Истории Антонины Найденовой. Круиз

– Он – старый! Посмотрите! – показывала она царапины на корпусе.

– Ну и что? И такой можно продать! – парировала толстая таможенница в форме.

– Поймите! Мне без него никак нельзя. Я – хореограф! Я сочиняю танцы. Мне нужно слушать музыку!

Митрич наблюдал за ними, стоя в очереди: «Денег ждет!» и уже готов был прийти на помощь, но таможенница махнула рукой: «Проходи!» И Тоня, облегченно вздохнув и даже сказав: «Спасибо!», прошла за границу.

– Горжетки… Чернобурки… На продажу… Танцуют в них… Хозяин закупился… – пронеслось по очереди.

Митрич отошел от своего места, чтобы получше разглядеть, что происходит в зале.

А там металась разгневанная Лида, директор театра «Китоврас. На ее плечах и раскинутых в сторону руках гроздьями висели черно-бурые лисы с болтающимися лапками. Меха не пропускали! Уж если старый магнитофон вызвал подозрения, то что говорить про лисьи горжетки, да еще в таком количестве?

За горжетки можно было не волноваться. Лида танком прошла с ними через таможню. Если, конечно, танки умеют договариваться с таможней. Лида сумела. Или это сумела ее охрана? А может, на таможне – свои, конкретные ребята, озвучивающие цену вопроса… – так фантазировал Митрич, не забывая наблюдать за проходящими таможню артистками…

Анжелу Винер, девушку-«каучук» Митрич заметил сразу. С виду такая как все, а приглядеться, так не такая. Стоит прямо, а ноги выгибаются назад дугой в коленной чашечке. Казалось, что нажми ей на голову, и она сложится как перочинный ножик. И руки у нее какие-то безмышечные, вялые, и длинные пальцы как-то по-паучьи шевелятся. Перебирает ими ремешок небольшой сумочки. Нервничает чего-то. Глаза огромные, испуганные. Чемодан Анжелы положил на стойку парень-качок с прямыми светлыми волосами, собранными сзади в хвост. Лицо его почему-то было знакомо Митричу.

Круглолицый таможенник, похожий на Павла Артемьевича Верещагина из «Белого солнца», осматривал содержимое ее чемодана очень тщательно. Верещагин нравился Митричу. И этот таможенник был ему симпатичен из-за этого сходства. Не человек ли это Кольцова? Каждую вещь Анжелы он вынимал из пакетов. Извлек сценический костюм, блестящий, как змеиная кожа. Потом внимательно рассмотрел корону. Раскинул, как на прилавке, длинное зеленое платье, сверкающее отделкой, простукал пустой чемодан. Анжела испуганно наблюдала за его действиями. Спутник спокойно стоял рядом. Потом Анжелу увела таможенница для личного досмотра. Спутник опять спокойно ждал, наблюдая, как «Верещагин» аккуратно собирает вещи и укладывает их назад в чемодан. Вернулась Анжела. Парень легко подхватил чемодан со стойки, и они пошли в зал.

Белокурую Марго тоже досматривал «Верещагин». Митрич знал, что она везет доллары на шубу. В поезде подслушал. И не только она, судя по разговору артисток. Но ни у кого их не нашли! Уж если они такие умелые, то что говорить про ту, которая везет брошь?

Потом ее место заняла круглолицая девушка с русой косой в распахнутом тулупчике и в красном платке, завязанном на затылке. Никак певица Маруся?

Человек Кольцова рассказывал, что ее Бахмач нашел сам. Крупная, русоволосая, круглолицая и очень голосистая. Как раз на вкус Бахмача. На певицу Мордасову похожа. Матушка его очень Мордасову любила. «Салют бьет, и Мордасова поет!»

«Мордасова» пела в ресторане, куда Бахмач со своей бригадой есть ходил. У Бахмача к еде был вкус особый. Сибирский. Для него главными русскими продуктами были грибы и сибирская рыба: «Омуль, чир, муксун, нельма… – перечислял он и, подражая кому-то, важно рассуждал: «Но где в Москве такие речные деликатесы достанешь?» Поэтому ему приходилось «обходиться» осетровыми! И полюбилась ему и ушица из стерлядки, и белужья икорка, и янтарная осетринка… «Тоже ведь русская еда! А уж соленые рыжики под водочку или груздочек соленый! – складывал он щепотью пальцы, поднося к губам и одобрительно цокая: – Когда-то с матерью собирали, сушили, солили!»

Бахмач уже прикидывал, как и ресторан свой заведет. Дорогих гостей в ресторане будет потчевать «дарами земли сибирской, супами и похлебками, пельменями домашними рукодельными, кушаньями мясными, будто в печи приготовленными, пирожками домашними да блинами румяными. Ядреного кваску, да пряную медовуху будет подавать. Да настоечку свою, как мать делала: «Клюковку» да «Хреновуху». А потом гостей развлекать русскими танцами да песнями народными!» – так думалось ему, когда он, размягченный выпивкой, задремывал после вкусного и сытного обеда.

«Так наши прародители делали! Хотя, может мой пра-прадед так и не гулял! Вроде, как из крестьян был… из пашенных… Не пришлось ему… Ладно… я уж за него. А может прародитель мой из эуштинских татар был? Эти людьми служилыми были, смелыми… В кого я такой!..» – вспоминал он свои «подвиги»!

Однажды вот так выпили-закусили, послушали «Мордасову». Когда она закончила петь песню Мадонны «La Isla Bonita» на английском языке, Бахмач подозвал ее к столу. Подошла она, круглолицая, с нежным румянцем на щеках, кожа белая, прозрачная… Не девка, а яблоко «Белый налив»!

– Ну и что ты с такой красотой русской хрень английскую поешь? Давай нашу! «Валенки»! Сможешь?

– А то! – подбоченилась певица, да как выдаст по-мордасовски: «Ва-а-ленки-и, да ва-а-ленки-и… эх, да не подши-иты, ста-ареньки…» Бахмач глянул на пацанов, те большие пальцы держат: «Во девка! Ядрена-Матрена!»

– У меня работать будешь!

– Это где?

– В варьете моем.

– В проститутки не пойду!

– Дура! Это же варьете!

– Потому и говорю, что не пойду! Я – девушка порядошная.

– Это мы еще посмотрим! Я тебя зову в варьете петь. В проститутки – в другую очередь.

– Подумать надо!

– Ишь ты, какая смелая! Зовут-то тебя как?

– Мария.

– Маруся значит. Завтра, Маруся, на репетицию придешь. Куда, тебе скажут!

«Вот с тех пор и поет у него!» – с улыбкой глядя на Марусю, вспомнил Митрич рассказ Кольцова, знавший эти подробности от своего человека, работающего у Бахмача.

После Маруси к стойке подошел молодой мужчина простого вида. Он поставил большой черный футляр на стойку, щелкнул замками и достал баян. Баян был красивый: блестящий, черный, лакированный, с перламутровой инкрустацией на корпусе! Таможенники разное видели, но и те, с таким интересом разглядывали его! Митрич вспомнил, что слышал от Кольцова и о баянисте. Музыканта с баяном забрали прямо с Арбата. Играл тот мастерски. «Хорошо на кнопки жмешь! Где научился?» «Консерваторию закончил по классу баяна». – «Молоток! Будешь у меня работать! Деньгами не обижу!»

Вещи Митрича, подошедшего последним, осматривал тоже «Верещагин».

– Здравствуйте, я – Павел, – улыбнулся он, раскрывая его сумку.

– Не Артемьевич, случайно?

– Нет.

– А то я уж подумал, что полный тезка того Верещагина из фильма.

– А-а… Помню. Мой любимый герой!

– Мой – тоже. Я – Алексей Дмитрич.

– Я знаю. И вот, Алексей Дмитрич, за державу мне так же обидно, но ничего контрабандного обнаружить не сумел. Проверил тщательно тех, кого указал в сообщении Кольцов. Ту, что Винер и еще нескольких, досмотрели. Не обнаружили ничего похожего на лилию. Они могли замаскировать. Был у одной кулон в виде бабочки с крылышками вверх, а между ними – янтарь овалом. Была брошка в виде цветочка без камня. Турмалинчики, бирюза были. Я в этом разбираюсь. А, вот еще, – вспомнил Павел, – у одной артистки в волосах была заколка интересная: большая вишня лежит на перламутровых листиках. Волосы у нее такие густые. Спрашиваю, что за камень? Вишневый янтарь. «Зимняя вишня», говорит, заколка называется! Очень красивая! Если вам это интересно, то артистка в коричневом тулупчике и джинсах, а на голове – полно волос! Надменная такая!

Так они разговаривали, пока таможенник Павел неспешно досматривал его сумку.

– Так что извините, ничего не обнаружил! Можете проходить. Успеха и счастливого пути!

– Спасибо! Счастливо оставаться!

Они улыбнулись друг другу, и Митрич прошел в зал, где столпились прошедшие таможню. Артистов «Китовраса» уже не было. «Зимняя вишня» говоришь? У одной стриптизерки был псевдоним «Зимняя вишня»! И что за камень такой – вишневый янтарь? Посмотрим! Проверим! Он огляделся, ища знакомые лица. Невдалеке увидел Тоню, ее артистов, стоящих кучкой, улыбающегося в усы директора Жору. Тоня призывно махнула ему рукой. Он подошел.

– Ксендзы охмуряют нашего Игоряшу! – кивнул Жора в сторону пестрой группы, в центре которой маячил их артист. – Как бы не переманили! Самый охмурёж идет!

– А кто они?

– Алекс называет их «балетом», – благодушно объяснил Жора. Артист, заметив, что его «засекли», выбрался из толпы и поспешил к своим.

– Ох, уведут нашего Игоряшу! – запричитал смешливый Олег.

– Что я – телок на веревочке, чтобы меня уводили? – обиделся подошедший Игоряша. – Просто позвали познакомиться. Что здесь такого?

– Ну и как? Познакомились, пан Козлевич?

– Познакомились!

– И что?

– Ничего. Они называют Алекса мамой! Таможня их так шмонала! Вон последний идет!

От таможенной стойки отошел спортивный парень. Заметив, что на него обратили внимание, подошел к артистам.

– Он та-акой пра-ативный! – пожаловался, махнув кистью в сторону таможенника и сразу стал похож на певца Пенкина.

– Приставал? – ухмыльнулся Жора.

– Он пряма-а манья-ак какой-то! – крутил парень кистью.

– Сексуальный? – подыграла Тоня.

– Не-е, не о-очень! Их здесь много таких. Он и к девушке приставал, пра-ативный! Девушка-а, мы с ва-ами па-адруги по несчастью! – обратился он уже к Марго и манерно протянул ей свою руку: – Кира!

– Марго-о! – так же манерно протянула она свою. Они соприкоснулись пальцами, Кира подхватил Марго под руку и, что-то нашептывая, потащил в сторону.

– Алё, гараж! – возмущенно закричал вслед им Тёма. – Ты куда это ее повел?

– Мущщина! Не кипишитесь! Ща вернется!

Марго повернулась и, смеясь, помахала Тёме ручкой. Тёма растерялся и по привычке сказал: «Ритка, сука! Точно убью ее когда-нибудь!»

– Ты лучше к Соньке вернись! У нее родители бога-ата-и, сама с возрастом растолстеет, никто на нее не глянет. И тебе верной будет! – сказал веселый Олег.

– Сам женись!

– А что? Начинаю подбивать клинья!

– Дураки! – закричала черноглазая Сонька. – Нужны вы мне! Я замуж не собираюсь!

– Куды ты денисся! – засмеялся Олег.

Сонька показала ему язык и повернулась к стоящей рядом Вике. Та сочувственно кивнула: «Понимаю. Тёмка к Марго перебежал!»

– И чего они в ней находят?

– Ну как? Она – сексапильная! – сказала Вика, но как-то неискренне. Митрич понял, что она заступилась за Марго из чувства справедливости, потому что считает ее своей подругой.

– Ага! Вон какой шрам на жопе! Я бы с таким постеснялась в баню пойти, не то, что на сцену! А ей, хоть бы что! Как с гуся вода! – и, досадливо отвернувшись от не поддержавшей ее Вики, прошипела: – Зараза! Ненавижу!

«Ну и отношения!» – удивился Митрич, украдкой разглядывая Соню. А она уже отвернулась в другую сторону, чтобы не видеть подбежавшую к ним Марго.

– О чем ты с ним шепталась? Я видел, – начал Тёма, но тут раздался дурашливый голос директора Жоры: – Ту-ту-у-у-у! Михаил Светлов! Руссо туристо! Облико морале! Все на корабль!

– Отдать швартовые! – весело приказал Олег.

– Мы их не брали, чтобы отдавать!

– Отдать швартовы! Швартов – слово голландское! – проворкотал директор.

– А что это значит?

– Тяжелый канат значит. Олега списать на берег!

– Я и так на берегу!

– А про кофры забыли? Что, тоже оставляем на берегу?

Кофрами, в которых хранился актерский реквизит, они называли списанные глубокие ящики из-под армейских ЗИП-ов, которые сумел достать Жора и даже расплатился за них театральными контрамарками. Это Митрич узнал в поезде от него самого.

– По двое. Кто со мной?

Артисты быстро распределились по двое. Подхватили ящики за ручки и пошли на выход, чтобы успеть на теплоход до отдачи швартовов.

На теплоходе «Федор Шаляпин»

Директорское место в каюте-люкс было занято.

Никак, Лида опять разместилась. Митрич не то, что скандалить, даже выяснять не стал, как так могло получиться, что его место занято! Ему было достаточно извинения милой стюардессы, которая уж совсем была не при чем. Она отвела его вниз, на нижнюю палубу в двухместную каюту.

Каюта напоминала его недавнее место в плацкартном вагоне: спальные полки одна над другой, рядом дверь в туалет-душ, у иллюминатора – столик с сиденьями по бокам. Не хватало только поездного соседа Азама.

Но тут в дверь постучали, и он появился вместе с уже знакомой стюардессой. Увидев Митрича, притормозил в дверях. Но девушка подтолкнула его и сказала с извинительной улыбкой.

– Место этого господина в каюте-люкс на верхней палубе занято!

– Здесь на нижней палубе его можно называть товарищем! – пошутил Митрич. Стюардесса не поняла, посмотрела вопросительно.

– А кем занято? Балериной Региной?

– Извините, – чему-то испугалась девушка и поспешила уйти. Азам всё еще стоял у дверей.

– Салом алайкум! Добро пожаловать! – с шутливой обреченностью сказал Митрич. – Проходите!

– Салом! – Азам оторвался от стены, неуверенно прошел, как будто всё еще раздумывая, оставаться ли здесь. «Боится меня?» – И Митрич радушно похлопал по полкам:

– Выбирайте место: верхнее, нижнее?

Азам понял: сощурил в хитрой улыбке глаза, по-восточному уважительно показал на нижнюю: – Твоя! – и поставил портфель на верхнюю – Моя!

Места для еды им были определены в VIP-зале, в уютном небольшом ресторане. Но Митрич, узнав, что все артисты будут столоваться в другом месте, отказался от важного места и попросился к ним, в общий зал, напоминающий общепитовскую столовую. В ней опять собрались все из плацкарты: те, которые по второму сорту.

«Хотя нет», – огляделся он за ужином и увидел, что здесь столуется весь состав варьете «Китоврас» и даже пародист Алекс со своим «балетом». Сидели за столами и рядовые пассажиры. Но тоже «свои». И бандиты смирно сидели тут же. Наверное, самые низшие в их бандитской иерархии.

В дверях показался Славик. Встретился взглядом с Митричем и поприветствовал сжатым кулаком: «Но пассаран!» Тот ответил. Славик оглядел зал и исчез. У него было место в VIP-зале.

За Митричем в общий зал пошел и узбек. Они опять сидели за одним столом. Азам улыбался и молчал. Портфель стоял у него на коленях и мешал ему есть. Но он терпеливо вытягивал шею к тарелке и не убирал его с колен. Митрич вспомнил, как в поезде Славик девчонок ворами пугал, чтобы сумки берегли. Славик и тут был легок на помине. Он опять появился в дверях, но на сей раз прошел в зал и подошел к их столику.

– Пришли поменяться местами, чтобы с красавицами в одном зале столоваться? – спросил Митрич.

– Ага! Женщины, которые випы, все старые и страшные. Глядя на них, пропадает аппетит! А тут, наоборот, появляется! Как? Махнемся, не глядя?

– Нет. Я аппетит хочу поберечь! Может, Азам захочет?

– Азам! Как? Махнемся? Менга – сюда! Сенга – туда! – показал Славик жестами.

– Йук… Туда-суда… Йук… – покачал головой Азам и, сложив губы трубочкой, стал пить чай. И опять Митричу показалось, что в глазах его мелькнуло не простодушие, а ирония. Глазки узкие, а вот мелькает.

– Ну как хочешь! – и Славик, потеряв интерес к Азаму, обратился к Митричу. – Завтра с утра – в бассейн! С девчонками! Встретимся! А сейчас – баиньки! До завтра!

– Спокойной ночи!

Азам допил свой чай, и они тоже отправились «баиньки». Узбек оказался хорошим соседом. С разговорами не лез, всё делал молча: умылся, залез на верхнюю полку и тут же уснул. Уснул на нижней полке и Митрич.

Одесса – Стамбул

День первый

На следующее утро перед завтраком Митрич задержался в каюте. Порезался, когда брился. И перед зеркалом аккуратно залеплял ранку пластырем. Азам подождал, потом взял портфель и пошел на завтрак один. В дверь постучали.

– Да-да!

– Извините. Не помешаю? Я – ваш стюард. Меня зовут Тимур.

– А вчера была девушка!

– Она попросила меня поменяться с ней. Ее на нижней палубе немного укачивает. Да и работы здесь побольше! Но это – между нами.

– Конечно-конечно! Я понимаю! «Хотя, с чего здесь больше работы?»

– Спасибо! Я буду у вас убирать. Помогать во время круиза. Если будут какие-то проблемы, вопросы – в коридоре кнопка звонка. Набрать номер стюарда. Мой номер 6. На ресепшене вы можете спросить почту на свое имя.

– На чем? Извините, не расслышал!

– Ресепшен. Это стойка регистратуры. В холле.

– Понятно. Буду спрашивать.

– Да. Каждый день. Вы можете целиком полагаться на меня, Алексей Дмитриевич! – понизив голос, назвал стюард его по имени-отчеству.

– Спасибо, – внимательно посмотрев на него, ответил он.

Странный узбек

После завтрака соседи опять молча шли в каюту. Идти и молчать было неловко, и Алексей Дмитрич попытался разговорить спутника, задавая самые простые вопросы о погоде, о бассейне, о корабле. Азам разговор поддерживал улыбкой и кивками, и глаза его лучились в щелочках.

«В каком качестве-то этот «дехканин» попал на круизный нефтяной корпоратив? Русского не знает. Он что, не служил в армии? Может откосил по причине какого-нибудь плоскостопия? Или откупился? А сейчас скинулись всем кишлаком, путевку купили и список написали, кому чего купить и отправили, как самого непьющего в круиз. А список в портфеле лежит, потерять боится. Поэтому и таскает портфель с собой, хоть и заучил его наизусть!» – вспоминал Высоцкого и фантазировал про себя Митрич.

– Наверное, родственники заказали подарки привезти?

– Подаркы… Ҳадя… Ха шундай…

– Список-то составили? В портфеле лежит?

– Жойида! – Азам радостно похлопал рукой по портфелю.

И Митрич из озорства (никак не мог привыкнуть, что он уже солидный человек на пенсии) запел из Высоцкого. Больно уж к месту пришлось:

«…Ну а мне – вот это желтое в таре-елке…» – разошелся он.

Азам улыбался, внимательно слушал и кивал головой.

– Кофе, икра – яхши! Вино – ёмон! – сказал, когда сосед закончил петь.

– Вы так считаете? – озадачился Митрич, не ожидавший его реакции, и спросил: – А вот что это такое желтое да еще в тарелке? А? Как думаете?

– Яхши… яхши… – улыбаясь, кивал головой Азам. И опять Митричу показалось, что улыбка его не добродушная, а ироничная. Ну так показалось.

Их перегнала Вика: «Все – в бассейн! В здоровом теле – здоровый дух!» – закричала она и призывно помахала рукой: «Давайте со мной!»

– А что? Пойдем поплаваем? – Митрич сделал руками плавательные движения.

– Йук, – замотал Азам головой. – Уйқу! – и тоже руками показал – сложил ладони под щекой и глаза закрыл.

– Окей! Отдыхайте!

Сложив вещи для бассейна в сумку, Алексей Дмитрич вышел на палубу.

Яркое солнце заставило его прищуриться, сморщиться и вернуться за очками в каюту. Подойдя к каюте и, вспомнив, что Азам спит, он тихо и аккуратно взялся за ручку. Дверь была закрыта на ключ, а он, уходя, дверь не закрывал. И еще показалось, что в каюте кто-то говорит. Митрич прислушался. Да, кто-то говорил…

Кто-то говорил, хоть и приглушая звук, но ясно и напористо. И, как показалось, по-английски! О чем, не понял. Как и все послевоенные школьники, учил в школе немецкий.

Он стоял за дверью, слушал и не знал, как поступить. Постучать? Открыть ключом? Уйти? В каюте тем временем стало тихо, и он отошел от двери, прошел по коридору и остановился на выходе, оставив дверь в поле зрения. Из каюты никто не выходил. Подождав еще немного, он неспешно, даже напевая что-то, отправился назад. Легонько стукнув пальцами по двери, подергал ручку, и дверь открылась! Азам лежал на верхней полке и посапывал. Больше никого в каюте не было. Ни в санузле, ни под нижней полкой. Если только этот кто-то не ушел через круглый иллюминатор.

Митрич взял очки, снова вышел, по пути нажал кнопку вызова стюарда. Ожидал недолго.

– Слушаю вас. Что вы хотели? – спросил вышколенный стюард с предупредительной улыбкой по имени Тимур.

– Нельзя ли вечером заменить мне банное полотенце. Иду сейчас с ним в бассейн. Замените только одно. Мой сосед спит. В бассейн не идет. Остался один в каюте спать. Интересный он человек! Кто он такой?

– Все будет сделано. Полотенце вам будет заменено, – кивнул головой стюард и исчез.

***

Митрич вернулся на палубу. Погода изменилась. Солнце закрыли кучевые облака. Плотные облака напоминали комья ваты, темно-серые с фиолетовым оттенком. С таким же оттенком было сейчас и море. На палубе стало холодно, ветрено и неуютно. В бассейне никто не плавал. По воде в нем бежала мелкая рябь. От мысли, что туда надо будет нырнуть, он поежился и пошел в закрытый бассейн.

Здесь было полно людей. Плескались дети, молодые люди весело ныряли с бортика и шумно плавали наперегонки. Слышался громкий веселый голос Славика.

Лида, «каучуковая» Анжела и длинная балерина Регина полулежали в шезлонгах около стеклянной стены бассейна. Вывернутые ноги с вытянутыми мозолистыми пальцами «бесхозной примы» лежали плетьми. Рядом на столике стояли высокие стаканы с разноцветными трубочками. Женщины изредка брали стаканы, тянули коктейль через трубочки и, казалось, не обращали ни на кого внимания. Но как только танцорки «Жако» забрались на бортик бассейна, Лида оторвалась от спинки шезлонга, вытянула шею и, прищурив глаза, громко сказала: «Ну что ж, посмотрим на фигуры этих… эротических!» И, скептически разглядев молодые гладкие тела, сделала губы коромыслом и, пожав плечами, откинулась спиной на шезлонг, громко бросив своим подругам: «Смотреть не на что!»

Реплика была обращена к сидевшей неподалеку Тоне. Но та не отреагировала на нее. Она с интересом разглядывала фотографии в журнале «Друг собак», забытый кем-то на столике. Но входящего Алексея Дмитрича она увидела и призывно махнула ему рукой: «Идите сюда!» – показала на свободный шезлонг рядом.

– Уже поплавали? Как вода? – подойдя, он разделся, подобрал живот. – Я вот только собираюсь!

– Не успели! – кивнула она на вход. В зал по-хозяйски шумно входили бандиты в спортивных костюмах.

Как только они разделись и, впрыгнув на бортик бассейна, выстроились в ряд для прыжка, из воды все тут же повыскакивали. Кого-то срочно тянули за руки. Голые бандиты присели на коротких, накачанных ногах, пригнули к груди квадратные головы на мощных загривках. Над водой, на золотых цепях, свисающих с загривков, раскачивались тяжелые архиерейские кресты.

– Они похожи на бойцовых бульдогов с медалями на собачьей выставке. Вот на таких, как эти, – сказала Тоня Алексею Дмитричу, показывая фотографии бульдогов в журнале.

– Очень похожи! – согласился он.

Над бассейном высоко взметнулась брызги в разные стороны.

– И нырять-то не умеют! – усмехнулась Тоня и не удержалась, глянула на Лиду – ее хозяева!

Разговор о рубине

После обеда кучевые облака разошлись. На небе ярко и свободно засияло солнце. Кучевые облака это – облака хорошей погоды, как было написано в одной детской приключенческой книжке про морские приключения. Корабль спокойно и легко скользил по голубой морской глади, как было написано там же. Всё так, как было и пятьдесят, и сто, и тысячу лет назад. Ничего в мире природы не меняется!

Пассажиры поспешили на палубу собрать тепло осеннего солнца. Артисты «Китовраса» и «Жако» уселись в кресла и подставили солнцу свои молодые тела и лица.

Узбек Азам с портфелем тоже был на палубе. Стоял, облокотившись о бортик. Поверх легкой рубашки на нем был надет полосатый халат, подпоясанный ремнем. Халат был теплый, на тонкой вате. Азам хвалился им в каюте. «Чапан!» – показывал он на халат, а потом мял между пальцев ткань и говорил: «Бекасам!» Митрич тоже мял гладкую ткань и кивал головой: «Да, хорош чапан из бекасама!»