Истории Антонины Найденовой. Круиз

Девушки были с фантазией! И псевдонимы их очень им подходили: Багира, Слада… Мзюм! – разглядывал фотографию Митрич и прикидывал, что за слово-то такое? Но девушка на фотографии была вылитая Мзюм! Полные губы – бантиком, щеки – с ямочками, на лбу – завитушки! Просто – М-м-мзюм-м-м!.. Была среди них даже Анна Каренина! Девушка была сфотографирована во время выступления на шесте. Что же в ней такого аннокаренинского? – приглядывался он к ее шпагату. Были фотографии и в гримерке. Человек Кольцова смог сфотографировать и там. Значит, вхож! Вон как ему девчонки улыбаются! Интересно, кто он? А вот артистки – в зале за столом. Сидят в халатиках, кто-то в бигудях, что-то едят, как нормальные люди. А на обороте написано, что это: Пантера, Мармеладка, Зимняя вишня и, страшно подумать – Горгона!

Митрича, в отличие от Жеглова, от этих лиц не тошнило. Девчонки были молодые, красивые. И пока еще неизвестно: преступницы ли они?

На одну фотографию он засмотрелся. На ней была хрупкая девушка с мягкими и нежными чертами юного лица. С большими серыми глазами. В отличие от других, с пышными прическами и призывно улыбающихся, у нее были гладко зачесанные волосы и застенчивая улыбка. А псевдоним какой изысканный – леди Кокаин! И главное – она напомнила ему девушку, в которую он когда-то влюбился с первого взгляда.

Как увидел ее тогда, так сразу, мгновенно и влюбился! И где? В морге! Ему там по делам приходилось часто бывать. А в морг с середины третьего курса водили студентов. И вот однажды вошла такая стайка девушек-студенток. Встали. Стоят напряженно. Самые смелые впереди. Самые боязливые в середине прячутся, головы опустили, чтобы не видеть располосованные трупы. И вот одна, из «середины», вдруг поднимает глаза, голову повернула на труп взглянуть… Он прямо обомлел: как с картины… «Дама с горностаем»! Лицо бледное, глаза от этого темные и глубокие. И в руках что-то держит… сумку… не горностая! Посмотрела на труп, потом взгляд на Алексея перевела, растерянно так улыбнулась и головой повела из стороны в сторону… Вот-вот, в обморок грохнется. А тут еще запах такой сладковатый, трупный. Он быстренько взял приготовленный для таких обморочных случаев пузырек с нашатырем, подобрался к ней и за руку потихоньку вывел в коридор. Там, у открытого окна, усадил ее на стул, дал ватку с нашатырем понюхать. Она вроде отошла, заулыбалась… Смотрит на него, а глаза у нее не темные, а серые, ясные… Он тоже смотрит, оторваться не может. Она смотрит, улыбается… Только всё к нему принюхивается. Ему и самому первое время после посещений морга казалось, что он пропитан этим сладковатым трупно-формалиновым запахом. В троллейбус садится – и все люди как будто на него оглядываются и брезгливо сторонятся. Эх, не там он ее встретил! Как только она его видела, сразу морг, его запахи вспоминала – и подступала тошнота, и голова кружилась. Что он только не делал! И одеколоном себя обрызгивал, и после морга мылся, и одежду менял. Ничего не помогало! Она очень переживала, но ничего поделать с собой не могла. Так и не получилось.

И Митрич, как тот старый конь, дремлющий в неглубоко взрытой им борозде, бывший когда-то боевым конем, встрепенувшийся при звуке полковой трубы, вздохнул, улыбнулся в ответ на улыбку на фотографии и в память о той, которая так и осталась единственной, отложил фотографию в сторону. Она не может быть преступницей!

Поезд «Москва – Одесса»

Спальный вагон

Директорское место в купе СВ было занято. В нем находились две женщины. Одна, деловая и взлохмаченная, нахмурив брови, просматривала какие-то бумаги на столике и даже не глянула на вошедшего Алексея Дмитриевича. Другая – прямая как аршин проглотила, с пучком волос, стянутым на затылке так, что на висках просвечивала кожа, взглянула на него широко открытыми и сильно подведенными глазами. Так смотрят «лебеди» в последнем ряду кордебалета на принца Зигфрида, в который раз появляющегося на сцене.

«Балерина. На пенсии» – сходу определил он. Ему вдруг почему-то захотелось быть с ними плохим, наглым и бесшабашным. Но он себя пересилил и вежливо поздоровался. Деловая женщина от бумаг не оторвалась, а, наоборот, запустив руку в шевелюру, совсем «зарылась» в них.

– Извините, но у меня билет в это купе.

– У нас тоже билеты… – из-под бумаг ответила деловая женщина. – И что?

– Ну как что?.. – растерялся было Алексей Дмитрич, но тут же нашелся. – А мог бы я посмотреть ваши билеты?

– Зачем? У вас же есть свой билет. Вот и смотрите на него! – парировала «деловая».

На это он не нашелся, что ответить. Потерялся.

– Нас сюда распределили! – строго и значительно поддержала «деловую» «балерина».

«Вот сейчас достать бы свое удостоверение и сказать, как Жеглов: «Вы нам не только контрамарку, вы нам билеты с местами и еще там, где мы вам укажем!» Вот бы запрыгали…» – подумал, но ничего такого не сказал, потому что вдруг представил, что он отвоюет свое место и ему придется ехать целые сутки в одном купе с одной из этих женщин. Представил, содрогнулся, вышел из купе и задвинул дверь. За ним тут же щелкнул замок.

Алексей Дмитрич пошел к проводнице, чтобы как-то определить свою дальнейшую поездную судьбу.

– Пассажир, идите к своему купе! Не торчите в тамбуре! Займусь вами, когда освобожусь! – сразу окрысилась проводница. Она хотела сказать это вежливо и доброжелательно, как было написано в новом уставе трудового коллектива бригады, перешедшей на рельсы рыночной экономики, но в голосе привычно прозвучало профессиональное недовольство, и ворчливое: «Я – одна, а вас много. Мне за всеми не успеть!..» – вырвалось против ее воли.

Алексей Дмитрич на это понимающе кивнул и пошел, куда ему велели. Встал поближе к окну, чтобы не мешать проходящим в свои купе пассажирам.

Они шли неспешные и уверенные. Представители «нефтянки». Он невольно принюхался: нефтью от них не пахло. От них пахло деньгами. Это был запах не денежных бумажек. Это был запах дорогих духов и одеколонов, дорогих костюмов. Деньгами пахла их неспешная походка и взгляд поверх людей. Без них не уедут и ничего не начнут! Прошли женщины в длинных, струящихся мехом шубах. Они тоже пахли их деньгами. Все заходили в свои, никем не оккупированные, купе и исчезали там.

Пассажир со знакомым экранным лицом и с дружелюбной улыбкой на нем прошел мимо и кивнул ему, как знакомому. Народный артист Долин. Был такой в списках. Он привык, что все его узнают. Ему все – друзья.

Из входного тамбура послышались громкие гортанные голоса. Вскоре появились и сами говорящие: двое полных восточных мужчин в дорогих блестящих костюмах, в белых рубашках с расстегнутыми воротничками и блестящих ботинках. За ними выросли, загораживая пространство, широкие парни из охраны. «Нефтяной бизнес из бывших республик» – вспоминал Алексей Дмитриевич круизный список и незаметно, как ему казалось, разглядывал двух восточных женщин, их жен, идущих между ними и охраной. Они были в списке. Одна – невысокая и квадратная, издалека была похожа на сердитую усатую комиссаршу в черном кожане. Вблизи, из-под расстегнутого пальто он увидел длинное бархатное платье с вертикальным вырезом, богато украшенным золотой вышивкой. А на голове был как-то по особому завязан платок, затканный золотой мишурой. Проходя мимо, она посмотрела на него черными глазами, скромно и вежливо улыбнулась и голову легонько наклонила. Из-за улыбки усики перестали быть видны, и сросшиеся брови приподнялись и разъехались. Лицо стало милым и домашним, и Алексей Дмитрич улыбнулся в ответ и тоже кивнул.

Он постарался сделать это незаметно. Кто их знает, какие у них там нравы. Сзади вон – охранник. Тоже смотрит на него, как будто запоминает! Не за себя, конечно, побоялся. Нажалуется еще! Хотя такая женщина сама охранником могла бы быть! После нее, после ее золота остался тяжелый пряный аромат. Вслед за ней шла красивая черноволосая девушка, похожая на ходячий выставочный манекен. «Такие теперь жены у старых и богатых! Все сплошь модели, знающие цену своей молодости и своей красоте». Девушка на него даже не взглянула. Ее легкий аромат французских духов не перебил густой шлейф восточных. Шлейф окутал Алексея Дмитрича и, казалось, пропитал его. Сладковатый запах, как в морге, поморщился он, принюхался, свернув к плечу голову, и увидел еще одного восточного мужчину. Помоложе прошедших. «Отстал от своих!» В сером костюме, в галстуке, с портфелем и дорожной сумкой он шел в его сторону. Не доходя пары шагов, он вдруг внезапно «притормозил». «Неужели, всё-таки, запах?..» Но через секунду мужчина уверенно прошел вперед и остановился у «его купе».

Алексей Дмитрич хотел предупредить, что оно занято, но не успел. Мужчина вежливо постучал, ему открыли, и он вошел. Но тут же вышел, аккуратно задвинув дверь (внутри опять щелкнул замок) и нерешительно встал у окна.

– И что? – взглянул на него Алексей Дмитрич.

– Хотин-халаж! – пожал он плечами.

– Меня тоже выставили! – солидаризировался с ним Алексей Дмитрич и вспомнил: «Бойцы дивизии Катукова укрепились на Тульском ликеро-водочном заводе и никакой Гудериан не смог их выбить оттуда!» Точно так! Но говорить вслух этого не стал. Представитель братского народа может не понять! Поэтому задал только вечный русский вопрос: «И что делать?»

Задавать второй великий русский вопрос: «Кто виноват?» не стал: на него не ответил даже сам автор вопроса, Герцен. Чернышевский, тот – на свой хотя бы попытался! Куда ж против русских классиков скромному представителю братского Востока! Узбек оказался умнее Чернышевского: промолчал.

Подошла проводница: «Это вы, которые без мест?»

– Вообще-то мы с билетами! И, согласно им, наши места в этом купе! – показал Алексей Дмитрич на закрытое купе с укрепившимися в нем «бойцами дивизии Катукова».

Проводница посмотрела на него взглядом, в котором ясно читалось:

«Больно ты умный!», но вслух вежливо сказала: «Идите за мной!» и пошла вперед.

***

В соседнем купейном вагоне их встретило шумное веселье. Парень с плоским как блин лицом, в кожаных брюках «в облипочку», в парике с длинными зелеными волосами произносил знаменитую на всю страну фразу: «Почему же крашеная? Это мой натуральный цвет!», что вызывало безудержный смех пестрой компании, которая крутилась вокруг него и всячески ему подыгрывала.

Привыкшая ко всякому проводница не проявила к нему интереса. Она шла вперед, покрикивая: «Пассажиры… Освобождаем проход… Заходим в купе!..» Все вежливо расступались. Алексей Дмитрич и «узбек» шли за ней, стараясь не отстать, потому что казалось, что если они отстанут, то подвижная толпа засосет их, и они пропадут в ней навсегда.

– А куда вы нас ведете? – спросил Алексей Дмитрич, когда они оказались в относительной тишине тамбура.

– К организатору круиза.

– А кто у нас организатор?

– Пассажир, вас ведут! Идите молча. Что вы такой беспокойный? – привычно окрысилась проводница: «Вот приставучий! Это ж надо столько терпения иметь с такими!» Она бы много могла сказать, но не стала. Их поездная бригада участвовала в соревновании «Первые из лучших», где победителю обещалась хорошее денежное вознаграждение. Поэтому уровень сервисного обслуживания пассажиров должен был быть на высоте и без жалоб.

Приходилось терпеть.

Купейный вагон

«Организатор» находилась в следующем купейном вагоне.

Это была дама с пышной прической «полубокс» и с большой грудью, которую не скрывали белые фигурные вставки ее черного костюма. «А с чего я решил, что большая грудь – это недостаток и его нужно скрывать? Может – это достоинство и его надо подчеркивать?» – непроизвольно отметил Алексей Дмитриевич. – Но со стриженным затылком при отсутствии шеи – не соглашусь! Это не женственно». Митрич был эстетом.

Вместе с «организатором» в купе находился моложавый мужчина средних лет. Приятной его наружность назвать было нельзя. Наверное, из-за дерзкого и насмешливого взгляда.

– Алексей Дмитриевич – гость круиза, – скромно, но с достоинством представился он.

– Зоя Петровна – руководитель туристической компании и организатор круиза, – женщина протянула ему руку, оценив Митрича, как важного гостя.

– Славик – звукооператор! – весело представился мужчина. Как будто сыграл в этой нелепой сцене представлений роль комическую.

Алексей Дмитриевич объяснил проблему с захватом спального купе. Зоя Петровна уже поняла, что гость не будет важничать и требовать справедливого возврата своих мест. Поэтому спокойно разъяснила ситуацию, в которую он попал. Выяснилось, что женщину, занявшую его место в купе, зовут Лида. А занявшую место «узбека» зовут Региной. Бывшая балерина. А Лида – директор варьете «Китоврас», едущего в круиз с очень русской народной программой, и что с ней лучше не связываться.

– Вы знаете, кому принадлежит это варьете? – понизила голос Зоя Петровна и таинственно указала пальцем вверх.

– Неужели?.. – и Митрич с наигранной боязливостью возвел очи к потолку. Славик хрюкнул.

– Ничего смешного! Да. Им! И с ними сейчас приходится считаться! – Зоя Петровна округлила глаза. – Поэтому сделаем так. Одну минуту! – она достала из сумки папку, пролистала листы… – Так… Славик, ты оставлял в плацкартном вагоне за собой места?

– Да отдавайте! Мне уже они ни к чему!

– Вот есть свободные. Боковые. Ничего, что в плацкарте? Нет? Ну и хорошо! – обрадовалась она и, не дожидаясь ответа, успокоила: – Там едут тоже наши люди – артисты круизной культурной программы. Славик вас проводит!

Алексей Дмитрич взглянул на Славика. Тот недовольно пожал плечами: «Пожалуйста, если хотите!»

– Славик! Мы сами! Отдыхайте! Рот фронт! – Алексей Дмитрич вскинул руку со сжатым кулаком вверх: «Но пасаран».

– «Но пасаран!» – ответствовали ему поднятыми кулаками. И он вышел из купе. Узбек терпеливо ждал снаружи.

– Подождите! – вышел из купе и Славик. – Провожу!

– За-а мной! – по-военному скомандовал узбеку Митрич.

– Яхши! – понял его узбек и замкнул их строй.

Из соседнего купе тут же высунулась стриженная башка на мощной шее и, коротко зыркнув на идущих пустым и злым взглядом, засунулась обратно. Проходя мимо, Алексей Дмитрич оглядел сидевших там братков в синих фирменных спортивных костюмах: примитивные на вид братки. Но – с волчьей хваткой. Из бригады Бахмача. Бахмач – умный. Как охарактеризовал его Кольцов – почти без потерь миновал полосу передела столичных территорий и теперь начинает успешно легализовывать свой бизнес. И еще сказал, что Бахмач не так давно заинтересовался шоу-бизнесом. Решил вдруг русское народное варьете создать! Значит, эта женщина Лида, занявшая его место, и есть директор его варьете «Китоврас»? У Кольцова был свой человек рядом с Бахмачом. С его слов было кое-что известно и про Лиду: она работала вторым режиссером на Мосфильме, обеспечивала участников съемки номерами в гостинице, соответствующими их рангу и, чтоб без обид; заказывала еду для съемочного дня, так называемый, «кинокорм». Главный режиссер ценил ее за деловитость и нахрапистость и порекомендовал ее молодому режиссеру для организации съемок его авторского кино.

Для одного эпизода «Сон героя» нужны были молодые (и не очень), красавицы (и не очень), которые должны голыми сидеть на осеннем дереве с облетающей листвой. Их видит во сне главный герой, такой непризнанный гений с диагнозом «шизофрения». Это дерево и поставила точку в карьере Лиды. В то время найти желающих сидеть голыми на дереве было нетрудно. Все были согласны. Пришлось даже отбирать и выслушивать от не выбранных разные гадости на свой счет. Съемки проходили три дня. За массовку на дереве получали деньги сразу. И Лида случайно услышала, что за сидение на дереве (пусть голыми) они получали столько же, сколько она (пусть одетая) за месяц каждодневной сумасшедшей нервной работы! «Да лучше я сама голая буду сидеть за такие деньги!» И она сидела оставшиеся два дня, получила деньги и ушла с картины. Тем более, что пошли слухи, что авторскую картину должны будут скоро закрыть, так как спонсорские деньги как-то быстро иссякли, а режиссер так и не проявил свой гениальный талант!

Безработную, но деловую Лиду предложил Бахмачу ее родственник, бывший артист, охарактеризовав ее с самой лучшей стороны. И про съемки на дереве рассказал. Бахмачу эпизод с деревом очень понравился, и он назначил Лиду директором будущего варьете. Так бывший второй режиссер, «девочка на побегушках», начала работу по созданию «чиста-а русского и народного варьете». Такие идейные «закидоны» Лиду не смущали. И не такое видела!

Она нашла себе в помощь бесхозную балетную «приму» пенсионного возраста, до пенсии «простоявшую у воды», по имени Регина. Эта та, что заняла место узбека. Сама Лида отобрала среди безработных артистов и танцоров подходящих и не слишком стервозных. Бахмач хотел танцорок покрупнее. Но Регина сказала, что крупных балерин танцорам трудно поднимать в поддержках. Могут уронить. Бахмач в танцевальных делах был несведущ и доверился ей.

Вот теперь едет его варьете в круиз обкатывать новую программу. Сам-то Бахмач не поехал. Лично руководит поисками помещения для театра. Хочет прикупить что-нибудь в приличном месте и перестроить для себя под культурный русский народный центр. Появился у него такой пунктик. По-другому – причуда такая! Или заскок! Как и с созданием «чиста-а» русского и народного варьете! – вспоминал Алексей Дмитрич, идя по вагону мимо закрытых купе. Там, по словам Зои Петровны ехали артисты варьете «Китоврас». В том числе и «каучуковая» Анжела Винер.

Плацкартный вагон

Хлопая металлическими дверьми между вагонами, проходя прокуренные тамбуры и заполненные пассажирами вагоны, они шли к своим новым местам в сопровождении Славика. Шли, перекидывались фразами.

– А почему вы – Славик? Вроде как не по возрасту уже. Вот я не смог бы назвать себя нынешнего Лёшиком!

– Да? – оглянулся Славик. – Да вам бы и не пошло! А если называть меня Славиком вам не с руки, то называйте меня дядей Славой! – засмеялся он и, посмотрев на молчаливого «узбека», вдруг улыбнулся: – Анекдот вспомнил: «Встречаются русский и узбек. Узбек грустный. – Что с тобой? – Мой жена гуляет. – Не мой, а моя! – Ну что твоя, это все знают, я говорю про мой». Ха-ха-ха!.. Смешно?

Алексей Дмитрич покосился на идущего сзади и неопределенно пожал плечами. Он был воспитан в уважении к братским народам. Если не уважение, то, хотя бы политес…

Наконец, пришли в свой плацкартный вагон. Он уже был обжит пассажирами. Переодетые в спортивные штаны и халаты, они ужинали и пили чай. Пахло горячим углем от титана.

– Красавица! – тут же заговорил Славик с проводницей. – Вот новых пассажиров вам привел из купейного вагона! Им бы тоже чайку!

– Это что, теперь из купейного сюда чай будут ходить пить? Чего им там не пьется?

– Там не такая красавица чай подает! – балагурил Славик, отдавая ей билеты и что-то нашептывая. Проводница смеялась.

– Идемте! – обернулся он к провожатым. – Доставлю вас до места. Чай вам сейчас будет!

Прошли в конец вагона. Их места были боковыми, рядом с дверью тамбура.

– Зато туалет близко! Очередь не надо занимать! – рекламировал места Славик, заодно поглядывая на девчонок на местах через проход. – А соседки! Только посмотрите, что за красавицы! Впору, хоть с вами, Алексей Дмитрич, местами поменяться. Вы – в купе к Зойке, а я – сюда к девчонкам! Согласны, девчонки? – и, не дожидаясь ответа, подсел к ним на нижнюю полку.

– Давайте знакомиться! Для некоторых я – дядя Слава. Ну это вот для них, а для вас – Славик! А вас как зовут?

– Для некоторых я – Марго, а для вас – тетя Рита, – с усмешкой сказала блондинка, похожая на Мерлин Монро.

– Меня можно Ларой называть! – разрешила красивая девушка.

– А я отзываюсь на Соню! – заявила черноглазая.

– А я – Вика!

– Наташа, – улыбнулась худенькая девушка. Улыбка у нее была красивая.

– Девчонки, вы – прелесть! Так как, Лёшик, меняемся? – подмигнул он Алексею Дмитричу.

– Лёшик, не меняйтесь с ним. Он – аферист! – заявила Марго.

– Какой я аферист! – деланно возмутился Славик. – Аферисты в таких вагонах не ездят! А вот – воры! Могут! Так что, берегите сумки. Вот так – на себе, вот так – поперек… – показал он на сумку Марго, которую она держала на ремне поперек груди. Сумка была сшита из квадратных бежевых заплат с бахромой. Такие самодельные сумки, так называемые авторские работы, появились в кооперативных ларьках. Марго плотнее прижала ее к себе локтем. Остальные девчонки тут же перевесили свои сумки так же поперек груди, пристроив их на животе, и стали похожи на кондукторш из автобуса.

– А вот и чай! Принимайте! Кофе тоже могу сделать! Не желаете? – подошла проводница.

– Нет, спасибо! – отказался Алексей Дмитрич, а узбек подумал и сказал: «Марҳамат одын кофе!»

– Сейчас принесу! – проводница пошла назад.

– Девчонки, анекдот вспомнил! – хлопнул в ладоши Славик и заговорщицки начал: «В кафе Дома литераторов стоят в очереди писатели. И один за другим – буфетчице: Одно кофе… Одно кофе… Та морщится, наливает. Тут подходит Расул Гамзатов…

– Это кто?

– Писатель. Из Дагестана.

– Это где?

– Ну это там, где горы, – Славик подождал, будут ли вопросы про горы и продолжил:

– Так вот дагестанский писатель подходит и говорит: Один кофе! Буфетчица – в восторге! Наконец-то, один грамотный! А Гамзатов: «И один…»

В этот момент подошла проводница, поставила на стол узбеку стакан в подстаканнике с кипятком, положила пакетик растворимого кофе и пакетик сахара.

– Раҳмат! И одын печен! – сказал узбек.

– Во-во! – обрадовался Славик. – Прямо, как в анекдоте. Один кофе. И один булк! Ха-ха-ха…

– Ха-ха-ха… – засмеялись девчонки и проводница. Отсмеялись и сконфуженно замолчали. Получилось, что смеялись не над анекдотом, а над сидящим рядом человеком. Проводница ушла. Девчонки отвернулись от неделикатного рассказчика.

Узбек вежливо улыбался, как бы поддерживая их веселье, и намешивал в стакане напиток из пакетиков. Проводница принесла печенье. Вежливо сказала: «Приятного аппетита!»

– Ну раз вы устроились, я пошел! Девчонки, берегите сумки! И, вообще, берегите себя! Салют! – вскинул руку Славик и ушел. Сразу стало тихо. «Странный какой-то!» – пошептались девчонки и начали готовится ко сну.

Узбек молчал, пил свой кофе, грыз печенье и поглядывал на своего визави. Потом, отставив стакан, приложил руку к груди, наклонил голову и сказал:

– Азам.

– Азам! – тоже отставив стакан с чаем, вежливо повторил его движения Алексей Дмитрич.

– Мен – Азам! – пальцем указал на себя узбек, а потом перевел палец на него. – Сиз?

– Алексей! – засмеялся Алексей Дмитрич, опять приложил руку к груди и смущенно помотал головой: вот ведь – спутал с узбекским приветствием «Салам!» Узбек улыбался, но Алексею Дмитричу показалось, что в его узких глазах мелькнуло не простодушие, а ирония. Тут же вспомнился анекдот, рассказанный Славиком. Вспомнил и сыронизировал над собой: «Ну и кто был смешнее: я или он?»

Улыбчивый узбек допил кофе, молча посидел, глядя в темное окно, где кроме его отражения ничего не было видно. Лишь изредка пробегали далекие огоньки… Потом, звякнув стеклом стаканов, взял подстаканники за высокие ручки и понес их проводнице. Вернувшись, показал жестами Алексею Дмитричу: вы, мол, располагайтесь, а я погуляю. И, закинув сумку на верхнюю полку, как бы определив свое место, куда-то отправился, захватив с собой портфель.

Алексей Дмитрич остался один за вагонным столиком. Огляделся. Пассажиры в поезде готовились ко сну. Ходили с полотенцами туда-сюда. Хлопала дверь тамбура. Скоро он устал от их кутерьмы. Захотелось спать. Он еще немного последил сонными глазами за бегающими в полутемном вагоне пассажирами и стал укладываться. Лег, закрыл глаза… даже, казалось, задремал. Но сон его всегда был чутким. Вот и сейчас. Уж на что сосед Азам тихо подошел, а он тут же проснулся, хоть и виду не подал. Азам быстро постелил постель, повозился, пристраивая пиджак на крючок, потом ловко и сильно подтянул себя на полку и затих. Алексей Дмитрич снова попытался заснуть, но не смог. Сон прошел.

Брюнетка, которая назвалась Соней, хозяйственно натягивала серую простыню, отделяя свои места от прохода. Привязала, вскинула глаза наверх, видимо на смотревшего на нее «узбека», в красивых черных глазах ее гневно задрожал отсвет лампы, и она тут же перевязала концы простыни повыше. Спряталась, как в шатре. Она была похожа на половчанку из оперы «Князь Игорь», что как-то в «Большом» смотрел Алексей Дмитрич. Черные косы по сторонам головы. И характер чувствовался в ней сильный, жесткий, страстный. «Такая уж если полюбит, не отпустит. А соперницу уничтожит. Такая может!»

За занавеской громким женским шепотом заговорили. Он прислушался.

– Мне сказали так… На стоянке… Порт Пирей…