Встречное пари. Шанс на любовь

Вернувшись в кабинет, я захлопываю дверь. Мне нужно выместить эту бешеную злость куда-то. Я с силой бью кулаком по столешнице. Глухой удар отдаётся в тишине.

Через пять минут вызываю Эллочку. Она входит, сияя в предвкушении хороших новостей.

– Ну как, Александр Валентинович? Она уже… – начинает она.

– Закрой рот, – прерываю я её ледяным шёпотом. Мой взгляд пригвождает её к месту. Я вижу, как кровь отливает от её лица. – Задание было составлено чудовищно безграмотно. Кто давал тебе право так бездарно путать данные?

Она открывает рот, чтобы возразить, что это же я сам… Но встречается с моим взглядом и замирает. Страх сквозит в каждом её мускуле.

Идеально.

– Больше никогда, – говорю я, отчеканивая каждое слово. – Никаких самодеятельностей. Поняла?

– Поняла, – выдыхает она, едва слышно.

– Выйди.

Она выскальзывает, как ошпаренная. Хорошо. Пусть боится. Кто-то должен бояться в этом офисе. Раз уж эта… Полянская решила, что может считать себя смелой.

Я подхожу к окну. Внизу копошится город. Но я его не вижу. Я вижу её лицо. Сосредоточенное. Её глаза, полные спокойной ярости. Её руки с разноцветными маркерами, методично наводящие порядок в хаосе, который я для неё создал.

«Архаичен».

Вот чёрт!

Она не просто красивая и пахнущая молоком. Она умная. Опасно умная. И это меня не просто бесит. Это меня дико заводит. Потому что сложную добычу всегда интереснее брать.

Я сажусь в кресло. Злость медленно переплавляется в холодную, расчётливую решимость. Хорошо, Мария Полянская. Ты выиграла первый раунд. Поздравляю. Но игра только начинается. И правила устанавливаю всё ещё я.

Я достаю телефон. Отменяю вечернее свидание. Вдруг оно кажется мне невыразимо скучным и пресным. После её колкости любая другая женщина будет казаться безвкусной ватой.

Вместо этого я остаюсь в офисе. Смотрю в потолок. И жду. Просто жду. Интересно, сколько ещё продержится её спокойствие? Что заставит его дрогнуть?

Охота продолжается.

Глава 7. Мария

Суббота. День, который должен быть спасением, а ощущается как продолжение пытки. Только пытка другая – семейно-дружеская, приправленная фальшивым радушием и взглядами, которые колют кожу, как иголки.

Мы идем по торговому центру. Осенний свет льётся через стеклянный купол, детишки носятся вокруг, а я чувствую себя актрисой в очень плохой пьесе. В главной роли – «идеальная семья Полянских». Сценарий пишет Дима. А я забыла свои реплики.

Рядом – Лёшка с Ленкой и их дочка Дашенька. Лёха, давний друг моего мужа времён университета – громкий, щедрый душой и кошельком.

Он сидит на корточках рядом с Настей и своей Дашкой и объясняет что-то про конструктор с таким энтузиазмом, будто это последнее изобретение человечества.

– Видишь, Настенька, тут шестерёнка должна сюда, а потом ВЖУХ! И всё поедет!

Настя смотрит на него, раскрыв рот, а потом одаряет его сияющей улыбкой. Лёша в ответ смеётся, и его громкий и искренний смех разливается по залу. Он подхватывает Настюшку, сажает себе на плечи и берет свою дочурку за ручку.

– Теперь Настина очередь покататься.

Я смотрю на них и чувствую тёплую волну благодарности. Лёшка – как глоток свежего воздуха. Мои дети его обожают.

А потом мой взгляд скользит назад.

В пяти шагах от нас плетутся Дима и Елена. Ветерок доносит обрывок их разговора. Низкий, ворчливый голос Димы:

– …лишь бы деньги тратить. Игрушки, развлечения, кафе… Поход в торговый центр как стратегическая операция по опустошению кошелька. Как будто дома нельзя поесть.

Ленка тихо смеётся. Не осуждающе, а… солидарно. Даже сочувственно.

– Ну, Дим, не переживай. Зато дети рады, – говорит она с той же едва уловимой ноткой снисхождения, что и у него.

Стыд. Горячий, унизительный стыд накрывает меня с головой. Мне стыдно за него. Перед Лёшкой. Перед детьми, которые этого не слышат, к счастью. Перед самой собой. Потому что я позволяю это. Позволяю, чтобы моего мужа жалели из-за его скупости. Чтобы нашу жизнь, наши скромные семейные радости обсуждали как дурной тон.

Мы заходим в уютное кафе. Лёшка, не глядя в меню, заказывает Даше огромный стакан молочного коктейля и с пирожные. Дима, изучая прайс, демонстративно вздыхает.

– Саша, Настя, сок будете? Яблочный. Он полезнее.

Я вижу, как лица детей немного падают. Они видели розовый коктейль с зонтиком у Дашки. Но протестовать не смеют. Просто кивают.

Лёшка пытается возразить:

– Да ладно, Дима, давай уж…

– У них и так сахара много в рационе, – отрезает Дима, даже не взглянув на друга. – Маша слишком их балует.

Я сжимаю пальцы под столом. Я балую. А он – блюдёт здоровье. Идеальный отец. Я опускаю глаза в чашку с чаем, который внезапно кажется мне полным желчи.

– Ну, как там твой новый ад, Маш? – спрашивает Лёша, пытаясь сменить тему. Его глаза по-доброму лукавят. – Говорят, у вас там зверинец, а не офис.

Я улыбаюсь, стараясь, чтобы улыбка выглядела естественной.

– Зверинец – это точно. Но интересно. Очень многому приходится учиться заново.

– Горностаев там, да? – Лёха присвистывает. – Это ж легенда. Знакомый моего брата с ним на яхтах отдыхал, говорит, характер – огонь. Но дело своё знает.

– Знает, – подтверждаю я.

И чувствую, как на щеках появляется румянец. Вот чёрт, я краснею? От упоминания его фамилии?

Елена поднимает на меня взгляд. Её светлые холодные глаза медленно скользят по моему лицу, как будто пытаясь прочитать что-то по нему.

– Да уж, должность-то солидная, помощник финансового директора в таком холдинге, – говорит она, помешивая ложечкой свой латте. Голос сладковатый, как детский коктейль. – Как бы голова от такого статуса не закружилась. Ты же, Маш, к такому не привыкла. Из декрета – сразу резко в топ.

Удар. Искусно замаскированный под заботу. Я открываю рот, чтобы ответить что-то колкое, но Дима опережает меня.

– Согласен с тобой, Лен, – говорит он, и его поддержка жены нашего друга звучит так естественно, так привычно, что я сжимаю губы. – Я сам об этом говорю. Папа, может, и хотел как лучше, но… Там же нужен опыт, нестандартное мышление, ответственность. К тому же там своя атмосфера, свои правила. Легко не туда пойти, что-то не то сказать.

Он говорит это, глядя на меня. И в его взгляде я вижу не поддержку, а предостережение. И раздражение. Раздражение тем, что я оказалась в месте, которое он считает не для меня. Тем, что я нарушила иерархию.

Лёшка хмурится.

– Что вы как сговорились! Машка всегда была умнейшей! Золотые медали и красные дипломы просто так не раздают. Втянется и всех построит, вот увидите. – Он подмигивает мне.

Я пытаюсь улыбнуться в ответ, но губы не слушаются. Я чувствую себя на стуле голой. Меня обсуждают. Оценивают. Муж и… подруга? Союзница? Ставят мне оценки. И мой муж в жюри, которое вынесло вердикт – «не дотягивает, слишком высоко забралась».

– Спасибо, Лёш, – тихо говорю я.

И в этот момент ловлю себя на дикой, предательской мысли – уж лучше бы скорей наступил понедельник.

Мысль настолько неожиданная, что я едва не роняю чашку. Понедельник. Офис. Стеклянные стены. Задания-ловушки. Эллочка с её ядовитой улыбкой. И… Горностаев с его пронзительными глазами и грубыми и циничными вопросами, на которые нужно находить остроумные ответы.

И это предпочтительнее. Чем вот это. Чем этот фарс идеальной семьи. Чем этот взгляд мужа, полный презрительного сомнения. Чем эта слащавая «забота» Ленки, от которой тошнит.

Потому что там, в офисе, со мной хотя бы честно. Там не надевают масок. Там нападают в открытую. А здесь… Здесь всё пропитано ложью. И самая горькая ложь в том, что я до сих пор сижу за этим столом и делаю вид, что всё в порядке.

Мы доедаем почти в полном молчании. Дети, почуяв напряжённость, притихли. Лёша смотрит то на меня, то на Диму, понимая, что что-то не то, но не понимая до конца – что именно.

Встаём из-за стола и не спеша идём на подземную парковку. Настеньку клонит в сон после еды и долгого хождения по магазинам, ножки еле переставляет. Оборачиваюсь к мужу, чтобы он взял её на руки, но сзади его нет.

Алексей ловит мой взгляд, понимающе кивает и подхватывает мою дочку.

– В туалет, наверное, пошли. Догонят, – говорит он про свою жену и моего мужа, отвечая на мой безмолвный вопрос.

Беру Сашу и Дашу за руки, иду за Алексеем, у которого на плече уже посапывает Настенька. Слышу сзади заливистый смех Лёшкиной жены. Оборачиваюсь и вижу у витрины какого-то бутика кокетливо прижимающуюся к плечу моего мужа Елену.

Отворачиваюсь.

– У вас всё хорошо? – озабоченно спрашивает Лёшка.

– А у вас? – неожиданно для себя возвращаю ему вопрос.

Он в недоумении пожимает плечами.

Мы спускаемся к машинам, нас догоняют Дима с Леной.

Я забираю у Алексея спящую на руках Настю. Прижимаю дочку к себе, вдыхая её детский запах.

Это – реально. Это – моё.

А всё остальное – фасад. И на этом фасаде появилась трещина. Глубокая, зияющая. И я боюсь, что если тронуть его пальцем, он рассыплется в пыль, обнажив то, на что я готова смотреть меньше всего.

Глава 8. Александр

Она избегает меня. Я это вижу. Три дня подряд, как только я появляюсь в общем пространстве, её голова опускается ниже к монитору, плечи напрягаются, как будто она пытается стать невидимкой. Это должно было бы меня радовать. Значит, страх всё-таки есть. Значит, она осознаёт иерархию.

Но меня это не радует. Это бесит.

Это какое-то дешёвое, трусливое поведение. После её «архаичных данных» я ждал продолжения. Ждал новых вывернутых наизнанку отчётов, новых колкостей, скрытых под вежливой улыбкой. А она… прячется. Как обычная мышка.

Разочарование острое, как зубная боль.

Сегодня я в особенно скверном расположении духа. Бывшая прислала фото Алисы с какого-то школьного бала. Дочь, в чёрном платье, смотрит в камеру без улыбки. Её глаза – мои глаза. Но в них пустота и какая-то отстранённая враждебность. Я смотрю на снимок и чувствую приступ ярости и полнейшего бессилия. Более двух тысячи километров. Чужая жизнь. Чужая школа. Чужие правила.

Выхожу из кабинета. Мне нужен кофе – крепкий и горький, как мои мысли.

Кофейня на этаже пуста, кроме барменши. Я уже почти у стойки, когда из-за угла, не глядя по сторонам, вылетает она с грудой папок, которые угрожающе перекошены в её тонких руках. Мы сталкиваемся почти лоб в лоб. Она вскрикивает, папки вываливаются из её рук, бумаги веером рассыпаются по полу.

Инстинкт срабатывает быстрее мысли. Хватаю её за руку, чтобы она не упала. Кожа под моими пальцами тёплая и бархатная, и я отчётливо чувствую её частый пульс, бьющийся на запястье. Её сердце стучит так, как будто она только что пробежала стометровку. От испуга? Или от… чего-то ещё?

Мысль, дикая и неуместная, заставляет меня почти грубо отдернуть руку, как от огня. Её кожа оказалась слишком… живой. Слишком отзывчивой. Это нарушает все мои представления. Она должна была замёрзнуть, окаменеть от моего прикосновения. А её кровь… бешено пульсирует в венах.

Она смотрит на меня широко раскрытыми глазами. Испуг в них есть. Но сквозь испуг пробивается что-то другое. То самое раздражение, которое я видел раньше. И, чёрт побери, смущение. Яркое, жгучее смущение, от которого её щёки начинает заливать густой румянец.

Злость на собственную реакцию находит выход. Я цежу сквозь зубы:

– Сотрудникам «Apex Grand» полагается смотреть под ноги. Или у нас тут детская площадка, и я что-то пропустил?

Я жду, что она пробормочет извинение, покраснеет ещё сильнее и бросится собирать бумаги. Но она не делает этого. Она застывает, быстро дышит, глядя на меня. И вдруг её губы – эти соблазнительно пухлые губы – складываются в подобие улыбки. Не испуганной. Саркастической.

– Простите, – говорит она без дрожи в голосе. – Видимо, гравитационное поле некоторых начальников сильнее земного. Тянет, знаете ли.

Тихо. Чётко. Идеально прицельно.

Внутри меня всё обрывается. Гнев, раздражение, ярость – всё стихает, смывается одной этой фразой. Гравитационное поле начальников.

Это гениально. Это нагло. Это смешно. Это чертовски умно.

Никто. Никто так со мной не разговаривал. Никто не смел. Не смел перевести физическое столкновение в шутку, да ещё и с таким намёком на мою… что? Всепоглощающую значимость? Давящую мощь?

Она посмела пошутить. Над ситуацией. Над моей колкостью. Надо мной, в конце концов.

Смотрю на неё. Она уже присела, собирая бумаги. Её руки слегка дрожат – адреналин, не иначе. Но спина прямая. Она только что выиграла дуэль. И знает об этом.

Я не могу просто так уйти. Это будет бегством. Но и ответить мне нечем. Её парирование было настолько совершенным, что любой мой ответ будет выглядеть глупо. Я фыркаю – небрежно, будто её слова ничего не стоят, – разворачиваюсь и ухожу, оставив её одну с её бумагами и её «гравитационными полями».

Весь день фраза звенит у меня в голове. «Гравитационное поле». Чёрт возьми. Каждая мысль о ней, о её пульсе под моими пальцами теперь сопровождается этим эхом.

Она не просто умная. Она острая, как бритва. И эта острота режет куда больнее, чем любая покорность.

Вечером я задерживаюсь. Не потому что нужно, а потому что не хочу ехать в пустую квартиру, где единственный звук – это тиканье дорогих часов. Вижу, что свет в её новом кабинете, который Игорь вопреки мне выделил ей рядом со своим, горит.

Разумеется. Мать-героиня, вкалывающая до ночи.

Я толкаю дверь без стука. Она вздрагивает и поднимает голову. На её лице – усталость, как тень. И опять это раздражение, которое сменяется настороженностью. Рядом с клавиатурой лежит детская раскраска. Домик, солнце, зелёная трава. И на полях каракули – «Мамочке».

– Я… документы забыл, – говорю я, понимая, как нелепо это звучит.

Она молча кивает, давая понять, что верит в эту чушь, но не собирается это комментировать.

Мне нужно что-то сделать. Сказать. Но слова не приходят. Вместо этого я подхожу к её столу. Сажусь в кресло напротив. Беру с её стола карандаш – простой, деревянный, заточенный детской точилкой. Она смотрит на меня, не понимая.

Протягиваю руку и беру её раскраску. Она делает движение, чтобы отобрать, но замирает. Её взгляд прикован к моим рукам.

Я смотрю на нарисованный домик с кривыми окошками и провожу линию. Потом ещё. Небрежно, уверенно. Через тридцать секунд рядом с домиком, на «траве», стоит контур спортивного автомобиля. Угловатый, стремительный, совершенно чужеродный в этом уютном детском мире. Я не умею рисовать. Но я могу схематично изобразить то, что знаю наизусть. Силуэт «Макларена».

Ставлю карандаш в стаканчик. Поднимаю на неё взгляд.

– Баланс, – говорю я, и моё слово зависает в тишине.

Не объясняя, что я имею в виду – баланс между домом и скоростью? Между детьми и работой? Между её миром и моим?

Встаю и ухожу, не оглядываюсь. Не жду реакции.

В лифте смотрю на свои пальцы. Кажется, я всё ещё чувствую на них тепло её кожи и бешеный стук её пульса. И отголосок её смелой, острой фразы.

Я поставил свою метку. На её раскраске. В её пространстве. Машину среди домиков.

Это не доброта. Это предупреждение. Напоминание.

Ты в моём поле, Мария Полянская. И гравитация здесь – моя. Рано или поздно ты это поймёшь по-настоящему.

Глава 9. Мария

Трещина превращается в пропасть. И она не где-то там, в отношениях с Димой. Она – прямо в моём расписании, которое разрывается на части, как дешёвая ткань.

Всё началось с безобидного, казалось бы, вопроса утром:

– Дима, у Саши сегодня бассейн в шесть. Ты сможешь его забрать из школы и отвезти? У меня в пять – еженедельный отчёт у Игоря Владимировича.

Он, не отрываясь от тоста с авокадо (новое увлечение – «здоровое питание», которое я, разумеется, должна обеспечивать), бросает:

– Не, не смогу. У меня рабочий процесс. Перенеси тренировку.

Как будто это так просто. Как будто тренер по плаванию ждёт моего звонка, чтобы перекроить своё расписание под капризы папаши. В голове всплывает картина – Сашино разочарованное лицо. Он ждал эту тренировку всю неделю. Он только-только начал получать удовольствие от воды, перестал бояться.

– Я не могу её перенести, – говорю я, стараясь, чтобы голос не дрожал от нарастающей паники. – Это так не работает.

– Ну, тогда пусть пропустит один раз, не велика беда, – пожимает плечами Дима. Его телефон вибрирует, он тут же погружается в сообщение. Проблема решена. С его точки зрения.

Для меня – нет. Это не «один раз». Это принцип. Это вопрос – кто в этой семье в приоритете? Ответ, как всегда, очевиден. Его работа – священная корова. Моя – досадная помеха. И уж тем более дети – это моя зона ответственности, в которую он снисходит в редкие моменты хорошего настроения.

В офисе меня колотит от внутренней дрожи. Я проваливаю еженедельный отчёт. Цифры путаются, я дважды теряю нить повествования. Игорь смотрит на меня внимательно, но не давит.

– Мария, всё хорошо? Вы выглядите уставшей.

– Всё… всё в порядке, просто небольшие сложности с семейным графиком, – бормочу я, ненавидя себя за эту слабость.

Он кивает, понимающе.

– Семья – это всегда сложно. Если вам нужно уйти пораньше по важному вопросу – без проблем. Договоримся.

Спасительный круг. Я готова расплакаться от благодарности. И от стыда. Потому что «важный вопрос» – это не срочная операция у ребёнка, а поездка в бассейн. В мире мужчин, где правят Игорь и Александр, это, наверное, звучит смехотворно.

– Спасибо, Игорь Владимирович. Мне действительно нужно… отлучиться на час, чтобы отвезти сына на тренировку. Я всё доделаю вечером.

Дверь кабинета в этот момент открывается. Входит Александр Валентинович. Как всегда без стука. Как ураган, врывающийся в затишье. Он слышит последнюю фразу. Я вижу, как его брови медленно ползут вверх. В его взгляде – холодное, нарастающее недовольство.

– Опять? – одно слово, но в нём целая буря презрения. Он обращается к Игорю, будто меня здесь нет. – Я же предупреждал. У нас тут не социальная служба. Либо работа, либо детские утренники. Компания не спонсор вашего семейного расписания.

Ультиматум. Озвученный громко, чётко, на грани хамства. «Спонсор вашего семейного расписания». Я чувствую, как кровь приливает к лицу. От ярости. И от беспомощности.

Игорь пытается сгладить:

– Саш, да всё в порядке, Мария…

Но я не даю ему договорить. Что-то долго копившееся, терпеливое во мне ломается. Я поднимаю голову и смотрю не на Игоря, а прямо на Александра. В его карие, холодные, самоуверенные глаза.

– Я понимаю, – говорю я спокойно. – И я найду решение. Мой муж, к сожалению, не считает детские потребности в виде запланированных тренировок значимыми событиями, к которым нужно подстраивать своё расписание. Придётся искать другой выход. И я его найду, будьте уверены.

В кабинете наступает тишина. Горностаев смотрит на меня так, будто я только что объявила, что Земля плоская. В его взгляде что-то вроде… недоумения.

От моей наглости?

Он не находит, что ответить. Его взгляд скользит по мне, словно он видит меня впервые. Резко разворачивается и уходит, хлопнув дверью.

Игорь выдыхает.

– Мария, вы уверены, что всё… в порядке дома?

– Не совсем, – честно отвечаю я, чувствуя, как внутри всё обрывается. – Но я разберусь. Спасибо, что отпустили.

Вечер. Бассейн. Вода, крики детей, запах хлорки. Я сижу на холодной пластиковой скамейке и смотрю, как Саша, сосредоточенно пыхтя, пытается проплыть свой первый метр. У него получается. Он выныривает, ищет меня глазами, и, поймав мой взгляд, сияет во весь рот. И этот свет в его глазах стоит всей унизительной сцены в кабинете, стоит усталости, стоит всего.

Дома предсказуемая холодная тишина. Дима сидит перед телевизором с тарелкой ужина, который, видимо, разогрел себе сам.

Я отправляю детей спать, долго укладываю Настю, читаю Саше. Потом выхожу в гостиную. Он не отрывается от экрана.

– Дима, нам нужно поговорить.

– Опять? – он вздыхает, будто я предлагаю ему разгрузить вагон цемента.

– Снова. – Я сажусь напротив, блокирую ему обзор на телевизор. – Идея отправить меня на работу была не моя. Она была твоя и твоего отца. Я пошла. Я несу свою часть. А это значит, что ты должен нести свою. Не только финансовую. Ты должен нести родительскую. Равную. Бассейн, школа, больницы, утренники – это теперь не только мои заботы. Это наши.

Он смотрит на меня с искренним недоумением.

– Я же работаю! У меня серьёзная должность, ответственность! Ты хочешь, чтобы я из-за каждого чиха ребёнка бегал как угорелый?

– Я хочу, чтобы ты считал их жизнь – своей жизнью! – вырывается у меня, голос срывается. – А не досадным приложением к твоим «серьёзным» делам! Я тоже теперь работаю. И моя работа ничуть не менее важна для нашей семьи. Или ты думаешь, что мои отчёты – это просто «побаловаться»?

Он отводит взгляд. Телевизор мерцает за моей спиной.

– Не драматизируй. Всё образуется. Просто нужно время привыкнуть.

– Привыкнуть к чему? К тому, что я больше не твоя бесплатная прислуга с широким профилем? – я встаю. Усталость давит на плечи, но я не сдамся. Не сейчас. – Я настаиваю. С завтрашнего дня у нас будет общее, подробное расписание. И ты будешь его выполнять. Или я… – я запинаюсь.

Что? Уйду? С работы, которую только-только начала? В мир, где у меня нет ни денег, ни поддержки?

Он смотрит на меня, и в его глазах я читаю не злость, а… досаду. Досаду на то, что удобная, предсказуемая Маша вдруг начала предъявлять счета. Досаду на то, что его комфортный мир дал трещину.

– Ладно, ладно, – бросает он, отмахиваясь. – Составим твоё расписание. Только не истери.

Это не победа. Это – перемирие на его условиях. Он согласился, чтобы я отстала. Но я хотя бы заявила о своих границах. Впервые за десять лет.

Иду в ванную, смотрю в зеркало на своё бледное, осунувшееся лицо. Включаю воду. И под шум струй тихо, про себя, повторяю жестокие слова Александра: «Компания не спонсор вашего семейного расписания».

Глава 10. Александр

Фальшь. Она витает в воздухе дорогого ресторана, смешиваясь с ароматами трюфелей и выдержанного виски. Я сижу за столом с тремя партнёрами. Они говорят о новых лимитах, о тендерах, о перспективах рынка. Их слова – отполированные, пустые скорлупки. Они кивают, улыбаются, их жёны – прекрасные манекены в бриллиантах – тихо перешёптываются о чём-то своём. Я отвечаю, шучу, подписываю предварительное соглашение. Всё идёт по плану.

И мне невыносимо скучно.

Мозг, отключившись от бессмысленной болтовни, упрямо возвращается к одному образу. К её лицу сегодня в кабинете Игоря. К её спокойному, без эмоций, заявлению: «Мой муж, к сожалению, не считает детские потребности в виде запланированных тренировок значимыми событиями…»

Дикость. Чистейшей воды. Не могу отогнать эту мысль. Как можно НЕ считать? Ребёнок – это продолжение тебя. Твоя кровь, твои амбиции, твоё будущее.

Моя Алиса… мы с её матерью разорвали друг друга в клочья, но я никогда, ни на секунду не ставил под сомнение её важность. Я боролся. Да, проиграл, но боролся. А этот… этот Полянский, судя по её словам, просто отмахнулся. Как от назойливой мухи.

Это вызывает во мне не просто недоумение. Это вызывает презрение. И странное, почти болезненное чувство… чего? Не защиты. Но что-то близкое к тому. Она, с её стальными нервами и остроумием, оказалась заперта в клетке с человеком, который даже не понимает ценности того, что у него есть.

Ужин заканчивается. Прощания, пустые обещания созвониться.

Сажусь в машину, но ехать домой – в эту тихую, роскошную пустоту – нет сил. Вспоминаю, что оставил в офисе папку с черновиками нового контракта.