Про Тоську. Книга 1. Училка. Сибирь

Родители Полины жили в районе кирпичных серых пятиэтажек, без парадных лепных украшений. В один из таких домов они и направились.

За дверьми квартиры родителей стоял праздничный шум. Дверь долго не открывали: из-за шума не слышно было звонка. Наконец дверь распахнулась: «Увезу тебя я в тундру, увезу к седым снегам...»

– Спасибо. Мы только оттуда, – в никуда ответила Тоська, и под звуки песни они вошли в полутемный коридор с гирляндой тусклых разноцветных лампочек под потолком. Сюда же вывалилась толпа празднующих. Среди них были родственники и родители Полины. Казалось, что они не понимали, кого встречают.

Полина выудила из толпы своих родителей и, как тряпичных кукол, прижала к себе. Прямо перед Тоськой оказались их лица, каждое одной щекой прижатое к щекам Полины. Они были как неподвижные маски с растянутыми в улыбке ртами.

– И отчаянно ворвемся прямо в снежную зарю-у… Э-эй-йа– э-эй-й-й!!!

Родители оторвались от Полины и вместе с танцующими гостями затанцевали назад в комнату в комнату, к телевизору, к следующей «Песне года».

– Средь шумного бала, случайно… – пропела Тоська и посмотрела на растерянно улыбающуюся Полину. – Что делать-то будем?

– Надо было их предупредить, конечно. Тонь, ты извини, что так получилось. Понимаешь, они у меня непьющие, но если выпьют – всё. Ничего не соображают! Не умеют пить. Да и устают. Они на заводе в цеху работают.

– Ну что ты, не извиняйся. Переночевать-то есть где? Чтоб им не мешать.

– Есть, конечно. Пошли.

Полина прошла вперед по коридору, толкнула дверь в комнату.

Вошли. Как будто попали в аквариумный уголок в зоопарке. Вся комната была заставлена аквариумами разных размеров. Один из них, как сервант, закругленный по углам, занимал полстены. Стекло с водой увеличивало, и казалось, что среди могучих волнующихся зарослей плавают огромные, как акулы, рыбы, разевающие рот, будто что-то говорящие. В других – рыбы, как экзотические бабочки, парили в воде. Работали компрессоры, бурлила вода. Светила подсветка. Было неуютно и прохладно: поддерживалась нужная для рыб температура воздуха.

– Они сюда не придут! Когда гулянки, отец сразу предупреждает, чтоб никто сюда ни ногой! Гости говорят: «Витька, мы знаем!» Отца Виктором зовут.

– Понятно. А спать-то где?

– А вон диван. Вон там, в самом углу. Узкий, конечно. Ну, ничего. Валетом уляжемся. Чем-нибудь укроемся...

– ...белой шкурою медвежьей от Кола Бельды... – пошутила Тоська.

Потихоньку вышли в коридор. Из открытой двери неслось радостное нестройное пение:

«Мы играем на гармошке у прохожих на виду-у-у...» По стенам комнаты закрутились тени: «У-у-у-ууу...» Кто-то изображал прилетевший голубой вертолет. Веселье не утихало.

Умылись. На кухне поставили чайник на плиту. Заварили чай, сделали бутерброды. В углу на тумбочке в пятилитровой банке плавала маленькая рыбка. На толстом сером брюшке ее чернела точка.

– Она – беременная, – объяснила Полина. – Это – гуппи. Отец в форточку всегда курит, чтобы ей дым не мешал. Скоро она «затанцует», выпуская из себя мальков. И они тут же начнут самостоятельную жизнь.

– Не как у людей.

– Да. Им проще.

Захватив кружки с чаем и бутерброды, они вернулись в комнату к рыбам.

– Как в живом уголке! – жуя и оглядываясь вокруг, сказала Тоська.

– Это отец увлекается. Я привыкла. Мне даже нравится. Вот смотри сюда! Знаешь, что это за рыба?

В аквариуме плавала совершенно прозрачная рыба. Можно было увидеть ее скелет. Как на рентгене! И даже ее утробу.

– Это – стеклянный окунь. Загадка природы. Но такой он – только когда молодой. Повзрослеет и станет как все, – объяснила Полина. – Здесь много чего интересного!

И она стала показывать Тоське диковинных рыб.

– Сиамский разноцветный петушок. Правда, смешной? А вот – Лямиус Толстогубый. Губы как у нашего лаборанта Кольки. А вот смотри. Гурами Целующийся... Ути какой! Ну, давай поцелуемся, – засюсюкала Полина, прилипая к аквариуму.

– А золотая рыбка есть?

– А как же! Вон туда посмотри!

Среди густых зарослей зеленой и красной подвижной травы плавали, отсвечивая красно-оранжевыми оттенками чешуи, золотые рыбки. И вдруг из глубины аквариума таинственно появилась и тут же исчезла черная, с серебристой тусклостью рыбка в облаке дымчатой вуали, которая шлейфом тянулась за ней!

– Какая красивая! – ахнула Тоська.

– Это – вуалехвост, одна из разновидностей золотой рыбки, – пояснила Полина.

– Лучше – вуалехвостая... «И странной близостью закованный, смотрю за темную вуаль...» – протягивая звуки, продекламировала Тоська.

– Черная – самая редкая. По китайскому обычаю, в аквариуме должно быть нечетное число золотых рыбок и одна черная.

– И что тогда?

– Будет счастье, богатство и удача в семье.

– А у вас здесь нечетное число?

– Нечетное. Только не спрашивай, почему мы небогатые. Так мама всегда кричит, когда они с отцом ссорятся.

– И что отец отвечает?

– Молчит. Он всегда молчит. Что он скажет...

Тоська подошла к этажерке с книгами по аквариумистике. Их было много.

– Вот здесь – про золотых рыбок, – Полина протянула открытый журнал.

Тоська прочитала, что этих рыбок вывели в Китае. И что предками их были «серебряные караси». И еще – что только на острове Маврикий живут вольные золотые рыбки. Все остальные – в аквариумах. Это – грустно.

Она открыла сумку, чтобы достать халат, и наткнулась на платок с черной Розой. Развернула, и бумажные шуршащие звуки сложились в забытую Тоськой фамилию – «Шершнева».

– Шершнева! – обрадовалась она. – Как я про нее забыла? Поля, у вас телефон есть?

– Откуда? На улице есть телефон-автомат. А зачем тебе?

– У меня здесь подруга живет. Марина Шершнева. Я про нее и забыла совсем. Мы с ней вместе раcпределялись в Сибирь. Она сразу замуж вышла за какого-то начальника. Теперь здесь живет.

– Ты что, хочешь к ней поехать?

– Позвоню сначала. Мы же на этом диване вдвоем не уместимся! Ты хоть одна выспишься. А?

– Конечно, Тонь. Ты извини меня.

– Ну что ты! Всё хорошо!

Тоська накинула шубу и побежала звонить.

«...Касил Ясь канюшину, пагляда-ал на дзявчыну...» – звонкоголосо заводили «Песняры» из комнаты с гостями.

Дозвонилась. Марина обрадовалась: «Давай приезжай, познакомлю с нужными людьми. Жду!» Продиктовала адрес, объяснила как доехать.

Тоська прибежала назад, взяла сумку, чмокнула Полину, по коридору провальсировала под Магомаева до входной двери и, уже закрывая ее за собой, увидела в щель вышедшего в коридор мужчину. Это был отец Полины. Виктор. Он обернулся на закрывающуюся дверь. Тоська быстро захлопнула ее во избежание вопросов и сбежала по ступенькам к выходу.

Пробегая по дорожке рядом с домом, над ее головой распахнулась широкая форточка, за стеклом блеснул огонь от спички, и в морозном воздухе запахло папиросным дымом…

«Это Виктор закурил, – остановилась она. – Да, вот его лицо… Курит в форточку… Бережет беременную гуппи…»

Потом высунулась мужская рука, сбрасывая пепел, и блестящие искорки разлетелись в вечернем морозном воздухе.

Тоська проследила за их полетом и побежала по скрипучему снегу к автобусной остановке.

Виктор глубоко вдохнул морозный воздух. Выдохнул, выгоняя хмель. Хмель не уходил. Промелькнуло то ли видение, то ли воспоминание о дочери… Вот, кажется, увидел ее… Вот совсем недавно… А где, когда? Не вспомнил… – мысли тяжело зашевелились в голове и пришли в привычное русло. Виктор стал думать о своих рыбках. О них он мог думать в любом состоянии. Аквариум был его страстью, любовью на всю жизнь!

Больше всего он любил гуппи. Виктор любил этих дружелюбных, разноцветных рыбок за их игривый, легкий характер. И еще за то, что своими узкими тельцами с роскошными хвостами и плавничками они напоминали ему подружек его молодости в летящих широких юбках плиссе из шелка модной расцветки. И в легких шифоновых косынках того же тона и рисунка. И характер у них был тогда такой же – легкий и игривый.

Виктор мечтательно вздохнул и выпустил дым.

А одна – удивительная! Виктор улыбнулся в форточку и, сдерживая излишнюю нежность, глубоко затянулся. Она стала его тайной любовью, потому что напоминала наряд его жены, когда он в первый раз увидел ее и пригласил на танец. Легкая, в мелкие складочки, широкая книзу белая юбка. По полю – черные пятнышки разной величины. Край – с черным ободком. И такая же косынка на плечах. Он до сих пор помнил ощущения шершавости шелка под пальцами. Они кружились в вальсе, юбка взлетала на поворотах... Она смеялась и придерживала ее рукой.

Давно это было.

Так давно, что он забыл, как жена смеется и радуется .

Виктор опять вытянул руку в форточку и стряхнул пепел. Завтра он собирался сходить к Сергею Леонидычу. Посмотреть на его хваленые фантастические экземпляры! Сергей Леонидыч жил в этом же доме над ними, на втором этаже. Он преподавал в институте сопромат, как он говорил, «сопромуть», и больше всего на свете любил разводить рыб. Его жена каждое воскресенье уходила к своей матери. Тогда Виктор поднимался к ним. В эти дни квартира превращалась в мужской клуб по страстям. Если визит Виктора начинался с приготовленного хозяином сюрприза – фантастического зкземпляра, который вызывал восторг и дальнейшее бурное обсуждение, то про приготовленную в холодильнике бутылку «Московской» вспоминали только к концу визита. Сергей Леонидыч обсуждал сюрпризы темпераментно, с ярким вдохновением, не растраченным на лекциях по «сопромути». Виктор выплескивал свои эмоции, скопившиеся от домашнего молчания, коротко и скупо и не так ярко и образно. Разница между ними только в том, что один привык работать языком, а другой – руками. Но здесь был их общий праздник. И стайки блестящих молодых гуппи, чувствуя настроение, носились по аквариуму разноцветным фейерверком!

Виктор последний раз затянулся, щелчком отправил окурок в окно, закрыл форточку и пошел к гостям. Приоткрыл дверь к своим любимицам.

Рыбы спокойно плавали в аквариуме.

– Ну плавайте, плавайте… – Виктор закрыл дверь.

«…Благодарю тебя... за смех и за печаль… за всё тебя благодарю-у…» – задушевно вместе с Магомаевым пели гости. Жена медленно кружилась под музыку, закрыв глаза, то прижимая руки к груди, то плавно взмахивая ими, как балерина. Мерцала огоньками новогодняя елка. Огоньки отражались в больших стеклянных шарах.

Виктор подошел к елке, приблизил свое лицо к одному из них и засмеялся своему смешному верблюжьему отражению.

***

Подруга жила в большом хорошем доме в центре Новосибирска. Открыв дверь и увидев Тоську, она тут же представила себя на ее месте. В искусственной шубе, в валенках, с большой сумкой – в просторной прихожей удачливой подружки.

Только не это!

Она жалостливо обняла подругу, поцеловала, раздела и потащила в спальню.

– Переодевайся!

Стала в дверях, скрестив руки на груди, и участливо спросила:

– Ну и как ты там, в деревне?

– Нормально, – только и ответила Тоська, стягивая через голову вязаное платье.

– А ты как?

– Меня мой Генрих в таку-ую школу устроил! – взмахнула руками Марина и уселась на пуфик перед трюмо. – Ты себе и представить не можешь! Школа престижная. Для детей больших людей! Элита! Все туда рвутся пристроить своих чад. Но у нас только строго по знакомству! Тонь, а какие подарки родители делают! О-о-о... – закатила глаза Марина. – Тонь, ко всем праздникам! Ко дню рождения! А что делается первого сентября!

Марина взяла себя руками за голову, изящно растопырив пальчики.

– У них, у родителей каждого класса, даже соревнование по подаркам учителям! И между родителями – тоже! Вон посмотри, в углу свалены... У меня и так всё есть… И есть кто может достать...

Тоська оглянулась на лежащие на полу разноцветные коробки с яркими блестящими бантами.

– И ты что? Даже не посмотрела, что за подарки?

– Не-а... Потом. Вот лучше глянь, что мне Генрих подарил.

Она выдвинула ящичек трюмо, бережно взяла какую-то вещицу и протянула Тоське:

– Смотри!

На ладони Марины лежала изящная старинная шкатулочка.

– Что это?

– Красиво? Это – антиквариат! Фамильный. Генриха.

И, подумав, как будто вспоминая, сказала:

– По периметру крышки – драгоценные камни! По бокам – эмаль... и кан-фарение…

Запнулась и гордо добавила:

– Камни настоящие! Очень дорогая!

– Похожа на пудреницу. Или это – табакерка?

– Не знаю. Еще не придумала, как ее использовать. Пусть пока так лежит.

Марина забрала коробочку у Тоськи, положила в ящичек и задвинула его.

– А что такое канфарение?

– А черт его знает! Так Генрих сказал, а я запомнила. Мы теперь антиквариат собираем. Только настоящий. Старинный! Кое-что Лавский подкидывает. Он директор комиссионки. Я тебя с ним сейчас познакомлю. Но и Генрих сам может. У него, знаешь, какие связи! – болтала, не останавливаясь, Марина. – Представляешь, оказывается, в Сибирь многих ссылали...

– Ты про декабристов? Только узнала? – улыбнулась Тоська и натянула на себя бархатное платье. Подошла к Марине:

– Застегни молнию!

– Нет. Про них я знаю, – Марина с вжиком потянула молнию вверх. – Готово!

Опять уселась на пуфик и продолжила: – Я про тех, кого при советской власти... Врагов-буржуев...

– И что? – Тоська всунула ноги в туфли на каблуках, подошла к трюмо, согнала с пуфика Марину, оглядела себя в зеркало.

– А то, что у них, как раз, и есть этот самый антиквариат. Смогли, вывезли! Надеялись на что-то... А в деревнях зачем эти безделушки нужны? Кто там в этом понимает? Вот Генрих мой...

– Повезло тебе с мужем! – прервала надоевшую болтовню Тоська, приводя лицо в порядок.

– Еще как! – не поняла ее иронии Марина. – А ты после деревни куда собираешься? Снова в школу?

– Не знаю пока, – Тоська стала начесывать волосы в прическу.

– Понимаешь, Тонь, в такие школы, как у меня, – только по большому блату. У тебя блат-то есть? Ну понятно. Вот то-то и оно! Хотя знаешь, Тонь, сейчас, говорят, в любой школе родители стараются учителей подмазать, чтоб с их оболтусами поаккуратней. Так что не пропадешь! Ладно, я – к гостям, а ты давай, заканчивай и приходи.

Марина, оттеснив Тоську от зеркала, поправила пышный парик, стремительно обгладила пальцами в перстнях свое длинное модное платье из пестрого ацетатного шелка. Тоська поморщилась от свистящего звука. Наэлектризованная ткань тут же облепила ее ноги. Марина завертелась, тряся подолом юбки.

– Электричество стряхиваю… – пояснила она. Довертелась и уже в дверях поторопила: – Давай скорее! Я тебя с такими людьми познакомлю!

Тоська достала шуршащую розу и приколола ее на платье английской булавкой. Оглядела себя в зеркало, дала толстовский настрой: «Что за прелесть эта Тоня!» И пошла к гостям.

В просторной гостиной переливалась под огнями цветной гирлянды серебряная мишура на елке. Работал телевизор.

– Разбрэли-ись возлэ ти-ихой рэки-и

Васыльки-и, васыльки-и, васыльки-и-и... – звучало грузинское многоголосие ансамбля «Орэра».

Шла всё та же «Песня года».

Марина стала представлять Тоське гостей. Делала она это очень странно. Проговаривая скороговоркой имена-отчества, она обстоятельно рассказывала, что гость может.

Женщина в седом парике, корпусная в талии, работала в книжном магазине и могла доставать любые модные книги, вплоть до собраний сочинений. Она была похожа на беременную гуппи, которая плавала в пятилитровой банке из-под огурцов на кухне родителей Полины.

Рыжая тощая девица с толстыми полуоткрытыми губами, как будто ждущими поцелуя, работала в обувном, но могла, кроме импортной обуви, достать хрусталь и сервиз «Мадонна». Тоська окрестила ее Гурами Целующаяся.

Молодой человек с комком волос, в который упирался лоб, в ядовито-пятнистой сине-красно-розовой рубахе был ответственен за билеты в цирк, кино и филармонию. «Сиамский разноцветный петушок...» – мысленно назвала его Тоська.

Лямиус толстогубый с надменным взглядом водянистых глаз мог достать любой продуктовый дефицит. И не только. Он мог достать абсолютно всё. Даже югославскую «стенку». Юная, очень подвижная подруга его в блестящем облегающем платье была вылитым мальком гуппи.

Мужчина с лукавыми блестящими глазами под круглыми очками с сильными линзами, чем-то похожий на детского врача («пучеглазый телескоп» – тут же определила его Тоська), сидел на стуле, смешно скрестив короткие ноги, и что-то оживленно говорил полулежавшему в кресле директору центральной комиссионки – сому с нависшей верхней губой, шевеливший ею так, будто собирал со дна корм. Продолжая говорить, «телескоп» с интересом остановил свой взгляд на Тоське. И вдруг встал и наклонил в приветствии голову.

Тоська кивнула и протянула ему руку. А он (о боже!) поцеловал ее и сказал: «Рад знакомству!» «Надо же, какой воспитанный!» – улыбнулась ему она, убирая руку, потому что его подруга («актриса театра», – шепнула Марина) тут же оказалась рядом. С фужером шампанского золотой вуалехвостой рыбкой проплыла она мимо, равнодушно-внимательно скользнув по Тоське отработанным сценическим взглядом.

И уплыла в сторону, вильнув вуалью воздушного розового пояса.

Марина взяла Тоську под руку и быстро утянула в сторону. «А он что может достать?» – автоматически спросила Тоська. Марина в ответ быстро прошептала: «Ничего! Спецраспределитель!» Тоська с уважением оглянулась на очкарика: «Значит, врач. Хоть один приличный человек в этой компании!»

Последним был толстолобик с такими полированными залысинами, что в них отражался свет хрустальной люстры. Что мог он, Марина объяснила как-то неразборчиво.

Потом Марина представила Тоську, как сельскую учительницу. И все сразу потеряли к ней интерес. Кроме «пучеглазого телескопа», который продолжал с интересом наблюдать за ней. Но «вуалехвостая» подруга его не теряла бдительности, держа его в поле зрения. Из чего Тоська заключила, что врач, хоть и приличный человек, но «ходок»!

– ...Улыба-аются лю-удям они-и-и... Песня закончилась.

Тоська вышла, зашла в спальню, сняла черную розу, убрала в сумку. И пошла по огромной, ярко освещенной квартире…

Заглянула на кухню.

Спортивного вида девушка с короткой стрижкой сидела за столом и лепила пельмени.

«Наверное, домработница», – подумала Тоська.

– Любите пельмени? Присоединяйтесь! – и, оглядев Тоськино бархатное платье, показала на кухонный шкафчик: – Там фартук. Возьмите.

Тоська послушно завязала фартук и села лепить пельмени. Возвращаться в комнату-аквариум к гостям-рыбам не хотелось. Приготовилась отвечать на дежурные вопросы: откуда она, почему в деревне… ох да ах… Врать не хотелось, правду говорить... Она вспомнила реакцию гостей.

Но «домработница» ни о чем Тоську не расспрашивала. Не потому, что неинтересно, а из такта. Это Тоська почувствовала. Был в ней какой-то стержень. Было воспитание. Была порода.

Они лепили пельмени и говорили о литературе. Она оказалась начитанной девушкой.

Из гостиной доносился шум гостей, потом – звуки рояля. Кто-то по-ученически плохо вспомнил сонатину Клементи. Потом прозвучал «Собачий вальс» в четыре руки. И, наконец, фальшиво был исполнен «Полонез» Огинского. Гости захлопали и опять зашумели.

Тоська с иронией прокомментировала репертуар. Девушка сдержанно улыбнулась: «Да, не Рихтер. Но здесь ведь и не филармония...»

– Вы правы, – признала Тоська, – дурацкая привычка всё ядовито комментировать.

– А, вот ты где! – на кухню вышла покурить Марина. – Уже успели познакомиться?

– Познакомились. Только не представились. Я – Нина.

– А я – Тоня.

– Ма-аленькая справочка о Тоне, – начала Марина, намереваясь повторить то, что сказала гостям про Тоську.

– Нет, как говорил Райкин, давай большу-ую справищу! – засмеялась Нина. – Мне Тоня уже все о себе рассказала. Я сейчас вернусь. Мне позвонить нужно.

Она вышла.

– А про Нину ты тоже всё знаешь?

– Нет. Она что? Твоя домработница?

– Да ты что! – Марина от возмущения не заметила, что сунула сигарету фильтром наружу и, чиркнув зажигалкой, подавилась дымом. Чертыхнулась, выбросила сигарету в открытую форточку.

– Ты что, правда не знаешь? Это же наша знаменитость. Капитан женской команды! Хоккей на траве! В федерации состоит!

Взяла новую сигарету, проверила фильтр, закурила.

– Слышала? У нее мама – ведущая актриса нашего театра.

Марина назвала фамилию.

– Знаешь такую? Нет? Ну и ладно. Я с ней через Гундяеву Лильку знакома. Лилька – тоже актриса. Да я тебя с ней сегодня знакомила. Красивая такая. Помнишь?

– Красивых не помню. Все страшные были, – отомстила вредная Тоська гостям. – На рыб похожие.

– На рыб? Да, если приглядеться, есть что-то... Особенно Дрисина. Она на сушеную стерлядь толстогубую похожа. Ой, не могу, – смеялась Марина. – А Лавский – на сома... Ой, Тонька, ядовитая ты, но глаз-алмаз... Молодец!

– А твой Генрих Осипович на какую рыбу похож? И где он? – вспомнила Тоська о муже Марины.

– Кстати, о Генрихе, – посерьезнела Марина. Затянулась последний раз и выбросила непогашенную сигарету в форточку. – Ты где ночуешь?

– Я думала у тебя. Что? Места-то вон сколько!

– Место-то есть, только мы завтра на дачу собираемся всей компанией. Ну ты понимаешь. У нас еще Гундяевы ночевать остаются. Они далеко живут.

– Господи, да ты постели мне где-нибудь. У вас столько комнат! Как в гостинице...

– Тонь, ну представь, завтра нам собираться, ехать на дачу, Гундяевы, опять же... А тут ты под ногами… Не обижайся. Но ведь так?

– Ну почему под ногами? Я утром встану и уеду. Куда я сейчас, ночью-то?

– Кто и куда ночью собирается ехать? – вошла на кухню Нина.

– Да вот Тоньке ночевать негде. Мы завтра рано утром на дачу едем.

– Тоня, а поедем к нам. У нас большая квартира. Места хватит. Мама будет рада.

– Спасибо. Если это удобно.

– Удобно, удобно…

– Нина, только ты не подумай, что я Тоню прогоняю. Нет, пожалуйста, пусть остается. Просто ей самой будет неудобно: завтра рано вставать, мы будем спешить...

– Да ничего я такого не думаю. Сейчас Саша заедет на машине. И мы поедем к нам. Пойдемте одеваться? – обратилась она к Тоне.

– А пельмени? – вспомнила Марина.

– Мне нельзя. У меня спортивный режим. А Тоню я дома покормлю. Угощай своих гостей!

Марина задержала Тоську за руку: «Ты точно не обиделась?»

– Точно. Ну не обиделась! Не обиделась! – она освободила свою руку от Марины и вполголоса спросила: – А кто он, этот Саша? Муж?

– Не-ет... – с любопытством глядя на Тоську, протянула Марина. – Брат. Интересный... Неженатый... Стихи пишет! – голосом свахи проговорила она и, не удержавшись, насплетничала вполголоса: – У него с Лилькой, которая актриса... Ну я знакомила тебя с ней… У них роман был! Но сейчас уже всё! Она теперь с Антоном Львовичем...

– Это который в очках, врач?

– Ты что! Какой врач! Он больше, чем врач! Он может помочь в исключительных случаях, если... что такое случится. У него, знаешь, какие связи! Марина уважительно подняла указательный палец.

– А что такое может случиться?

– С тобой в этом смысле ничего не случится! – засмеялась Марина и подтолкнула Тоську. – Ну, иди, переодевайся. Удачи!

***

Переодеваться Тоська не стала. Достала черную розу и снова приколола на платье. Игра началась, и роза откликнулась на нее, прошуршав «Са-ш-ш-а». Прошуршала такое знакомое имя! Так звали мальчика в школе, который был влюблен в нее. Они дружили. Давно это было...

Распрощавшись с Мариной, которую Тоська в очередной раз поклялась больше не знать, вышли на улицу.

Мороз тут же приморозил туфли к ее ногам. Ноги одеревенели. Начесанные волосы от теплого дыхания схватились морозом и стали похожи на вязаную шапочку из серебристого мохера. Такой мохер завезли осенью в сельпо. И она купила себе два мотка, чтобы связать крючком легкой ажурной вязкой берет и шарфик, как в журнале «Силуэт». Вязать крючком ее научила старушка-соседка в детстве.