Про Тоську. Книга 1. Училка. Сибирь

Тоська оглянулась на нее и взялась за конспект.

Тишину разорвал громкий звонок. Перемена.

Вслед за звонком – чудовищный грохот топочущих ног (куда можно так бежать?), дикие визги и вопли…

Римма Яковлевна, уткнувшись в учебник, закрыла уши обеими руками.

В учительскую потянулись усталые учителя с журналами, указками, стопками тетрадей. И каждый со своими заботами...

Прозвенел звонок с перемены.

И Тоська, захватив журнал девятого класса, в котором она вела классное руководство, пошла на урок. В единственном девятом классе учились одни девочки. Мальчики, окончив восьмилетку, поехали в район учиться на трактористов.

На уроке все сидели тихо. Но слушали невнимательно. Даже про такую, казалось, близкую им «крестьянскую мечту – жить по справедливости, своим трудом», слушали без интереса. А многие и не слушали. Просто терпеливо ждали, когда Антонида Екимовна отговорит.

– Писатель Толстой велик, как выразитель тех идей и тех настроений, которые сложились у миллионов русского крестьянства ко времени наступления буржуазной революции в России… – отговорила она и вдруг спросила:

– А вот скажите, кто из вас слышал, как в лесу весной растет трава?

– А разве это можно услышать?

– Толстой услышал и описал это.

Тоська открыла «Анну Каренину», нашла нужный текст и стала читать вслух.

«В промежутках совершенной тишины слышен был шорох прошлогодних листьев, шевелившихся от таянья земли и от росту трав. «Каково! Слышно и видно, как трава растет!» – сказал себе Левин, заметив двинувшийся грифельного цвета мокрый осиновый лист подле иглы молодой травы…»

Потом она прочитала дальше описание охоты. Все сидели так же тихо, но слушали уже с интересом. Лица оживились. Весенний лес, охота – всё это было близко и понятно им.

– А где это он так всё про охоту написал?

– Это в романе «Анна Каренина». Но роман – не про охоту.

– Антонида Екимовна, а вы кого боле жалеете: Анну или ее мужа? – вдруг спросила рыжая Маня.

Все удивленно уставились на нее.

– Маня, а ты что, читала «Анну Каренину»? – справляясь с удивлением, спросила учительница.

– Читала, – смутилась Маня. – Еще в прошлом годе. Мамка в клубе, в библиотеке брала. В ней – про любовь!

– Не только, в ней и про общественную жизнь… – даже растерялась Антонида Екимовна и от растерянности задала глупый вопрос:

– Ну и как тебе? Поняла что-нибудь?

– Всё поняла. Так кого вам жальче?

– Ну Анну жалко. И мужа тоже. И сына. Всех жалко.

– А Вронского?

– А чего его жалеть?

– А мамка сказала, что его пожалеть тоже надо! И еще сказала, что всё это несчастье из-за того получилось, что Анна не по любви замуж за Каренина вышла. Без любви замуж никак нельзя!

– Да? – глупо переспросила учительница.

– Да, – по-взрослому кивнула Маня. – Я тоже так думаю.

Класс с интересом слушал. Потом все разом заговорили.

– А Татьяна Ларина? За старого пошла!

– Она его уважала! Он – генерал. Он сражался и был изувечен! И он ее любил!

– Это раньше: богатый – на богатой, бедный – на бедной!

– За богатством шли. Теперь не так… – продолжали делиться ученицы житейской мудростью.

– А как?

– Теперь по любви. Все равны. Вот как!

– Чо тогда разводятся?

– Значит, ошиблись: не любовь была…

– А какая она любовь? Как понять, чтобы не ошибиться? А? Антонид Екимовна? – наконец класс обратил внимание на учительницу.

«Я не знаю!» – хотела честно сказать растерявшаяся Тоська, но глаза учениц ждали другого ответа, а ей, как назло, на ум приходили лишь поэтические строки. Красивые, образные, возвышенные – они не давали ответа на конкретный вопрос о любви. Опять выручил Лев Николаевич.

– Знаете, если обратиться к роману, то Анна Каренина говорит так:

«…если сколько голов – столько умов, то и сколько сердец – столько родов любви…» – процитировала она и продолжила: – Я думаю, надо воспитывать в себе любовь. Любовь, а не злость… Вы согласны?

Девочки неуверенно закивали. Маня не кивала, думала.

– А Кити тебе понравилась?

– Да.

– Чем?

– Как она на балу танцевала. Ее все приглашали танцевать. У нее было красивое платье. И бархатка… Это вот здесь, – Маня показала на шею. – Я бы тоже так хотела: в красивом платье, на балу! Ее веснушки запылали, потому что по классу пробежали легкие смешки.

– Да, платье у нее было красивое, – согласилась Антонида Екимовна и задумчиво продолжила, – тюлевое на розовом чехле…

– Из тюля, что на окнах? – живо поинтересовался кто-то.

– На окнах – не для платьев! – поторопилась она сказать, увидев в глазах учениц уже практический интерес и, чтобы отвести их мысли от платья из тюля на окнах, обратилась к Мане: – А платье у Анны на балу тебе понравилось? Оно, ведь, тоже очень красивое!

Маня неопределенно пожала плечами, упрямо пробормотав:

– Мне у Кити, розовое…

«Как на Маню подействовала толстовская бело-розовая гамма платья! У Наташи Ростовой, ведь, тоже было белое дымковое платье на розовом чехле! И Варенька – в белом платье с розовым поясом…» – вспомнила Тоська.

Прозвенел звонок. Урок закончился. Закрывая журнал и собирая свои вещи со стола, она украдкой оглядела учениц: оставили ли они мысли о тюле на окнах? А то ведь поснимают, соорудят себе из них платья! Но девчонки говорили уже о другом – только у Мани всё еще пылали веснушки. «Прощай, тюлевая занавеска!»

В учительской директор разбирал урок исторички:

– …и без субъективизма… Без субъективизма, Римма Яковлевна…

Тоська подсела за стол к Василисе.

– Мне черный бархат нужен. Не знаешь, где можно достать? – тихо спросила у нее.

– Так в сельпо! Посылка из Посылторга пришла. Паня заказывала клеенку, а вместо нее прислали штуку бархата.

У Василисы мать работала в Посылторге. По части товаров Васька, как называли ее подруги, знала всё и в разговоре деловито сыпала торговыми терминами: «ящик бутылочного пива», «штука ткани», «горшечные растения», «бочковые огурцы»… «Затоваренной бочкотары» – не было.

– А тебе зачем? – с интересом прищурилась она.

– Платье хочу себе сшить.

– Пошить платье? – удивленно, как ученицы на Маню, посмотрела на нее.

– Да.

– На чем?

– У Валь Санны швейная машинка есть.

– Ну как сошьешь, зови смотреть! И поспеши, а то Паня собирается бархат назад отправлять! Здесь он никому не нужен!

Уроки закончились, и Тоська по пути домой зашла в сельмаг: «Аи не завозили?..»

***

Вечером она уже сидела за шитьем романтического платья из черного бархата, как у Анны Карениной на балу. Вместо венецианского гипюра обшила платье кружевами, которые спорола со своей импортной кофточки. Вместо нитки жемчуга (откуда?) сшила аккуратную бархатку. На третий вечер платье было готово!

Тоська надела его, пробежала пальцами по кружевам. Вытянулась, подобралась… Бархатка красиво обхватила стройную шею.

– У Кити только бархатка прелесть? А у меня и всё остальное – прелесть! И сама я – прелесть!

Довольная, она закружилась перед девчонками:

– Что за прелесть эта Тоня! Хороша, голосиста, молода!..

И процитировала по памяти:

– «Она возвратилась к своему любимому состоянию любви к себе и восхищению собой!»

– Как ты про себя!

– Это не я. Это Толстой. И не про меня! А вообще про женщин!

– Интересно, откуда он только про эти женские чудачества знал? Это же не про войну или охоту писать.

– Да и про платья тоже!

– А он описание нарядов жене поручал. Писал на полях рукописи «Соня, одень их!» Давал жене установку: цвета бело-розовые и черные с лиловым… И – вперед! Она переписывала рукопись и одевала.

На следующий день посмотреть на платье пришли Полина с Василисой.

Тоська снова с удовольствием надела новое платье, туфли и продефилировала по комнате походкой манекенщицы. Повернулась и замерла в позе из журнала мод: рука – на бедре, нога – в сторону, голова вполоборота, загадочная улыбка…

Непосредственная Полина аж взвизгнула: «Ой, Тонечка! Как здорово!»

Василиса деловито пощупала бархат:

– Хлопковый, смесовый…

В сенцах застучали ногами, стряхивая снег с валенок. Пришли Таня с Валь Санной.

– Ставьте чайник, мы пирожки принесли! – закричали с порога.

– Где взяли?

– Угостили! Чаю с ними попьем.

– Какой у вас чай? Черный байховый? – уточнила Васька.

– Он, родимый. Третий сорт.

– Рассыпной неликвид! – определила она.

– Чай – неликвид! Зато пирожки – ликвид в один момент!

Девчонки засуетились, поставили чайник, достали чашки. Румяные пирожки из газетного кулька прошуршали в плетеную хлебницу. Заварили чай и уселись за стол, впятером, по – домашнему. Под уютным кремовым абажуром Петровича.

– Ой, девчонки, сегодня смешно было! – жуя пирожок и прихлебывая чай, начала рассказывать Васька. – На уроке развивала воображение у своих оболтусов. Всё делала, как написано в методичке для начальных классов.

– Дети, – говорю я, – послушаем тишину. Все сидим тихо и слушаем звуки тишины!

Все сидят, головой вертят, сопят, прислушиваются, сопли подтягивают…

– Ну, кто что услышал? – спрашиваю. Сама жду от них ответов про шорох падающего снега, звонкую тишину там… Сама не знаю чего… Ну как в методичке написано.

Молчат. Потом сплетница Симка, вся в мать, руку тянет. Радостно так.

– Я услышала!

– Молодец, Сима! Рассказывай! Какие звуки тишины ты услышала?

– Услышала, как директор с уборщицей из-за халата ругается.

Тут все наперебой:

– Ага. Мы тоже услышали. Уборщица дома его одиёт. И снашивает.

– А директор не напасется на нее!

Симка громче всех орет: «А вот моя мамка чо рассказала!» У меня аж голова кругом пошла.

– А в методичке что в таких случаях рекомендуют делать? – съехидничала Таня.

– В методичке уборщица с халатом не предусмотрена.

– А интересно, что Симкина мать рассказала? Она всегда всё знает. Ты хоть послушала?

– А как же! – Васька сама любила посплетничать. – Она про баяниста рассказала. Оказывается, у него любовь с акробаткой Любаней намечалась.

– А он-то об этом знал?

– А то! Звал ее с собой в Новосибирск! Или, говорит, если хочешь, здесь с тобой останусь. Только скажи!

– А она что?

– А она ему отказала.

– Это почему же? Такому красивому мужчине?

– У нее, оказывается, жених в городе остался. И она Петровичу сказала: «Я не могу так, с двумя сразу! Я – не такая!»

– Ну надо же! А Петрович что же?

– Он сначала, чтоб она приревновала, за училками приударил! А она – нет, всё равно, говорит, к жениху поеду. Я, мол, другому отдана… Тут наш Петрович с горя напился, табуретку у деда – хрясь об пол... Вдрызг... Потом сел в машину и домой поехал.

– Как в кино! – засмеялась Валь Санна. – В «Девчатах»… Рыбников – хрясь часами об пол, да еще каблуком…

– Ох, уж эта Любаня! Правильно Вольдемарт сказал – настоящая артистка! – закончила Таня. И все посмотрели на Тоську.

Тоська пожала плечами: может, так оно и есть? Подружки переглянулись, а деликатная Полина тряхнула кудрями (она каждый вечер накручивала волосы на бигуди для прически в школу), огляделась, на что бы перевести разговор, и увидела черную Розу в стакане.

– Ой, какая красота! – она встала, пальцем осторожно потрогала ее лепестки и неожиданно спросила:

– Тоня, а ты где Новый год встречаешь?

– Здесь, наверное. Одна. Девчонки уезжают.

– Поехали со мной в Новосибирск. Я на Новый год домой еду. Покажу тебе город, погуляем! Хочешь?

– Очень!

***

Конца декабря Тоська ждала как начала чего-то нового. Ждала, что вот они поедут... Сумка давно уже была собрана. Роза лежала вместе с бархатным платьем.

Билеты на самолет в Новосибирск и обратно были куплены заранее. Назад Тоська улетала раньше Полины: не хотелось злоупотреблять ее гостеприимством.

Ранним зимним утром деревенский шофер вез их на грузовичке в аэропорт, в Сибирское. Шофера звали Платон. Его родители были учителями истории. Философом он не стал. Уже есть один с таким именем. А вот шофера с именем Платон нет – он один такой!

Полина с Тоськой вдвоем сидели на пассажирском месте. Платон, как всегда, молчал. Молчали и училки. Каждый думал о своем.

Тоська смотрела на бежавшую под колеса зимнюю дорогу, на нескончаемый снежный лес. Белая картина снаружи и тепло кабины внутри усыпляли и погружали то ли в сон, то ли в воспоминания…

...К концу последнего курса в институте поползли слухи, что распределять их факультет будут в Армению.

– Это правда? – спросили у декана на лекции. Он подтвердил. Тоську это развеселило. Недавно она посмотрела фильм «Не горюй!». Театральная жизнь кавказских людей, которую она увидела в фильме, понравилась ей своей безыскусностью.

Она ловко начеркала на листочке армяно-грузина (в то время она не видела никакой разницы между ними) с большим носом, в кепке-аэродроме, торгующего дынями вместе с русской красавицей, и подвинула листочек соседке, старосте группы, серьезной и некрасивой девице. Та в это время отмечала в журнале присутствующих на лекции, зорко оглядывая аудиторию. Несмотря на серьезность дела, она фыркнула, и почеркушка последовала дальше, оживляя студентам нудную лекцию.

Такие почеркушки Тоське удавались лучше, чем зачеты по философии.

Но чего стоила вся эта философия по сравнению с ее молодостью и красотой? Это понимали и преподаватели-мужчины. И философски оценивали этот дар выше, чем ее знания. Экзамены, зачеты она сдавала без затруднений.

То, что красота – дар, стоящий многого, она поняла потом, но перестроиться так и не смогла. Главное – душа, внушали ей с детства. При красоте душа мешала. Ее душевную доброту люди принимали за хитрость.

И спустя много лет, посмотрев «Настю» своего любимого режиссера Данелии, она была ошеломлена его проницательностью. И благодарна ему.

Но веселая, солнечная Армения не состоялась. В строгой, холодной Сибири выпускники их факультета оказались нужнее.

Чем ближе было окончание института, тем сильнее паника среди студенток. Выгодные замужества, рождение детей, болезни родителей должны были обеспечить дальнейшее благополучие их жизни. Благополучие же сулил им только город. И уж никак не Сибирь!

Тоську распределение не волновало. Город, где прошла студенческая жизнь, был уже не интересен для новой взрослой жизни, и оставаться в нем не хотелось, да и не было того, с кем хотелось бы благополучия здесь.

И она поехала в сибирскую деревню, которую по жребию (по ее просьбе) вытянула староста группы Клава. У нее была легкая рука. Когда на первом курсе в сентябре всех традиционно посылали на помощь селу, и на две параллельные группы пришли разные заявки: одна – «на картошку», другая – «на яблоки», то старосты групп тянули жребий. Клава вытянула «яблоки». И они всё теплое бабье лето провели в раю. Не пыль вдыхали, согнув спину, собирая между комьями земли картошку, а в яблоневом саду снимали с ветвей сочные спелые яблоки, вдыхая свежий, еле уловимый яблочный аромат...

А вокруг осенний лес, озеро… Райское место… Недаром на противоположном берегу – дача первого секретаря обкома партии, отгороженная высоким забором от людских глаз! А в летнем кинотеатре показывают «Кавказскую пленницу». И, сидя на деревянной скамейке, Тоська весело смеется над товарищем Сааховым, прохиндеем Джабраилом, смешной троицей… И главная героиня, такая же, как и она – студентка, комсомолка и, наконец, красавица поет песню про медведей. И влюбленный сокурсник говорит, что она похожа на главную героиню… Даже красивей ее! И Тоська опять смеется! Всё так радостно и беззаботно!

Легкая Клавкина рука вытянула ей деревню Покровское. И она поехала.

Отметилась в районо и стала ждать, когда за ней приедут из деревни, куда ее направила учительствовать Родина.

Из деревни приехали на стареньком грузовичке с откидными бортами.

Шофер был одет в ковбойку, старые брюки заправлены в резиновые сапоги. Возраст определить она затруднилась: тридцать, сорок? Симпатичный, большой.

«Настоящий сибиряк», – отметила она с удовольствием. Ее чемодан он закинул в кузов. Подождал, будет ли еще что-нибудь: кошелка или пакет с едой, что обычно берут с собой в дорогу. Оглядел ее худенькую фигурку в летнем платьице, сумочку в руках и понял, что ничего такого не будет.

Сибирскую породу он подтвердил своей неразговорчивостью. За время поездки на ее осторожное щебетанье он молчал или отзывался односложным «ну…» Какие чувства он выражал этим «ну», она так и не разобралась.

Они ехали по узкой дороге, проложенной среди леса. И, утомившись от безуспешности разговорить его и хоть что-нибудь узнать о деревне, ее жителях, она замолчала и задремала. Дрёма была наполнена гулом мотора, тряской. Без видений.

И вдруг что-то вытолкнуло ее из дремоты. Машина стояла. Она почувствовала движение в свою сторону, близкий чужой запах и шумное дыхание.

Глаза распахнула. И опешила.

Шофер, наклонившись к ней, шарил рукой под ее сиденьем. Поглядывал то на нее, то в окно. Нашарил, потянул… Ружье!

– Ой, мамочки… Вы чего? Вы зачем? Я кричать буду…

Шофер только усмехнулся и стал пристраивать ружье по направлению к ней, зачем-то опустив стекло в двери кабины с ее стороны.

Она бессознательно обезопасила себя: зажмурилась и прижала сумочку к груди. Ноги поджать не смогла: ружье мешало.

Бабахнуло так, что заложило уши...

Глаз приоткрыла. Жива. Шофер неторопливо выбрался из кабины, хлопнул дверью, перешел дорогу и вошел в лес.

– Эй, стойте! А я? Ничего не понимаю… Эй! Вы куда? Стой! – кричала она ему вслед. – Господи, что ж делать-то? Куда это он? Дикарь сибирский…

Выскочила из машины и растерялась: вокруг лес, через дорогу мшистое болотце с небольшими кустиками и торчащими среди них камышовыми шоколадными палочками. В сторону болотца шофер и ушел.

Посмотрела наверх. Ясное голубое небо. Из космоса виден зеленый океан леса, тоненькая черточка дороги и на ней – маленькая точка. Это – она. Её большие страхи не вмещались в эту точку. Ей стало спокойно.

Кровожадные сибирские комары загнали ее назад в кабину. Она выгнала их оттуда, злых и голодных, подняла стекла. И стала ждать.

Через некоторое время шофер появился, неторопливо подошел, забросил что-то в кузов. Запрятал под сиденье ружьё, завел машину. Поехали.

Когда приехали в деревню, уже начинало темнеть.

Подъехали к какой-то избе. Остановились.

– Здесь, что ли, я буду жить?

– Ну…

Принес чемодан. Потом, пошарив в кузове, бросил что-то к ее ногам.

– Чирок… Повечеряешь…. Костер запалишь? – наконец услышала она его голос. – Дрова там.

Отогнув большой палец, указал он куда-то за спину.

– Ой, спасибо, – обрадовалась она его вниманию. – Костер? Смогу! Я вот, знаете, в походе….

– Колодец там! – мотнул головой в другую сторону. – А чирка ощипать?

– Что? Да! Я всё могу! – Тоська уверенно махнула рукой.

Он усмехнулся, протянул ей ключ, коробку спичек и уехал.

Она подняла то, что он бросил. Это была утка.

«Надо же… Охотник. Добытчик! – подумала уважительно. – Ну что ж, вечерять – так вечерять. Есть хочется!»

Пошла к избе, открыла ключом навесной замок, вошла, поставила чемодан, огляделась.

В сумраке белела печь. Упало и зазвенело ведро, о которое споткнулась. Больше никакой посуды она не обнаружила.

«Зажарю, как шашлык», – решила и вышла на улицу. Насобирала щепок, взяла из поленницы несколько поленьев потоньше – для костра. Выбрала чурбан побольше, чтобы сидеть. Села, взяла утку, стала разглядывать. Как он сказал? Чирок? Почему чирок? Утка как утка… «Серая Шейка». Она провела пальцами по перышкам. На них осталась кровь. Попробовала выдернуть перышко и поняла, что вечерять ей не удастся…

Тоська улыбнулась своим воспоминаниям и искоса поглядела на Платона…

...А он тогда усмехнулся, протянул ей ключ от избы, коробку спичек и уехал.

Сегодня он вез человека с другой планеты. Дикая какая-то, тонконогая. Всего боится! Испугалась, думала грабить буду или еще чего… Да чо там грабить! С одним чемоданишком! Даже чо исть с собой не взяла. Не озаботилась…

Он зашел к себе в дом, прошел на кухню, включил свет.

– Ты чего? – вышла сонная жена в ситцевой ночнушке.

– Да вот училку привез. У нее исть ни хрена нету. Дам ей чо-нибудь.

– Сала возьми! С ледника.

– Да я чирка подстрелил. Похлебку приготовит. Юрка спит?

– Да, весь день гонял где-то... Еле домой загнала...

– Ну, иди ложись... Не жди... – он взял котелок, ложки, соль, лук, лаврушку, хлеб. Вернулся к избе, где во дворе задумчиво сидела та, с другой планеты, с чирком на коленях.

Запалил костер. И всё приготовил…

…Потом они вместе вечеряли во дворе, у костра. Дым от костра разгонял комаров. Тоська ела необыкновенно вкусное, чуть жестковатое темное мясо, пила ароматный бульон и, смеясь, рассказывала Платону о своих сегодняшних страхах.

– Я же не поняла, зачем ты ружье взял, а потом в лес пошел….

– Ну…

И было все безыскусно и театрально, чего ей так не хватало в ее прошлой жизни. И чего она так и не получит в будущей...

Подъехали к аэропорту.

– Спасибо, Платон!

– Ну… Как вернетесь, звоните в правление. Приеду.

Он уехал. Подруги вошли в здание аэропорта. Вместе с остальными пассажирами погрузились в самолет и полетели в Новосибирск.

Тоська летела навстречу своей судьбе. Она в это верила. Роза вуду лежала вместе с бархатным платьем в сумке.

В Новосибирске

В аэропорту Новосибирска Полину с Тоськой не встречали. Приезд Полины должен был быть сюрпризом для родителей!

Они ехали по городу в троллейбусе. Тоська разглядывала пассажиров.

Городская девушка в аккуратно сшитом по ней пальто с норковым воротником и в норковой шапочке сидела прямо перед ней. Свежее, румяное от мороза лицо ее было спокойно, как бывает у человека, уверенного в себе.

Сапожки были в тон пальто, сумочка, перчатки – тоже.

Тоська вспомнила, как на последнем курсе института поехала в Москву, отстояла очередь в ГУМе за импортными сапогами. «Выбросили» разных цветов. Но, когда подошла ее очередь, остались сапоги только рыжего цвета. Жаль было потерянного времени. И Тоська взяла. В тон к ним ничего из одежды у нее не было. Тогда она перекрасила свою любимую, вязанную розами шапочку в рыжий цвет. На улице это выглядело ансамблем. А в помещении она брала шапочку в руку и таким образом уравновешивала рыжее пятно сапог. Цветовой ансамбль она чувствовала интуитивно. Было у нее врожденное чувство композиции и стиля. Другое дело, что составлять ансамбль было не из чего. В магазинах ничего хорошего для рядовых граждан не было. А она была из семьи рядовых – в смысле материального, не духовного. С духовным было всё в порядке. Мама переживала из-за своей непрактичности, старалась соответствовать деловитости соседкам и коллегам по добыванию дефицита. У нее это не получалось: заводить нужные знакомства она не умела.

Девушка напротив была не рядовой гражданкой. Она и вышла из троллейбуса в квартале красивых, парадных домов.

В таких кварталах были свои гастрономы, в которых отоваривались ухоженные интеллигентные женщины с гладкими полными лицами в норковых шапочках и солидные мужчины в каракулевых «пирожках». Они всегда были учтиво-вежливы, но требовательны к продавщицам в накрахмаленных, как у поваров, колпаках. Как-то Тоська, еще будучи студенткой, оказалась в подобном гастрономе и услышала разговор «пирожка» с «норкой». Речь шла о шкурке дефицитного окорока, которую продавцы, оказывается, обязаны были снимать перед его реализацией. Обычные рядовые покупатели этого не знали и не привередничали, хватали окорок со шкуркой, радуясь, что «выбросили» деликатес и им повезло напасть на него.