Про Тоську. Книга 1. Училка. Сибирь

Девчонки в долгу не остались.

– «По проволоке дама идет, как телеграмма!» – сложила губы бантиком Валь Санна. – Как раз по твоей почтовой части.

– «Она по проволоке ходила, махала белою ногой», и Вольдемарта страсть схватила своей мозолистой рукой! – тут же вспомнила Тоська.

– «А вдруг потом она обманет, ведь от нее беды не ждешь», – продолжила Таня. – Ах, бедный, бедный Вольдемартик, ведь сам по проволке идешь!

– А ну вас… Чо вы? Ну вы чо? Я ж чо пришел... – вконец запутался Вольдемарт.

– Ну и чо ты пришел? Давай побыстрей! А то поздно уже!

– Ну чо… Любаня едет! Артистка. Вот. Ну концерт же намечается…

– Понятно! Хочешь, чтобы она нам класс показала?

– Ну!

– У нас свои классы есть, с пятого по десятый!

– Да я ж…

– Приводи, Вольдемарт, свою протеже! Пусть покажет, какой у нее класс!

– Сама ты протаже! – опять обиделся он.

– Ну ладно, не обижайся. Приводи свою Любаню.

Вольдемарт долго надевал тяжелое, на вате, пальто, сосредоточенно пристраивал под меховой воротник белое кашне. Медлил уходить. И наконец решился.

– Слышь, Антонида, а чо это за слово такое – протаже?

– Это Любаня твоя. Всем теперь можешь говорить, что она – твоя протеже.

– И чо теперь? – испугался Вольдемарт.

– А ничо! Не боись! Жениться после этого не обязательно!

Озадаченный Вольдемарт наконец ушел.

– Интересно, какая она, эта акробатка воздушная, которой мы в подметки не годимся? Тебе ее фотографии показывали?

– Только газетные. А там не разберешь. У всех лица одинаковые, из черно-серых точек. Приедет – увидим!

***

Таисия Матвеевна готовилась к репетиции. Ей нравилось руководить творческим процессом. Проверяя замечания баяниста насчет авторства песни, она порылась на полках школьной библиотеки и, к своему удивлению, нашла сборник стихов Фатьянова. А в нем – текст «народной» песни.

Да, песню они исполняли не совсем на его слова, а больше на свои. Но раз слова свои, значит песня – народная. Она всё правильно говорила! Логика у Таись Матвевны была безупречная.

Оповестить баяниста о следующей репетиции, назначенной на пятницу, завуч поручила Антониде Екимовне.

Петрович квартировал на самом краю деревни, «у деда». Старика все называли просто дед, без имени.

Тоська выяснила, как найти его избу, и после уроков пошла.

Низкая дедова изба была занесена снегом. Во дворе носилась безобидная драная собачонка.

Путаясь у Тоськи в ногах, она запрыгнула на крыльцо, залаяла и заскребла лапами по двери. Дверь была не заперта. Тоська прошла через сенцы, постучала. Никто не отозвался.

– Есть кто дома? – Тоська приоткрыла дверь.

Раздались шаркающие шаги, вышел дед.

– А? Чо нада? Заходь, девка, а то избу выстудишь!

– Здрасте, дедушка, а постоялец ваш дома? – Тоська вошла и закрыла дверь.

– Это чья ж ты будешь?

– Я – учительница. А охотник дома? Ну Петрович который…

– А… Не, нету… На охоте… А можа, и не на охоте…

– Дедушка, а вы ему не передадите про ре-пе-ти-цию в пят-ни-цу, – раздельно проговорила Тоська бестолковому деду. Он всё равно не понял.

– Рятица? Это чо за рятица?

Собачонка весело крутилась вокруг Тоськи. Та беспомощно стояла перед дедом и не знала, что делать.

– Я записку напишу. Передадите?

– Чой-то?

– Письмо ему! Я сейчас напишу.

– А-а… давай, – согласился дед.

Тоська вздохнула, достала лист бумаги и карандаш. Подумала и почему-то печатными буквами написала: «РЕПЕТИЦИЯ КОНЦЕРТА В ПЯТНИЦУ В 19 ЧАСОВ».

Положила листок на стол.

– Это отдайте охотнику Петровичу! Отдайте, когда он придет!

– А вот ентова я не знаю! Када захочет, тады и придет! – сокрушенно ударил себя по бокам дед.

Тоська только махнула рукой и пошла из избы, так и не поняв, предупредила она баяниста о репетиции или нет.

Но он сам заглянул к ним.

– Ой, как хорошо! – обрадовалась Тоська, – а то я заходила, а тебя не было. А деду так и не смогла ничего объяснить. Он тебе записку-то передал?

– Я сам нашел. Он ее уже на самокрутки хотел приспособить. А почему – печатными буквами?

– Это, наверное, после разговора с ним, когда я слова печатала, чтобы он понял.

– Да, дед занятный! – Петрович, улыбнувшись, выразительно щелкнул пальцами по шее. – Посмотрите, что я вам принес! Сегодня в район ездил по делам. Вот заодно…

Петрович достал… настоящий абажур! Кремового цвета с белой бахромой!

– А то от этой бутылки как-то неуютно. Не против, если я его сейчас повешу? Пока не совсем темно.

– Что ты! Конечно, не против! Мы поможем.

– Нет-нет, я сам.

Он всё развинтил, снял бутылку, поставил ее в угол рядом с мусорным ведром и повесил абажур. Включил свет. В комнате стало светло и уютно, тени спрятались за печку и там затаились. Петрович улыбнулся. У него была хорошая улыбка.

– Но это еще не всё! – сказал он с видом фокусника. – Я печенье с вафлями принес. Чайку попьем? Вы заканчивайте свои дела, а я сам всё приготовлю.

– Петрович! Нет слов! Вот жена твоя счастливая!

– Счастье у кого-то впереди. В моих планах на жизнь. Я ишшо молодой, неженатый Жених, одним словом, – балагурил он и хозяйничал: поставил чайник на плиту, нашел чашки, высыпал в хлебницу печенье, вафли.

Девчонки так и не ушли по своим делам. Сидели за столом, под абажуром, и смотрели на Петровича. На его красивые умелые руки, улыбку… Как всё ловко у него получается! С ним было уютно и спокойно. Стали пить чай.

– Юр, расскажи о себе!

– Да рассказывать-то особо нечего. Всё как у всех. Родился, учился, вот только не женился, а теперь работаю. Всё.

– А почему не женился?

– Не встретил пока никого, – ответил Петрович и почему-то посмотрел на Тоську.

– А – лауреат конкурса?

– Подумаешь, лауреат! Что здесь интересного! – пожал он плечами. – Расскажите лучше вы что-нибудь про жизнь в деревне.

– Хм... Может, про тот случай с водкой? – девчонки переглянулись. – Случай, прямо детективный! Рассказать?

– Интересно!

– Ну так вот… – начала Тоська. – Это случилось, когда мы втроем: я, Василиса и Полина – снимали «угол» у тетки Насти с дядь Лёней. «Углом» служил такой закуток без двери, рядом с кухней. Дверной проем загораживала ситцевая занавеска. В закутке помещались две кровати и стол у окна.

– А как же вы втроем на двух кроватях?

– Я спала одна, как королева, а девчонки вдвоем, валетом. Не роптали. Еще в избе жила хозяйская доча Гала со своим мужем…

– У них еще одна доча есть. Старшая. Любаня. Прибыла на днях в деревню на санях. Вольдемарт доложил. Она – артистка, акробатка воздушная.

– В концерте выступать будет. Вольдемарт за нее уже хлопотал.

– А Гала мужа себе из Новосибирска привезла. Познакомилась с ним, когда он там срочную службу служил. А она училась на «булгахтера». Фамилия его – Пронькин. Хлестаков, чистый Хлестаков! Каждый вечер как встанет в дверях, как начнет трындеть... Уж наизусть знаем, и как он на «приписку» в Новосибирске вставал, кого-то там подмазав коньяком...

– И что, приписали Пронькина-то?

– Ну, наверное, раз подмазал. И что он шоферит лучше всех в районе... И что в армии «деды» его боялись, а «салаги» уважали... Всё слышали уже сто раз, а ему всё неймется. Двери-то нет, не закроешь. А Гала ревнует. На нас злится! Не только, конечно, из-за Пронькина... Но дело не в этом. Пронькин вместе с дядь Лёней ездил в район за товаром и продуктами для сельпо. Как приедут ночью, сядут на кухне есть-выпивать и разговоры вести: дядь Лёня – громыхающим голосом, Пронькин – жидким тенорком. Пронькин всё пытается что-то значительное про себя объяснить. Но с дядь Лёней не забалуешь! Тот любит поговорить сам. У него так много вставных зубов, что он погромыхивает ими, когда говорит.

– Может, вставные челюсти?

– Может. Только у него их больше двух. Знаешь, как громыхает!

– Представляю...

– Не представляешь! – смеялись девчонки и звонко щелкали челюстями.

– Теперь сама история… – посерьезнела Тоська. И все со вниманием переключились на нее.

– Итак. Дело было зимой. Приближался Новый год. Дядя Лёня с Пронькиным поехали, как всегда, в райцентр за товаром, но к обычному времени не вернулись.

Появились уже под утро. Ввалились шумные, взволнованные, громогласные... Но как-то уж слишком – по-театральному… Перебивая друг друга, сразу стали рассказывать… В этот раз они везли водку. Получили как положено, с документами. Расписались, где надо. Их в райцентре всё начальство знает... – увлеченно рассказывала Тоська, уже изображая в лицах:

– Да, пап? Уважают. Всегда за руку!

– Сейчас не об этом!

Строго так глянул на него дядя Лёня, потом на нас: "Слышали про начальство?" – "А то!" – и продолжил:

– Загрузили цельный кузов ящиками с водкой. Сверху, как предписано, затянули брезентом. А как же! Правила знаем! Всё соблюдено! Поехали. Дорога дальняя, зимняя. Темная. Едем себе, едем...

– И вдруг какой-то грузовик обгоняет! – не выдержал Пронькин. – Чо за грузовик? Откель он взялся-то?

– Хрен его знает! Ну вот минуты три, нет, вру, четыре, – честно уточнил дядя Лёня, – едем с им бок о бок. Потом этот грузовик нас обгоняет и быстро так, вперед, вперед... А темень такая, ни хрена не видно, даже номеров не увидали. Вот, значит, приехали в деревню, брезент откинули…

Тут дядя Лёня держал паузу, как артист МХАТа. Мы аж дыхание затаили.

– Ну? – выдохнула тетка Настя.

– Ну! Баранки гну. А пяти ящиков с водкой-то нету! – страшно громыхнул он челюстями.

А Пронькин тут же, с готовой версией:

– Это вот тогда, когда этот грузовик к нам прижался, один перескочил в нашу машину и другому в кузов ящики с водкой и перебросал! Вот умельцы-то! Да, пап?

Тетка Настя как заголосит:

– Чо теперича делать-та?

А дядя Лёня ей:

– Не вой! Завтра протокол составим с участковым. Списывать будем!

А Пронькин:

– Это районные, пап... Точно. Они видели, как мы водку получали под роспись.

И нам:

– Ведь бок о бок... А мы и не поняли... Э-эх!

И дядя Лёня подытожил:

– Они. Больше некому. Будем актировать!

Тоська пристукнула кулаком по столу.

Петрович улыбнулся.

– И что? Списали?

– Списали. Заактировали. Участковый составил протокол. Мы как бы – «свидетели происшедшего со слов потерпевших»! Так участковый сказал.

– Кто-о-о?!!

– Участковый.

– Да я про свидетелей! Какие же вы свидетели? Ну вы даете!

– Да где уж нам! Это – они! А мы так, «свидетели происшедшего со слов потерпевшего»!

– Лихо! А в деревне что про это говорили?

– Завидовали.

И опять смеялись.

– Эх, девчонки, весело с вами. Даже идти к деду своему хмельному не хочется. Но надо. Хотите, сыграю вам на гитаре на прощанье? Чтоб спалось хорошо?

– А ты и на гитаре играешь?

– Так, немного.

Тоська принесла гитару.

Петрович подстроил ее, опробовал. Взял несколько аккордов…

– На меня надвигается по реке битый лед… – запел, да так хорошо, что девчонки радостно взвизгнули, как поклонницы на концерте. – На реке навигация, на реке – пароход…

– Па-ро-ход белый-беленький,

дым над красной трубой…

Мы по палубе бегали,

целовались с тобой… –

они уже пели вместе с Петровичем.

– Пахнет палуба клевером,

хорошо, как в лесу.

И бумажка приклеена

у тебя на носу… –

улыбаясь, пел он. И девчонки тоже улыбались и пели.

Было хорошо.

Милый, милый Петрович…

***

В пятницу, после уроков, в учительской собирали деньги на банкет. После концерта полагалось застолье. Таись Матвевна подсчитывала на скольких человек накрывать стол.

– А баянист наш, Юрий Петрович, один будет? Кто знает? Он, вообще-то, женат? – с интересом спросила она.

– Нет, не женат! – доложила Валь Санна.

– Откуда информация? – деловито поинтересовалась завуч.

– Он так сам сказал.

– Слушайте, может, тогда у Лидии Кузьминишны застолье устроим? – предложила добрая Екатерина Максимовна. – А, Лида? Сколько тебе одной-то жить? Да ребенка поднимать? Ему уж сколько? Двенадцать? Тяжело. А баянист – мужчина молодой, добрый, на баяне играет. Может, у вас что и сладится?

– Ой, ну зачем же? – засмущалась химичка.

– Всё. Застолье – у Лидии Кузьминишны. Решено! – утвердила завуч. Про себя она решила, что по сравнению с химичкой находится в лучшем положении одиночества, потому что у нее хорошая должность, карьерный рост… Муж даже помешал бы в ее ситуации…

Сконфуженно улыбаясь, химичка выскочила за дверь.

– Товарищи учителя! – понизила голос Таисия Матвеевна. – После застолья не засиживаемся! Юрия Петровича оставляем с Лидией Кузьминишной! Всем понятно? Молодежь?

– Понятно. Конечно. Уйдем, оставим их вдвоем.

Помочь устроить личную жизнь женщине с ребенком хотели все.

***

Вечером учителя собрались в клубе на генеральную репетицию. Зрителей не пускали.

– Завтра, завтра всё увидите! Концерт завтра!

Вольдемарт пришел заранее и привел, как обещал, акробатку Любаню. Вместе с ней пришли Гала, как всегда злая и чем-то недовольная, и Пронькин, как всегда веселый и шебутной. Они парадно сидели в зрительном зале. На сестрах были одинаковые вязаные шапки из белого мохера, купленные Любаней на городском рынке, и песцовые воротники – подарок от отца-охотника. Между шапкой и воротником – квадратные лица молодого дяди Лёни.

Белое кашне Вольдемарта делало его похожим на свата. Он важно сидел, ждал, когда обратят на них внимание. Обратили.

– Это кто ж? Никак Любаня? Артистка наша? – увидел первым Пал Максимыч.

– Я! Вот в гости приехала! – улыбнулась Любаня. Редкие зубы делали улыбку некрасивой.

– Ты как? Посмотреть? Или, может, выступишь?

– Я сначала посмотрю, что у вас за концерт такой!

«Ишь какая! Пожила в городе и загордилась!» – подумали многие, а Пал Максимыч сказал:

– Что ж! Ты теперь городская, от деревни отвыкла. А посмотреть – посмотри…

Таись Матвевна энергично начала репетицию. Попробовала с хором заменить в песне «цветами» на «лесами». Но переучить слова, которые уже запеты, оказалось трудно. Решили петь по-старому. Петрович, как главный консультант, не возражал. Репетировать начали вяло, но потом учителя разошлись. Пришел кураж, и они азартно пели, плясали, стучали на ложках и по бутылкам. Таись Матвевна переставляла номера, уточняла их порядок в концерте.

В это время Вольдемарт уламывал артистку:

– Любань, ну ты чо? Сидишь как засватанная? Покажи класс! Давай!

Пронькин тут же подключился:

– Любань, ты ж костюм с собой взяла! Я ж видел! Покажись. Пусть подивятся! Гал, ну скажи ей!

– Чо пристал? Как захочет! Чо я ей, приказывать буду? Чо я – училка?

Гала не любила молодых и веселых училок. Когда их видела, появлялось раздражение и непонятная злость. Нет, понятная. Было от чего. Мало того, что Пронькин возле них вертится... А он ей не без труда достался. Так она еще не могла забыть, как должна была готовить по утрам еду им, когда они квартировали у них. Мать велела.

Гала встретилась глазами с Тоськой и на ее приветливый взгляд демонстративно отвернулась и зло посмотрела куда-то в зал. Тоська на это только улыбнулась: «Ох, уж эта Гала...»

…Каждое раннее утро их будил демонстративный грохот поленьев у печки. Звонко лилась вода из ведра в кастрюли. Кухонная возня беременной Галы сопровождалась ее громким ворчанием на нехозяйственных молодых девок, которые труда не знают. Каждое утро тушилась картошка, сверху присыпанная кусочками мороженого гуся.

– Девки, идите исть! – кричала им Гала и уходила досыпать. До занятий в школе оставалось еще много времени. Есть рано утром девкам не хотелось. Они пили кофе с бутербродами и бежали в школу. Гала за это ненавидела их еще больше, но продолжала каждое утро со злостью чистить картошку.

Зато деревенским, интересующимся, сколько девки за комнату платят, тетка Настя отвечала: «А чо вы хотели? Я девкам кажный день гуся тушеного исть даю».

Любаня сидела и то ли жеманилась, то ли смущалась. Она сама не могла понять. Ее почему-то стеснял баянист. Незнакомый симпатичный мужчина. Молодой. По виду городской. Он ей сразу понравился. И это мешало сосредоточиться. Жизнь в городе учила ее быть деятельной и энергичной. Ее соседка по общежитию красивая хохлушка Оксана говорила: «Пид лежачий каминь вода не тече, а роки витикають!» Еще как! Уж за тридцатник навитикало! А жениха всё нет. Она вспомнила, как вела себя Оксана с кавалерами, вспомнила цирковые уроки, где учили актерскому апломбу. Среди училок – она обвела их критическим взглядом – нет никого, кто с Оксанкой сравнится. Не, вон есть одна, тоже ничего… Смотрит в нашу сторону.

Тоська отвела взгляд от артистки. Она ей не понравилась: «На сестру похожа. А Гала – как крепкий пенек. Если и артистка такая же, то ей лучше выходить на сцену в борцовском полосатом купальнике и перебрасывать гири! А восторженного Вольдемарта – рядом. В униформе. Пусть гири ловит!»

У Тоськи не прошла досада от его пренебрежительного бахвальства. Она сошла со сцены в зал и села рядом с учителями.

Таись Матвевна объявила перерыв. Петрович остался на сцене и что-то тихо наигрывал на баяне.

Любаня еще раз внимательно осмотрела его, поразмышляла и решилась.

– Ладно, выступлю. Так и быть, – сказала она Вольдемарту и пошла к сцене.

Подошла к баянисту, не снимая пальто и шапки. В городской мохеровой шапке она должна смотреться выгоднее училок в деревенских платках.

– Здравствуйте, а меня Любой зовут! – обезоруживающе, как это делала Оксана, улыбнулась она. – А вас как?

– А я – Юрий Петрович.

– А почему так официально? – кокетливо спросила Любаня. – Вы такой молодой, что можете называться просто Юра.

– Можно и Юра, – согласился он, – или Петрович, как меня здесь теперь называют! И из вежливости спросил: – А вы и есть та самая артистка-акробатка?

– О! Какая я знаменитая! – жеманилась Любаня, подражая Оксане. – Меня пригласили выступить в вашем концерте. Как насчет музыкального сопровождения?

– Всё что угодно! Марш, вальс, полька, твист… Что вы предпочитаете?

– Что-нибудь не слишком быстрое. И – чувствительное… – посмотрела на него Любаня женским взглядом. Такой взгляд у Оксанки был неотразим.

– И цветные фонари включите!

Лаборант Олешко метнулся и включил несколько фонарей.

– Вот сюда направь! – показала она в правый угол сцены. – И всегда держи свет только на мне! Пол на сцене должен быть темным! В зале свет выключи!

Олешко всё исполнил. Сцена сразу преобразилась! Стала радостной, как в цирке.

– Антонида Екимовна! – забеспокоилась Таисия Матвеевна, – объявить же номер надо!

Тоська вышла на сцену.

– А сейчас… – она выдержала значительную паузу, – выступит наша гостья. Из южного украинского города! Она покажет нам свою «бодрость духа, грацию и пластику»! Па-а-просим, товарищи!

Все захлопали и замерли, устремив свои взгляды туда, куда были нацелены разноцветные лучи. Петрович заиграл: пам-па-ра-а-а… пам-па-ти-ра-ра-ра-а… Волшебная музыка знойного танго «Маленький цветок» обещала сказочное действие!

Любаня дождалась начала самого эффектного музыкального такта: «Оп–ля!»

Она появилась блестящая с ног до головы, переливающаяся под светом фонарей! Воздушная короткая юбочка зрительно удлиняла ее ноги. Любаня еще приподнялась на цыпочки. Волосы она затянула блестящей лентой в хвост на затылке, и он, встав пальмочкой, тоже прибавил ей роста. Любаня задействовала все известные ей хитрости и умело скрыла свою коренастую, мускулистую фигуру. Ожидание, музыка, свет, блестящая Любаня! Новогодняя сказка!

Аплодисменты…

И Любаня пошла по диагонали сцены, аккуратно переставляя ноги, по одной линии, разведя руки в стороны и покачивая ими для равновесия. Казалось, что она идет по канату, освещенная разноцветными лучами...

Темная высокая сцена и невидимый пол создавали иллюзию воздушного пространства.

Остановилась, подняла согнутую ногу, качнулась телом...

В зале непроизвольно ахнули. А Любаня подпружинила на одной ноге, подпрыгнула, приземлилась, покачалась и села на шпагат.

За музыкой она не следила, и Петрович играл, как тапёр в кинотеатре, меняя темп и всячески подстраиваясь под ее телодвижения.

Любаня вставала на мускулистые руки, крутила колесо, мелькая крепкими ногами, делала мостик, балансируя и чудом удерживаясь на канате.

Зал следил, затаив дыхание. Взрослые люди, как дети, верили в чудеса.

Под конец номера она подошла к краю сцены, замерла в красивой позе, покачалась и артистично спрыгнула в зал. Лучи света тут же осветили ее.

Полная иллюзия прыжка с каната!

Молодец Любаня. Артистка!

Она по боковым ступенькам взбежала на сцену и профессионально стала делать поклоны. Красивые, с полусогнутой ногой назад. Прямо, влево и вправо. Как в цирке на арене!

Петрович быстро подстроился и заиграл цирковой марш.

Все восторженно захлопали.

– Любаня! Молоток! – надрывался Вольдемарт.

Пронькин засвистел Соловьем-разбойником!

Любаня послала воздушный поцелуй баянисту, на цыпочках попятилась к заднику и исчезла за ним. Все продолжали хлопать. Она еще раз появилась, профессионально улыбаясь, раскинув руки к залу… Те же поклоны. Воздушный поцелуй. Исчезла.

Все хлопали, не жалея ладоней.

Вольдемарт, торжественный, как будто это он сейчас крутил колесо, громко объяснял сидевшим рядом:

– Это я ее пригласил! Я вот девчатам говорил, мол, артистка приехала. Настоящая…

Но его никто не слушал, переговариваясь между собой: «Прям, как в цирке!..»

– А ты чо, прямо из Новосибирска? – панибратски подошел к Петровичу довольный Пронькин и, не дожидаясь ответа, заговорил: – Я тоже оттуда, как на приписку стал после армии, а вот пришлось с Галой сюда ехать, шоферить. Ты когда назад-то?

Петрович не успел ответить. Таисия Матвеевна призвала к тишине и напомнила, что завтра, в субботу, состоится концерт.

– Акробатический этюд физрука включен в первое отделение. А канат Любани – во второе. Сюрпризом! И чтобы все участники концерта были за час до начала! После концерта состоится застолье у Лидии Кузьминишны. А сейчас все свободны.

Учителя стали одеваться и потянулись к выходу. Юрий Петрович понес баян в шкаф.

– Юра, подождите! – Любаня, уже в пальто и мохеровой шапке, вышла из-за занавеса. – Ну как вам? Понравилось?

– Очень. Всем понравилось. Завтра – под ту же музыку?

– А меня на банкет пригласят? – кокетливо провела она пальчиком по песцовому воротнику.

– Вас, как звезду концерта? – проследил Петрович за движением пальчика и заключил: – Вас – в первую очередь!

– А вы тоже будете? – поглаживая мех рукой, с Оксаниной загадочной интонацией спросила Любаня.

– Куда ж я денусь! – обреченно вздохнул Петрович, глядя на песцовый воротник.

– Ну, тогда до завтра! – Любаня театрально поболтала в воздухе рукой на прощание и пошла Оксаниной походкой победительницы к выходу. После такой грамотно проведенной репризы обязательно смотрят вслед.

Петрович вслед ей не смотрел. Чему-то улыбаясь, он ставил баян в шкаф под ключ.

***

Необыкновенные репетиции обсуждала вся деревня. Концерта ждали с нетерпением. Концерты здесь были редкостью.