Наденька

Я не могла пойти к нему как Надежда Ветрова, редактор «Stiletto». В нашем маленьком, ядовитом аквариуме все знали всех. Визит звезды глянца в ателье дизайнера, чьего покровителя только что нашли мёртвым с сережкой его бывшей в руке, был бы равносилен запуску сигнальной ракеты. Мне нужна была не маскировка. Мне нужна была трансформация.

Идея пришла сама собой, ироничная и абсурдная до гениальности. Я стану тем, кого в этом мире больше всего – очередной длинноногой, пустоокой девочкой с провинциальным блеском в глазах и бездонной жаждой быть избранной. Жертвой, принесённой на алтарь моды.

Через час я смотрела на своё отражение в зеркале примерочной бутика на Петровке. Я сменила строгий футляр на униформу «чистого листа»: узкие чёрные джинсы, которые обтягивали ноги как вторая кожа, простую белую футболку из тончайшего кашемира (которая стоила как месячная аренда этой самой примерочной), и потрёпанную кожаную куртку, купленную когда-то на блошином рынке в Берлине. Но главным элементом, ключевой деталью, были они. Туфли. Двенадцатисантиметровые шпильки из тусклого, почти грязного золота, похожие на два кинжала, воткнутых в землю. Обувь, в которой невозможно убегать, но которая заявляет о тебе громче любого крика. Жертва, добровольно надевающая оковы. Идеальная приманка для нарцисса, каковым, без сомнения, был Игорь Бельский.

Ателье Игоря Бельского располагалось не на показной Тверской, а в бывшем газгольдере на набережной, затерянном среди складов и студий. Никаких вывесок. Никаких указателей. Просто глухая, покрытая граффити стальная дверь в кирпичной стене, похожей на шрам. Я нашла её по едва заметной, потёртой табличке «IB Atelier» и нажала на неприметную кнопку звонка. Ответа не последовало. Только тихий щелчок, и дверь отъехала в сторону с тяжёлым, промышленным скрипом.

Внутри было не как в ателье. Это было как в храме. Храме чёрного кашемира, подавленной истерики и вечного полумрака. Высокие, семиметровые потолки, кирпичные стены, не тронутые отделкой, бетонный пол. Пространство делили не стены, а стеллажи из чёрного металла, заставленные рулонами ткани – бархата, шёлка, кашемира таких глубоких, траурных оттенков, что глазам было больно. Воздух был густым и сложным: запах озона от работающих вентиляторов, пыль с древесных волокон, дорогой, нишевый парфюм с нотками гвоздики и кожи, и – главное – запах тревоги. Он висел здесь, как туман.

Меня встретила не девушка-администратор, а молчаливая фигура в чёрном. Высокая, андрогинная, с лицом, не обезображенным ни единой эмоцией. Это была не ассистентка. Это был страж.

– У вас назначено? – её голос был плоским, как лист металла, и холодным, как этот бетонный пол.

– Я… я по поводу кастинга, – пролепетала я, намеренно делая голос выше, чуть дрожащим, вкладывая в него всю наивность, на какую была способна. – Мне сказали, что месье Бельский ищет новые лица для своего закрытого показа. «Лицо должно быть чистым, но с историей», – я процитировала фразу из его старого интервью, которое прочла в такси по пути сюда.

Страж окинула меня взглядом с ног до головы. Её глаза задержались на золотых шпильках. Видимо, они были правильным паролем. Она молча кивнула и повела меня вглубь зала, минуя манекены, задрапированные в странные, асимметричные ткани, похожие на коконы или погребальные саваны.

Игорь Бельский стоял в центре главного зала, спиной ко мне, гипнотически драпируя кусок чёрного шёлка на безликом манекене. Он был одет в свою фирменную униформу – чёрный кашемировый свитер с высоким воротником, чёрные узкие брюки. На фоне кирпичной стены он казался не человеком, а тенью, обретшей изысканную, хрупкую форму. Его движения были медленными, точными, будто он совершал священнодействие. Хирург на операции или жрец, готовящий жертву.

Страж кашлянула. Бельский не обернулся.

– Ещё одна? – его голос прозвучал устало, без интонации. – Я сказал, я не набираю. Уходите.

– Но… ваши работы… – я сделала шаг вперёд, заставляя голос звучать преданно и восторженно. – Ваша последняя коллекция… это было гениально. Я видела репортаж в «Vogue». Вы… вы перевернули всё с ног на голову.

Он слегка повернул голову, и я увидела его профиль: острый, красивый, измождённый. Под глазами – фиолетовые тени бессонницы.

– «Гениально», – повторил он с лёгкой, язвительной усмешкой. – Какое удобное слово. Оно покрывает всё: и настоящий талант, и хорошо продаваемое безумие. Оставьте свои данные у администратора. Если что-то будет, мы свяжемся.

Он снова отвернулся, давая понять, что аудиенция окончена. Но я не за этим пришла.

– Максим Дорин говорил мне, что вы – будущее русской моды, – сказала я, делая голос тише, интимнее. – У него был невероятный вкус, правда? Я видела его на вечере у Трубецких, буквально за несколько минут до… – я искусственно запнулась, дав имя заполнить пространство между нами.

Эффект был мгновенным, как удар тока. Игорь Бельский резко, почти судорожно обернулся. Его лицо, ещё секунду назад маска усталого презрения, исказилось. Не гневом. Чистым, животным ужасом. Глаза расширились, зрачки стали огромными чёрными дырами. Он выглядел так, будто увидел призрак.

– Что? – прошипел он, и его голос сорвался на хрип. – Что ты сказала?

– Я просто… я восхищалась им. И вами. Он говорил, что вы… – я продолжила играть роль наивной поклонницы, но каждое слово теперь было отточенным лезвием.

– Вон! – он закричал, и крик этот, высокий, надломленный, оглушительно прозвучал в пустом зале. Он шагнул ко мне, трясясь всем телом, и указал на дверь дрожащим, костлявым пальцем. – Вон отсюда! Немедленно! Ты кто такая?! Кто тебя прислал?!

Страж мгновенно материализовалась у меня за спиной, её лицо больше не было бесстрастным. В нём читалась готовность к насилию. Ситуация выходила из-под контроля. Мой блеф провалился с грохотом. И вместо информации я получила истерику затравленного зверя.

И в этот момент, как по заказу режиссёра плохого, но эффектного детектива, главная стальная дверь снова с скрежетом отъехала.

На пороге, в своём вечном, помятом тренче, с лицом человека, который только что вышел из-под холодного душа и готов к драке, стоял Виктор Северов. Он окинул взглядом сцену: меня, задыхающегося Бельского, напряжённого стража. Его взгляд задержался на моих золотых шпильках, и на его губах появилась самая невыносимая, всезнающая, издевательская усмешка.

– Надя? Какая неожиданная встреча, – его голос прозвучал нарочито громко, разрывая напряжённую тишину. – Не знал, что ты решила сменить профессию. Мило. Но, дорогая, мы опаздываем на ланч. Пойдём, а то Дмитрий Петрович уже заждался.

Он назвал имя одного из главных нефтяных магнатов страны так небрежно, будто говорил о водителе такси. И этот приём сработал. Бельский замер, его взгляд метнулся от меня к Виктору. Страж нерешительно ослабила хватку.

Виктор подошёл, властно взял меня под локоть – его пальцы сжали мою руку с силой, не оставляющей вариантов, – и, не обращая больше внимания на застывшего дизайнера, потащил меня к выходу, бросив через плечо:

– Прошу прощения за вторжение, Игорь. Моя спутница иногда бывает слишком… импульсивна. Обожает сюрпризы.

Дверь захлопнулась за нами, отрезая нас от этого храма страха и шёлка. Нас окутал холодный, промозглый воздух набережной и полное, оглушающее молчание, нарушаемое только тяжёлым дыханием – моим.

Как только мы оказались в десяти метрах от роковой двери, я вырвала свой локоть из его железной хватки.

– Какого чёрта, Северов?! – прошипела я, и на этот раз голос дрожал уже не понарошку, а от смеси ярости, унижения и дикого любопытства. – Что это был за спектакль?! Ты следишь за мной?!

– Слежу? – он засунул руки в карманы френча, который выглядел так, будто в нём ночевали все печали этого мира, включая мои. – Ветрова, не льсти себе. Я пришёл по тому же адресу, что и ты. К Бельскому. Только в отличие от тебя, я не наряжаюсь для этого в выпускницу театрального училища, мечтающую стать музой сумасшедшего.

Он был прав. И от этого я злилась ещё сильнее.

– Я хотя бы пыталась проявить тонкость! А ты что собирался делать? Выбить из него правду паяльником?

– Почти, – его усмешка была острой, как осколок стекла. – Я собирался спросить его, почему его ателье, находящееся на грани банкротства, получило крупный анонимный перевод за три дня до смерти его главного спонсора и бывшего любовника. И почему этот перевод пришёл со счёта, зарегистрированного на подставную фирму в Панаме, которая, в свою очередь, связана с медиа-империей покойной мамаши Максима.

Я замерла. Этого я не знала. Софья. Деньги от Софьи.

Виктор поймал мой взгляд, и в его глазах промелькнуло что-то похожее на удовлетворение.

– Видишь? Ты приходишь за слухами и впечатлениями. Я – за фактами, счетами и цепочками. Мы играем в разные игры, Надя.

Он впервые назвал меня по имени, и это прозвучало так интимно и так опасно, что по спине пробежал холодок, не имеющий ничего общего с ноябрьским ветром.

Мы молча дошли до набережной. Москва-река была свинцовой, холодной, безразличной. Таким же, наверное, был и взгляд Софьи Дориной, когда она подписывала перевод.

– Бельский был у него в ту ночь, – тихо сказала я, решив сделать свой ход. Отдать часть правды в обмен на большее. – И он лжёт, что они расстались друзьями. Я видела его лицо, когда упомянула Максима. Это был не просто испуг. Это была паника. Как у ребёнка, который разбил вазу и ждёт наказания.

– Паника – не всегда признак вины, – парировал Виктор, доставая пачку сигарет. Он прикурил, и дым смешался с паром от его дыхания. – Иногда это просто признак того, что ты был марионеткой в руках очень опытного кукловода. А Максим, по всем данным, был виртуозом. Он не просто использовал людей. Он ломаал их, собирал по кусочкам и склеивал в том виде, в каком ему было удобно. Бельский, со своим талантом, тщеславием и долгами, был идеальной глиной.

– Ты думаешь, Максим шантажировал его? Использовал его долги? – спросила я.

– Я думаю, что Максим дал ему всё, а потом отобрал. Или пообещал дать, но не дал. Для таких, как Бельский, это хуже смерти. Без одобрения, без денег, без своего места в этом блестящем мире он – никто. А «никто» в отчаянии способен на всё.

Мы остановились у парапета. Я смотрела на воду, он – на меня, изучающе.

– Чего ты хочешь, Северов? – спросила я прямо, усталая от игры в кошки-мышки.

– Того же, что и ты, – он бросил окурок в воду. – Найти убийцу. Разобрать эту падаль по косточкам. Только твоя цель – спасти подружку. А моя – написать статью, которая вскроет этот гнойник раз и навсегда. И для этого мне нужен доступ в твой террариум. К твоим шептунам, к твоим инсайдам, к твоему… пониманию их больных, блестящих душ. – Он повернулся ко мне, и его лицо в сером свете было серьёзным, без тени иронии. – А тебе – доступ в мои катакомбы. К информаторам, к счётным выпискам, к полицейским сводкам, к грязи, которая не пахнет парфюмом, а воняет по-настоящему.

Он протянул мне руку в кожаной перчатке.

– Перемирие. Делимся всем. Без лжи, без недомолвок. Кто первый докопается до сути – тот и забирает весь куш, славу и сенсацию. Идет?

Это было похоже на сделку с дьяволом. Но дьявол предлагал именно те инструменты, которых мне отчаянно не хватало: доступ к реальному, грязному миру за кулисами глянца.

Я медленно сняла свою перчатку и пожала его руку. Его ладонь была сухой, тёплой и сильной.

– Идет, – сказала я. – Но на моих условиях. Мы партнёры. Равные. И если я узнаю, что ты что-то утаил…

– …то ты используешь против меня всё своё мастерство красивой лжи, – закончил он за меня, и углы его губ дрогнули. – Принято.

В этот момент в кармане моей куртки дико завибрировал телефон. Я вздрогнула. Незнакомый номер. Я ответила, предчувствуя недоброе.

– Надежда Андреевна? – голос в трубке был молодой, официальным и напряжённым. – Это адвокат Анны Линской. Анну только что задержали. Её везут на допрос в Следственный комитет в качестве официальной подозреваемой. На её квартире и в галерее идёт обыск. Я… я ничего не могу сделать. Они нашли что-то серьёзное.

Мир вокруг – серая река, промозглый ветер, лицо Виктора – всё поплыло, закружилось. Земля ушла из-под ног.

– Что они нашли? – спросила я, и мой голос прозвучал чужим, плоским.

– Нож. Для бумаги. Дизайнерский. С её отпечатками. И… со следами крови Максима Дорина.

Я закрыла глаза. Так вот он, следующий ход в игре. Столь же театральный, сколь и смертоносный.

Виктор смотрел на моё изменившееся лицо. Его усмешка исчезла без следа.

– Что случилось?

– Они её взяли, – глухо ответила я, глядя в свинцовые воды, которые вдруг показались тёплыми и уютными по сравнению с холодом, сковавшим меня изнутри. – Игра в намёки и подозрения закончилась, Северов. Началась война на уничтожение. И они только что объявили Анну главной мишенью.

Я посмотрела на него. На нашего нового, хрупкого, опасного альянс.

– Нам нужно идти. Сейчас. У нас больше нет времени на реверансы.

Часть 5:

Улица встретила нас порывом ледяного ветра с реки, который, казалось, хотел сорвать с меня не только последние остатки самообладания, но и эти дурацкие, предательские золотые туфли. Как только за нами с тяжелым металлическим лязгом захлопнулась дверь в царство Бельского, я вырвала свой локоть из железной хватки Виктора.

– Какого черта, Северов? – прошипела я, стараясь, чтобы голос не дрожал от смеси ярости, унижения и ледяного ужаса после звонка адвоката. – Что это был за цирк? Следишь за мной? Устроил спасательную операцию для нерадивой коллеги?

– Слежу? – он засунул руки в карманы своего вечного френча, который в сером свете дня казался еще более помятым и безнадежным. – Ветрова, не преувеличивай свою значимость. Я пришел по тому же адресу, что и ты. К Бельскому. Только в отличие от тебя, я не наряжаюсь для этого в выпускницу театрального, мечтающую стать музой сумасшедшего портного.

Он был прав, и от этого бесило еще сильнее. Его проницательность была как удар хлыста по обнаженным нервам.

– Я хотя бы пыталась проявить тонкость! – выпалила я. – А ты что собирался делать? Выбить из него правду паяльником или просто запугать до инфаркта своим видом этакого загнанного волка?

– Почти, – его усмешка была острой, как осколок стекла, и такой же холодной. – Я собирался спросить его, почему его ателье, висящее на волоске над пропастью банкротства, получило крупный анонимный перевод за три дня до того, как его главный спонсор и, по слухам, бывший мучитель, отправился в мир иной. Интересное совпадение, не находишь?

Я замерла. Этого я не знала. Деньги. Всегда деньги. И Софья Дорина, подписывающая чек, чтобы убрать сына руками его же бывшей игрушки? Мысль была чудовищной и… до неприличия логичной.

Виктор поймал мой взгляд – растерянный, лишенный привычного сарказма – и в его глазах на миг промелькнуло что-то похожее на удовлетворение. Не злорадство. Скорее, профессиональное: «Вот видишь, детка, как устроен реальный мир».

– Видишь разницу? – продолжил он, и его голос стал жестче, деловитее. – Ты приходишь за слухами, за атмосферой, за красивой картинкой для своей статьи. Я – за фактами, цифрами, банковскими выписками и цепочками, которые не лгут. Мы играем в разные игры, Надя.

Он снова назвал меня по имени. Не «Ветрова», не «редактор». «Надя». И это прозвучало так интимно, так опасно и так не к месту, что по спине пробежал холодок, не имеющий ничего общего с ноябрьским ветром. Это был другой холод – внутренний, тревожный.

Мы молча, не сговариваясь, пошли прочь от этого гиблого места, по направлению к набережной. Москва-река лежала перед нами свинцовой, холодной, равнодушной лентой. Таким же, вероятно, был и взгляд Софьи Дориной, когда она подписывала тот роковой перевод. Я представляла ее безупречные, холеные пальцы, держащие перо. Ни тени сомнения.

– Бельский был у него в ту ночь, – тихо сказала я, решившись на свой ход. Отдать часть правды в обмен на доверие. – И он врет, что они расстались если не друзьями, то цивилизованно. Я видела его лицо, когда произнесла имя Максима. Это был не просто испуг или ненависть. Это была паника. Настоящая, животная. Как у зайца, который понял, что попал в капкан и сейчас услышит шаги охотника.

– Паника – не всегда признак вины, – парировал Виктор, доставая из кармана смятую пачку сигарет. Он прикурил, щеки втянулись, и на секунду его лицо, освещенное вспышкой зажигалки, показалось уставшим до предела. – Иногда это просто признак того, что ты был марионеткой в руках очень опытного и безжалостного кукловода. А Максим Дорин, по всем моим данным, был виртуозом. Он не просто использовал людей. Он разбирал их на части, находил самые больные места, самые грязные тайны, а потом склеивал обратно – в том виде, в каком ему было удобно ими управлять. Бельский, со своим талантом, болезненным тщеславием и долгами, был для него идеальным материалом. Глиной.

– Думаешь, Максим шантажировал его? Использовал его финансовую яму? – спросила я, уже сама начинавшая выстраивать эту логичную, уродливую цепь.

– Я думаю, что Максим дал ему все: деньги, связи, доступ в этот блестящий мир, – сказал Виктор, выпуская струйку дыма в морозный воздух. – А потом, когда Игорь стал слишком зависим, слишком «свой», Максим начал все это отбирать. Или пообещал отобрать. Или просто поигрался и бросил. Для таких, как Бельский, чья самооценка выстроена из зеркал и похвал, это хуже смерти. Без одобрения, без денег, без своего места в этой золотой клетке он – никто. А «никто» в отчаянии способен на все. Даже на то, чтобы стать орудием в чужих руках.

Мы остановились у гранитного парапета набережной. Я смотрела на воду, темную и неспокойную. Он смотрел на меня – изучающе, без привычной насмешки.

– Чего ты хочешь, Северов? – спросила я прямо, уставшая от полутонов, игр и недоговоренностей. – В конечном счете. Помимо сенсационной статьи.

– Того же, что и ты, в сущности, – он бросил окурок в воду, и тот исчез без следа. – Докопаться. Найти убийцу. Разобрать эту гнилую, блестящую куклу по винтикам и показать всем, что у нее внутри. Только твоя цель – спасти свою подружку. Вытащить ее из этой ямы. А моя – написать статью, которая вскроет этот нарыв раз и навсегда. Которая покажет всем этим «хозяевам жизни», что законы, пусть и свои, кривые, но все же существуют. – Он повернулся ко мне, и его лицо в тусклом свете было серьезным, даже суровым. – И для этого мне нужен доступ в твой террариум. К твоим шептунам, к твоим инсайдам, к твоему… пониманию их больных, блестящих, прогнивших душ. Ты говоришь на их языке. Ты знаешь их ритуалы.

Он сделал паузу, давая словам повиснуть в воздухе.

– А тебе – отчаянно нужен доступ в мои катакомбы. К информаторам, которые не сидят на светских раутах, а роются в мусорных баках. К банковским выпискам, к полицейским сводкам, к грязи, которая не пахнет дорогим парфюмом, а воняет по-настоящему. К тем, кто продает информацию за деньги, а не за место в списке гостей.

Он протянул мне руку в потрепанной кожаной перчатке. Жест был одновременно деловым и вызывающим.

– Перемирие. Настоящее. Делимся всем, что находим. Без лжи, без недомолвок, без игр в «а я тебе потом». Кто первый докопается до сути – тот и забирает весь куш, славу и сенсацию. Это честно. Идет?

Это было похоже на сделку с дьяволом. Но дьявол, стоявший передо мной, предлагал единственное оружие, которого у меня не было: доступ к подполью, к изнанке, к скелету этого города. Без этого Анну мне не спасти. Я могла сколько угодно анализировать мотивы и жесты, но без фактов, без цифр, без рычагов – я была беспомощна.

Я медленно сняла свою тонкую лайковую перчатку, чувствуя, как холодный металл парапета проникает в кости. И пожала его руку. Его ладонь даже через кожу перчатки ощущалась сухой, очень теплой и неожиданно сильной.

– Идет, – сказала я, глядя ему прямо в глаза. – Но на моих условиях. Мы партнеры. Равные. Никаких указаний свысока. И если я узнаю, что ты что-то утаил, что-то важное…

– …то ты используешь против меня все свое мастерство красивой, ядовитой лжи и светского манипулирования, – закончил он за меня, и углы его губ дрогнули, но улыбки не вышло. – Принято. Без вариантов.

В этот момент в кармане моей куртки дико, неистово завибрировал телефон. Звонок прозвучал как выстрел в тишине нашего нового альянса. Я вздрогнула, всем телом. Незнакомый номер. Тот же, что и час назад. Сердце упало куда-то в ледяную бездну.

Я ответила, поднеся трубку к уху дрожащей рукой.

– Надежда Андреевна? – голос в трубке был тем же – молодым, старающимся быть официальным, но срывающимся на фальцет от напряжения. Адвокат Анны. – Это снова я. Анну… ее только что официально задержали. Не просто для допроса. Ее везут в Следственный комитет. В качестве официальной подозреваемой. На ее квартире и в галерее уже идут обыски. Я… я ничего не могу сделать. Они нашли что-то. Что-то серьезное.

Мир вокруг – серая река, грязный снег на парапете, напряженное лицо Виктора – все поплыло, закружилось, потеряло четкие границы. Земля буквально ушла из-под ног, и я инстинктивно схватилась за холодный гранит.

– Что… что они нашли? – спросила я, и мой голос прозвучал чужим, плоским, как голос робота.

– Нож. Дизайнерский нож для вскрытия бумаги. Дорогой. – Адвокат говорил быстро, захлебываясь. – Он был в ее столе, в галерее. На нем… ее отпечатки. И предварительный анализ… следы крови. Максима Дорина.

Я закрыла глаза. Так вот он. Следующий ход в игре. Столь же театральный, топорный и смертоносный, как и сережка в мертвой руке. Кто-то очень уверенный в своей безнаказанности играл с нами, как с пешками, не стесняясь в средствах.

– Держите меня в курсе. Скажите ей… скажите, что я все знаю. И что я… – я запнулась, не зная, что можно пообещать. – Скажите, что я делаю все, что могу.

Я бросила телефон в карман, не дослушав. Он продолжал жалобно пищать на другом конце провода.

Виктор смотрел на мое лицо, на котором, я знала, не осталось ничего, кроме бледности и шока. Его собственная маска – маска циничного профессионала – дала трещину. Усмешка исчезла без следа, глаза стали острыми, внимательными.

– Что случилось? – его голос был тише, жестче.

– Они ее взяли, – глухо ответила я, глядя куда-то сквозь него, в свинцовые воды реки, которые вдруг показались теплыми и притягательными по сравнению с ледяным ужасом, сковавшим меня изнутри. – Обыграли. Игра в намёки, в полуправды, в поиски контактов закончилась, Северов. Началась война на уничтожение. И они только что объявили Анну главной мишенью. Подбросили нож. С ее отпечатками. С его кровью.

Я посмотрела на него. На нашего нового, хрупкого, вынужденного союзника. На человека, который, возможно, знал об этом мире грязи больше, чем я.

– Нам нужно идти. Сейчас. Не к адвокату – он бессилен. Нам нужно идти туда, откуда начинаются все эти нитки. У нас больше нет времени на реверансы и выяснение отношений.

– Куда? – спросил он, и в его вопросе не было сомнения, только готовность к действию.

Я достала из кармана бархатный мешочек, развязала шнурок и высыпала на свою ладонь черную вольфрамовую пуговицу. Она лежала там, холодная и зловещая, как печать.

– К источнику. К тому, кто шил эту броню. К Игорю Бельскому – не для истерики, а для настоящего разговора. А потом… – я сделала паузу, обдумывая следующий шаг. – Потом к единственному человеку, у которого мог быть мотив подставить Анну и который имеет доступ к вещам Максима. К Софье Дориной. Но для этого нам нужен козырь. Этот козырь – он.

Я кивнула на пуговицу. Виктор смотрел на нее, потом на меня. В его глазах что-то щелкнуло – понимание, уважение, азарт.

– Ты уверена, что готова играть так же грязко, как они? – спросил он без осуждения, просто констатируя факт.

– Я готова сделать все, чтобы вытащить оттуда невиновного человека, – ответила я, и в голосе зазвучала сталь, которой не было там еще час назад. – А вы, Северов? Готовы ли вы ради своей сенсационной статьи пойти против людей, у которых власть купить и продать десять таких, как мы?

Он усмехнулся, но на этот раз усмешка была другой – не язвительной, а почти что одобрительной. Жесткой.

– Детка, я всегда был против них. Просто раньше у меня не было такого… стильного сообщника. – Он распахнул полы своего тренча. – Пойдем. У меня есть машина. И пара адресов, где Бельский может прятаться, когда его мир рушится. Давай проверим, у кого нервы крепче: у затравленного художника или у двух журналистов, которым уже нечего терять.

Мы развернулись и пошли прочь от набережной, против ледяного ветра. Двое союзников поневоле, связанных общей тайной, общей угрозой и теперь – общей целью, куда более опасной, чем просто поиск истины.

Перемирие было заключено. Война – объявлена. И первый совместный выстрел предстояло сделать.

Секвенция 2: Погружение в расследование