа в привычном смысле. Это было заявление о неприкосновенности. Он понял, что на этом поле биться бесполезно. Я знаю своё дело.

Но триумф длился ровно до звонка телефона.

– Маша, это мама.

Голос звучит торопливо.

– Привет, мам. Всё в порядке?

– Слушай, я завтра не смогу с Настей посидеть. У меня… дела. Важные.

– Какие дела? – спрашиваю я, не скрывая паники. – Мам, у меня конец года, отчётность, я не могу…

– Не можешь – решай! – резко обрывает она. В её голосе сквозит старый, знакомый металл – смесь обиды и раздражения. – Я не пожизненная нянька по твоему желанию! У меня своя жизнь! Ты хотела работать – вот и работай, но не за мой счёт!

Щёлк. Гудки.

Я чувствую, как Вселенная снова демонстрирует, что у меня нет права на что-то своё. Что моя карьера, мои попытки – это блажь, которая должна ютиться в узких рамках, уготованных мне другими.

Дима? Я даже звонить ему не буду. Его ответ предсказуем: «Решай сама, у меня совещание/переговоры/проект/командировка». Его мир не предусматривает форс-мажоров, связанных с детьми. Это моя территория. И сейчас на этой территории – катастрофа.

Остается один человек. Тот, кто единственный здесь понимает, что такое дети. Потому что у него их трое, и он иногда с гордостью показывает их фото – озорных, смеющихся мальчишек.

Стучу в кабинет Игоря Владимировича, чувствуя себя последней попрошайкой.

– Войдите.

Открываю дверь. Он сидит за столом, погружённый в документы, но, увидев моё лицо, сразу откладывает ручку.

– Мария? Что-то случилось?

– Игорь Владимирович, у меня… неловкая просьба, – начинаю я, и голос предательски дрожит. Я сжимаю руки в замок. – Завтра не с кем оставить дочку. Моя мама… не может. Муж на важном совещании. Я не могу взять отгул – отчёт по кварталу… – Я запинаюсь, собираясь с духом. – Можно… можно мне привести её сюда? Она очень спокойная, может часами рисовать, я её усажу рядом, она не будет мешать, я обещаю…

Жду отказ. Снисходительной улыбки. Объяснения, что офис – не детский сад.

Но Игорь лишь внимательно смотрит на меня, и в его глазах я вижу не раздражение, а понимание. Глубокое, мужское, отцовское понимание того, как иногда всё летит в тартарары, несмотря на все планы.

– Конечно, можно, – говорит он просто. – Приводите. Я знаю, что такое дети. Главное – чтобы ей не было скучно. Может, какие-то карандаши, книжки захватите.

– Спасибо, – выдыхаю я, и комок в горле рассасывается, сменившись волной безмерной благодарности. – Огромное спасибо. Она точно не помешает.

Выходя из его кабинета, чувствую невероятную усталость. Битва с Александром, ультиматум матери, эта просьба… Но есть и луч света. Игорь. Его спокойная, неосуждающая поддержка. В этом мире стекла и стали он кажется островком человечности.

Ловлю себя на мысли, что где-то в глубине, под всей этой усталостью, прячется странное, почти дерзкое чувство. Завтра Настя увидит, где работает мама. Увидит этот блестящий, незнакомый мир.

И Александр Горностаев… он тоже увидит. Увидит не просто сотрудницу, а мать. С её самым главным, самым уязвимым сокровищем на руках.

И почему-то мысль об этом не пугает, а заставляет выпрямить спину. Пусть видит. Пусть видит всю сложность и всю правду моей жизни. Не только цветные маркеры в отчётах. Но и детские карандаши на столе.

Глава 14. Александр

Звонок застаёт меня в машине, по дороге в офис. На дисплее – имя моей бывшей. Имя, которое я ненавижу почти так же сильно, как люблю свою дочь.

– Что.

– Твоя дочь, – голос на том конце провода визгливый, наполненный обвинением ещё до того, как прозвучали факты. – Она сошла с ума. Опять.

Я стискиваю руль.

– Говори нормально. Что случилось?

– В школе драка. Вернее, она набросилась на одноклассницу. Разбила ей нос. Потом заперлась в ванной и кричала, что уйдёт из дома. Грозилась… – голос срывается на шёпот, полный гадливого ужаса, – …что найдёт, чем наглотаться, если её не оставят в покое. Она унаследовала твой характер, Саша! Твой взрывной, неадекватный нрав! Ты передал ей это по наследству, как проклятие!

Каждое слово – удар ножом, точный и ядовитый. Она всегда умела бить в самое больное. Не в том, что Алиса в беде. А в том, что это – моя вина. Мои гены. Моя проклятая наследственность. Как будто её «идеальное» воспитание не имеет к этому никакого отношения.

Бессилие заливает меня горячей лавой. Я здесь. В Москве. А моя четырнадцатилетняя дочь там, в Амстердаме, разбивает кому-то носы и грозится покончить с собой. И я ничего не могу сделать. Ни-че-го. Ни приехать, ни обнять, ни поругаться с ней, ни отшлёпать. Между нами – полконтинента, новый муж матери, другая жизнь, в которой для меня нет места. Только для моих «дурных генов».

– Что хочешь? – цежу я сквозь стиснутые зубы. – Денег на психолога? На закрытую школу?

– Я хочу, чтобы ты поговорил с ней! – кричит она. – Твой долг! Объясни ей, что так нельзя! Она не слушает меня!

– Она не слушает и меня! – рычу я в ответ и бросаю трубку. Просто бросаю. Потому что иначе разобью телефон о лобовое стекло.

Всё. Я снова в этой чёрной дыре. Знакомое чувство. Ярость, направленная в никуда. На себя. На неё. На весь мир.

В офисе я – живое воплощение бури. На утреннем совещании я разношу отдел продаж в пух и прах за невыполненный план. Голос – лезвие. Взгляд – шквал. Люди сидят, вжавшись в стулья, боясь дышать. Даже Игорь молчит, лишь изредка бросая на меня тяжёлые, понимающие взгляды. Ему хватает ума не лезть сейчас.

Я возвращаюсь в кабинет, пытаюсь вникнуть в цифры, но они пляшут перед глазами. Вижу не таблицы, а лицо Алисы в последний раз, когда видел её – обиженное, закрытое, с её, моими же, карими глазами. И теперь она бьёт кого-то по лицу. Ищет, чем наглотаться.