Наденька

Виктор резко, почти опасно, свернул на ближайшую парковку и заглушил двигатель. Тишина, наступившая после рёвра мотора, была оглушительной.

– Что «D-7»? – спросил он, повернувшись ко мне. В свете фонаря уличного фонаря его лицо было жёстким, сосредоточенным. – Ты что-то знаешь, чего не сказала?

– «Дорин-7», – сказала я, глядя ему прямо в глаза. – Это его личный шифр. Его тавро. Как клеймо на коллекционном вине. И я думаю, я знаю, где искать то, что должно было лежать в тайнике, или то, к чему тайник вёл. Не в галерее. В том, что он создал не для шантажа, а для вечности. В его личной мифологии.

Я снова полезла в телефон, вбивая теперь: «Максим Дорин Фаберже коллекция семь».

На экране всплыли старые светские заметки, статьи из глянца трёхлетней давности. «Новый Медичи: Максим Дорин и его "Септет"». «Семь смертных грехов в платине и эмали». Фотографии: сияющий Максим на фоне витрины, в которой лежали изумительные, чудовищно дорогие яйца в стиле Фаберже. Каждое – воплощение греха. «Чревоугодие» – из зелёной эмали с инкрустациями в виде фруктов. «Алчность» – из жёлтого золота, усыпанное цитринами. «Гордыня»…

Я увеличила изображение. Яйцо «Гордыня» было из чёрной эмали, испещрённой тончайшими платиновыми нитями, складывавшимися в какой-то сложный, гипнотический узор. Оно казалось не украшением, а артефактом. Сгустком тьмы и высокомерия.

– Коллекция «Септет Дорина», – прошептала я, показывая экран Виктору. – Семь уникальных яиц, заказанных у лучших ювелиров Европы. Каждое – на грех. Каждое – символ. И седьмое… седьмое – «Гордыня». D-7. Дорин. Грех номер семь. Его главный грех. Его alter ego.

Виктор смотрел на фотографию, и я видела, как в его глазах щёлкают шестерёнки логики, сопоставления, профессионального азарта.

– Он спрятал архив не в банке, – медленно проговорил он. – Он спрятал его внутри мифа о себе. Внутри самого дорогого, самого пафосного, самого личного своего творения. Чтобы найти, нужно было сначала понять его. Понять его нарциссизм, его театральность, его любовь к символам.

– И чтобы получить доступ, – добавила я, чувствуя, как холодная уверенность наполняет меня, – нужно было найти ключ. Ключ, который он, возможно, оставил в галерее для кого-то. Или который кто-то должен был положить туда для него. Бельский? Он ждал именно этого? Ключа к яйцу?

– Или инструкций, где яйцо находится, – парировал Виктор. – Оно не в его квартире, не на виду. Его где-то спрятали. В хранилище. В частном банке. И «D-7» – это не только название. Это может быть номер ячейки.

Мы сидели в молчании, и в тесном пространстве машины витал дух невероятной, почти безумной догадки. Мы вырвались из трясины намёков и вышли на твёрдую почву конкретики. У нас был предмет. Имя. Номер.

– Нам нужен доступ к этому яйцу, – сказала я. – Любой ценой. В нём ответ. На всё.

– Доступ к одному из самых защищённых частных банковских хранилищ в Москве? – Виктор усмехнулся, но в усмешке не было скепсиса. Был азарт. – Легко. Просто нужно перестать быть журналистами. И стать… кем-то другим.

Он завёл мотор, и машина снова тронулась в ночь.

– Сначала – ко мне. Нужен план. Настоящий план. Потому что игра, – он посмотрел на меня, и в его взгляде было то же самое стальное решение, что и у меня внутри, – только что перешла от поиска правды к её похищению. И нас, скорее всего, за это пристрелят.

Я откинулась на сиденье, глядя на уходящие в темноту огни города. Страха не было. Было странное, леденящее спокойствие. Тени галереи, призрак Бельского, пустой тайник – всё это осталось позади. Впереди была блестящая, холодная цель. Яйцо «Гордыня». И мы должны были его достать, чтобы спасти Анну и, возможно, себя самих.

Война вступила в новую фазу. И у нас появилось настоящее оружие – знание.

Часть 5.

Рассвет крался в город не через яркий восточный край, а через грязно-серую пелену низких ноябрьских туч. Он не красил небо в розовый, а лишь делал тьму чуть менее абсолютной, превращая её в унылый, промозглый полумрак. В квартире Виктора, напоминавшей после нашей ночной вылазки штаб партизанского отряда, пахло теперь не только старыми книгами и кофе, но и холодным потом, адреналином и той особой, ёдкой пылью, что остаётся после взрыва.

Мы сидели на полу перед низким журнальным столиком, заваленным распечатками, ноутбуками, пустыми кружками и пепельницей, переполненной до краёв. На экране моего MacBook светилась та самая статья о «Септете Дорина» и фотография яйца «Гордыня». Оно смотрело на нас с экрана, как всевидящее око тёмного божества – холодное, совершенное, недосягаемое.

– «D-7»… – Виктор медленно протянул, откидываясь на спинку кресла и проводя руками по лицу. Его щетина отдавала серебром в тусклом свете настольной лампы. – Допустим, твоя теория верна. Допустим, это номер ячейки в банке, где хранится коллекция. «Дорин-7». Или даже номер самого яйца в коллекции. Но что это нам даёт? Это знание, а не отмычка.

– Именно! – я поднялась, не в силах усидеть на месте. Энергия, сжатая ночным страхом, искала выхода. – Это не отмычка. Это – координаты. Мы нашли X, который отмечает место на карте. Теперь нам нужно понять, как до него добраться. И для этого нужно думать не как воры. И даже не как журналисты.

– А как кто? – в его голосе прозвучала усталая усмешка.

– Как они. Как Максим. Как Софья. Как люди, для которых такие вещи – часть быта. – Я начала расхаживать по комнате, мысленно примеряя на себя шкуру обитателей того мира. – Они не грабят банки. Они арендуют в них сейфы. Они не взламывают хранилища. Они входят в них через парадную дверь, и охрана кланяется им в пояс. Потому что они – клиенты. Потому что они платят.

Я остановилась напротив окна, глядя на просыпающийся город, где где-то в недрах стальных и стеклянных башен лежал наш ответ.

– Мы не можем украсть яйцо. Но мы можем… взглянуть на него. Как клиенты. Как потенциальные покупатели. Как эксперты, которых наняли для оценки.

Виктор присвистнул.

– Слишком дерзко. Для такого спектакля нужны костюмы посерьёзнее, чем мои тренч и твоё парижское платье. Нужны документы, легенда, деньги на счету для демонстрации платёжеспособности… Целый оперативный отдел, которого у нас нет.

– У нас есть кое-что лучше оперативного отдела, – парировала я, поворачиваясь к нему. – У нас есть знание их ритуалов. Я знаю, как они говорят, как одеваются, как смотрят на обслуживающий персонал. Я знаю, какой парфюм носит жена председателя правления «Волкова-банка», и в каком ресторане он завтракает по субботам. Я писала об этом. – Я сделала паузу, чтобы мои слова обрели вес. – А у тебя есть доступ к грязи. Ты можешь создать нам легенду. Небогатых, но амбициозных нуворишей из региона, которые через подставные фирмы получили доступ к деньгам и теперь хотят вложиться в «престижные активы». Таких – десятки. Их проверяют, но не слишком придирчиво, если сумма на счету внушительна.

– И откуда у нас возьмётся внушительная сумма на счету? – спросил Виктор, но в его глазах уже горел тот же азартный огонь, что и в моих. Он видел возможность.

– Мы её не возьмём. Мы её покажем. На один день. – Я подошла к столу и ткнула пальцем в фотографию яйца. – Нам не нужно покупать его. Нам нужно получить доступ в хранилище для «частного просмотра перед принятием инвестиционного решения». В таких банках это стандартная услуга для крупных клиентов. Нужно внести залог, подтвердить личность и заказать услугу. Мы приходим как пара: я – эксперт по искусству, которую ты нанял. Ты – немногословный, неотёсанный, но чертовски богатый мужлан из Сибири, скупающий себе статус.

– Очаровательно, – проворчал Виктор, но уголки его губ дрогнули. – А залог? Его же нужно вносить реальными деньгами.

– Его внесёт наш «бизнес-партнёр». На один день. Через цепочку офшоров. – Я посмотрела на него. – У тебя же есть контакты среди тех, кто специализируется на серых схемах? Кто может обеспечить ликвидность на сутки за процент?

Он молчал секунд десять, оценивая риски, просчитывая варианты. Потом кивнул.

– Есть. Дорого. И опасно.

– Всё, что мы делаем последние двое суток – дорого и опасно, – напомнила я. – Но это единственный шанс. Мы должны увидеть эту ячейку. Увидеть, что в ней. Убедиться, что яйцо там. И, если повезёт, понять, как его вскрыть. Или что в нём.

– Допустим, мы прошли все круги ада, получили доступ в хранилище и стоим перед ячейкой D-7, – сказал Виктор, вставая и подходя ко мне. – Что дальше? Мы не можем вскрыть её при охране. Мы не можем вынести яйцо под полой пиджака. Даже подержать в руках нам вряд ли дадут без трёх сотрудников банка в качестве свидетелей.

– Нам и не нужно его вскрывать или выносить, – ответила я. Мой план, безумный и дерзкий, обрёл окончательные черты там, в темноте галереи, когда я поняла, как мыслит Максим. – Нам нужно увидеть его. Крупным планом. Со всех сторон. И нам нужен доступ к его… содержимому. Не физический. Цифровой.

Я увидела непонимание в его глазах и поспешила объяснить.

– Максим Дорин был параноиком и технократом. Если он спрятал архив в яйце, это не значит, что он засунул туда пачку бумаг. Это значит, что внутри может быть микро-накопитель. Крошечная флешка. Или, что более вероятно… QR-код. Ссылка. Ключ к облачному хранилищу. Всё, что нам нужно – это сфотографировать яйцо в высоком разрешении. Увидеть каждую деталь. А потом найти в этих деталях шифр.

– Ты думаешь, он превратил яйцо Фаберже в физический ключ к цифровому архиву? – Виктор смотрел на меня с смесью восхищения и ужаса. – Это… гениально. И безумно.

– Именно так он и мыслил, – уверенно сказала я. – Театрально, пафосно, многослойно. Зачем прятать флешку в сейфе, если можно спрятать её в произведении искусства, которое лежит в сейфе? Это двойная защита. И двойной шик. Пушкин, Фаберже и цифровые технологии в одном флаконе. Он бы это обожал.

Мы стояли друг напротив друга в полумраке комнаты, и между нами висела эта невероятная идея, как заряженное электричеством облако. План был абсурден, сложен, полон дыр. Но он был единственным.

– Ладно, – наконец сказал Виктор. Его голос был твёрдым, решительным. – Предположим, я нахожу деньги на день. Предположим, мы пролезаем через все проверки. Как мы объясним наш интерес именно к яйцу «Гордыня»? Коллекция «Септет» – непублична. О ней знают лишь в узких кругах.

– Поэтому мы и пришли, – улыбнулась я своей самой профессиональной, уверенной в себе улыбкой. – Мы «слышали слухи». От «общих друзей в Цюрихе». Что коллекция может быть выставлена на продажу частным образом в связи с… трагическими обстоятельствами. И мы хотим быть первыми. Мы готовы сделать предложение, не дожидаясь аукциона. Но для этого нам нужно лично оценить лот, который нас интересует больше всего – как символ. «Гордыня». Для человека, строящего империю с нуля, – я кивнула на Виктора, – нет символа лучше.

Он покачал головой, но уже соглашаясь.

– Ты действительно лучшая в мире лгунья, Ветрова. Дьявол бы у тебя поучился. – Он вздохнул. – Хорошо. Работаем. Мне нужно пару часов, чтобы навести справки, активировать контакты. Тебе… тебе нужно превратить меня в того самого «неотёсанного нувориша». И найти нам «экспонат» для визита в банк. Что-то, что мы якобы хотим положить в ячейку после покупки. Чтобы наш интерес выглядел серьёзно.