Истории Антонины Найденовой. Круиз

– Это что такое?

– Это – Греция…

– А зачем нам Пирей? Говорили же: Афины!

– Ну это и есть Афины!

– А-а…

– Там к прибывшему теплоходу с русскими подъезжает машина от производителя шуб. Шубы – зашибись! Любые! Цены невысокие, но можно и поторговаться!

– На каком?

– Что на каком?

– Продавец по-русски знает?

– Знает. Нужно опустить цену, а потом, если не соглашается, сделать вид, что уходишь. Они тут же соглашаются.

– Ой, я давно о шубе такой, чтоб настоящая, мечтала!

– Сонька, ты-то чего ноешь! У тебя-то столько этих долларов! Вот и покупай! Ноет тут!

– Я не ною.

– А откуда у тебя так много?

– От верблюда!

– Очень вежливо!

– Марго, а ты доллары везешь?

– Тебе-то что?

– Нет, ну правда! Ларка сказала…

– Слушай, отвяжись! Что я одна, что ли везу? Доллары, доллары… – блондинка высунулась из-за простыни и бдительно огляделась. Алексей Дмитрич успел прикрыть глаза, как будто спит. И, не открывая глаз, слушал дальше.

– …таможня… знаю… есть возможность… меня научили… – разговор продолжался уже совсем шепотом.

«Артисты театра «Жако», – определил их Алексей Дмитрич по надписи на ящике, засунутым на самую верхнюю полку. Потом артисты по очереди бегали в туалет, курили в тамбуре. Белокурая Марго о чем-то темпераментно разговаривала там с симпатичным парнем, называя его Тёмой. Доносились отрывки их разговора. (Даром, что место рядом с тамбуром!) Из разговора он понял, что Тёма ревнует ее к какому-то Зафару. Марго возбужденно убеждала, что это наговоры. Тёма требовал каких-то доказательств. У Алексея Дмитрича от всех этих разговоров и суеты опять разболелась голова, но он мужественно слушал, вникал, запоминал. Собирал информацию.

И вот, наконец, все утихомирились. И под монотонный перестук колес плацкартный вагон затих. Опять хлопнула дверь в тамбур: кто-то прошел… в туалет… или покурить… Хлопнула железная дверь… потянуло острым запахом: в туалет. Странные места оставлял «за собой» Славик.

«Как король поедешь!» – сонно усмехнулся Алексей Дмитрич и мечтательно представил себе сумерки в своей квартире… уютный стол с настольной лампой… чай в подстаканнике… неразобранные марки… Как и любому человеку, прожившему беспокойную, подвижную жизнь, ему хотелось покоя и уюта; хотелось простого отдыха. И еще хотелось неторопливо осмыслить уже почти прожитую жизнь, которая так быстро пронеслась в делах, заботах и работе, продолжавшейся до сих пор и не отпускавшей…

Тогда после веселого разговора с Кольцовым об артистках, о провозе контрабанды, о способах ее обнаружения, Кольцов вдруг посерьезнел, взглянул на часы.

– Есть еще одна тема!

– Слушаю!

– Не здесь! Пойдем! – и они вышли из кабинета. Поднялись на этаж выше. И там, в кабинете, где кроме начальника отделения в полковничьей форме находился человек в штатском, за длинным столом состоялся серьезный разговор.

Разговор опять пошел о курьере с брошью. Оказалось, что курьер кроме броши повезет еще кое-что. И это кое-что очень важно для человека в штатском. «И что это?» – не терпелось узнать Алексею Дмитричу, но он видел, как пристально смотрит на него этот человек, как будто изучая его и решая в последний момент, стоит ли ему поручать это дело, тот ли он человек, кто справится с ним? Еще Алексей Дмитрич тогда понял, что всё уже за него давно решено, и он уже проверен, и решение взвешено, и его разговор с Кольцовым был просто прелюдией для этого важного разговора.

– Речь идет о дискете.

– А что на ней? – осторожно спросил Алексей Дмитрич. Не из простого любопытства спросил. Для грамотного выполнения задания всегда надо знать все его подробности и детали.

– На дискете – важная информация. И не техническая документация сверхсекретных подслушивающих устройств в посольстве противника. Она уже открыто передана противнику нашим первым лицом, – повернулся он к полковнику. Тот покивал головой: «Ничего, поставят другие прослушки!» – И не военные секреты! – продолжил штатский. – Их тоже уже предатели продали, – опять повернулся он к полковнику. Видно, что перед их приходом, разговор в кабинете шел об этом.

– На дискете – информация о секретном химическом препарате! – подошел штатский к главному. – Не дай бог, если она попадет в руки террористов или лидеров преступного мира! Дискету нужно найти и забрать! В крайнем случае уничтожить, или заменить вот на эту. Лучше заменить. Она – внутри обложки.

– Понятно, – кивнул Алексей Дмитрич, беря органайзер. Он уже понял, что должно быть на полученной им дискете. Этим занималась служба «А».

– На теплоходе будет наш человек. Опытный и специально обученный. Он вас сам найдет. С капитаном есть договоренность. Способ передачи информации и фотографий обговорен. Он знает нашего человека и окажет любую помощь.

– Остальные детали обсудите с моим заместителем подполковником Кольцовым.

– Есть! Я готов выполнить задание! – по-военному вытянулся Алексей Дмитрич.

– Удачи! Свободны!

И Алексей Дмитрич, держа по-возможности военную выправку, повернулся через левое плечо и, чеканя шаг, прошел к выходу. За ним вышел и Кольцов.

– Как с капитаном теплохода-то договорились? – спросил его Митрич, когда они вернулись к нему в кабинет. – Ты же говорил: больше – не братья… «завяли помидоры»?

– Настоящей дружбе это не преграда! Особенно, если служили вместе. Вышло наше начальство по цепочке на капитана. Так что помощь будет. Но не забывай: ты – журналист! Только в крайнем случае откроешься!

Алексей Дмитрич повернулся на полке на бок и провел рукой по затылку.

– Значит, моя цель – дискета? А брошь – вторична?

– Да. И брошь и дискету везет один курьер. И еще такая информация: Курьер не знает о дискете. Ей обещали деньги только за провоз броши! С дискетой шифровались! Есть охотники ее получить! Потому такие секреты. Узнаешь, кто везет брошь, у того и дискета! Дискета! Найти ее! Это для нас первоочередно!.. Если удастся выполнить оба задания – честь тебе и хвала! Медаль не обещаю!

– Ну хоть поносить!

– Можешь во сне…

Митрич уже спал под мерное постукивание колес…

***

Проснулся по привычке рано. Собрал постель. Трансформировал полку в столик с сиденьями. Умылся и стал ждать чай. За простыней-занавеской было тихо. Там спали. Скоро в вагоне зашевелились. Потянулись в туалет люди. Прошла проводница с громким голосом: «Станция Бахмач. Пассажиры готовимся к выходу. Стоянка – две минуты!»

«Бахмач! – усмехнулся Митрич. – Надо же, какое совпадение!»

Женщина с подростком пошли по вагону к выходу, задевая за полки чемоданом и узлом. Он посмотрел в окно. Поезд медленно подъезжал к красивому зданию вокзала с двумя башнями. Проехал мимо фасада. «Неоготика», – вспомнил Митрич такие же башенки на церкви Александра Невского в Петергофе. Он был там однажды на экскурсии, и экскурсовод сказала так про архитектурный стиль церкви.

Пассажиры вышли на пустынный перрон. Вот и женщина с подростком. Остановились, озираются по сторонам, ждут встречающих. Поезд дернулся и медленно поехал… Проводница вернулась в вагон. «Через два часа Киев. Пассажиры, кто до Киева, готовимся к выходу. Не забывайте свои вещи! Кто чай желает?»

Алексей Дмитрич вскинул руку: «Мне, пожалуйста!»

Просыпались артисты. Вылезали из-под натянутых простыней, шли в туалет, причесывались, переодевались…

Проехали Киев. Митричу здание вокзала не понравилось. «Обыкновенное. В Бахмаче лучше!» Ловко соскочил с верхней полки узбек, уважительно прижал руку к груди, поздоровался: «Салом алайкум! Здраствай!»

Алексей Дмитрич дружелюбно кивнул в ответ: «Салом!» и, сложив руки у щеки, вежливо спросил: «Как спалось?»

– Яхши! – улыбнулся он, содрал простыню со своей постели, свернул комком, закрутил матрас в рулон, надел пиджак, взял портфель и опять куда-то ушел.

А на территорию за занавеской напротив уже набежали артисты с других мест. Со свертками, пакетами. Затолкались, устраиваясь, зазвенели стаканами, зашуршали бумагой, фольгой, разворачивая еду. Серая простыня колыхалась, натягивалась на чьих-то спинах, локтях, но не спадала. Раздалось бульканье, чоканье, звяканье, стук, смех и разговоры. Затеяли дискуссию, когда кто-то спросил: вперед или назад надо будет в круизе переводить часы.

Мимо Алексея Дмитрича прошла пассажирка в цветном ситцевом халате с дамской сумкой под мышкой и с полотенцем в руке. В туалет. Туалет был занят. Она вернулась в вагон сторожить, чтобы никто не влез впереди нее, когда он освободится.

– Можно? – кивнула она на место Азама.

– Пожалуйста!

Пассажирка уселась и стала разглядывать натянутую простыню. За ней продолжалась дискуссия о переводе часов.

«Удивительный народ, эти артисты. Вот как к ним внедряться? – слушал их Алексей Дмитрич. – Ведь элементарного не знают!»

Они все еще спорили про перевод часов, приводя такие умные доводы, один «умнее» другого, что он невольно засмеялся и хотел было встрять в разговор, чтобы разъяснить. Но тут раздался приятный воркочущий баритон. Гомон тут же стих.

– Пользуясь поясным временем при путешествии с востока на запад, стрелку часов в момент пересечения границы часового пояса нужно перевести на час назад!

– Опыт не пропьешь! Наш директор географический закончил! – сказал женский голос из соседнего отсека, незакрытого простыней. «Этот голос у них главный!» – по интонации, с какой это было сказано, понял Митрич.

– При желании можно и пропить! Пока не удалось! – весело отозвался баритон.

– Всё впереди! – не уступал женский голос. «Точно главный!»

– Нет, как это? Как на час назад? – заволновалась тетка. – Я вот с Черновцов в Кишинев ездила. Ничего не переводила! Ерунду какую-то несут! – она возмущенно вскочила с места и унеслась в тамбур, хлопнув дверью: туалет освободился.

– Получил фашист гранату? – высунулась ей вслед чья-то мужская голова.

– Она наверное тоже географический заканчивала! – развеселились за простыней. – У себя в Черновцах!

– Если не возражаете, я бы включился в вашу игру вопросов-ответов! – воспользовавшись подходящим моментом, стал внедряться Митрич.

Красивые женские глаза под пушистой челкой глянули сбоку простыни. Кажется, это Лара.

– А включайтесь, если такой умный!

– И смелый! – хохотнули из-за простыни.

– Ну не трус! Вопрос такой: «В каком направлении герой Жюль Верна объехал земной шар? И что он тем самым выгадал?»

Наверху возникла улыбающаяся усатая физиономия под кудрявой шевелюрой и комично выпятила подбородок над простыней.

– Полагаю, что Филеас Фогг двигался с запада на восток! И тем самым выгадал целый день во время своего кругосветного путешествия! С кем имеем честь?

– Алексей Дмитриевич.

«Его вчера аферист Славик Лёшиком назвал!» – послышался громкий шепот.

– Георгий. Можно Жора. Так я ответил на ваш вопрос?

– На пятерку!

– Ура директору! Есть такая буква! – забушевали за простыней. – Знай наших!

– Он – с Запада и выгадал день! Значит, если мы будем на корабле плыть и плыть с Востока и переводить часы вперед, то мы потеряем целый день? Так? – сбоку занавески показалась другая хорошенькая, разрумянившаяся от выпитого, девичья мордашка. Вика.

– Получается, что так!

– Значит мы… ну не целый день, а полдня точно потеряем!

– За потерянные полдня надо выпить! – провозгласил веселый мужской голос. – Чтобы потерять их не зря.

И за простыней опять засмеялись, зашумели…

– Присоединяйтесь к нам! – мило пригласила Викина мордашка.

– С утра не пью!

– Так у нас пиво!

– Здоровье не позволяет!

– Тогда и я не буду. Можно я с вами посижу?

– Пожалуйста!

– Меня Викой зовут, – девушка ловко вынырнула из-под простыни и присела напротив.

– Алексей Дмитриевич, – еще раз представился он.

Вика кивнула и, сложив руки на столике, как школьница на парте, заговорила: «Вот я удивляюсь, как это люди много знают! И помнят. Мне кажется, что это у пожилых людей только. Вот молодые ничего не знают. Вот как они…» – кивнула она на занавеску, где продолжалось веселье, сморщила носик и поинтересовалась: «А вы кто по профессии?» – и предупреждающе подняла ладонь: «Не говорите, я сама догадаюсь. Вы – научный работник!»

– Да. Некоторым образом, – ответил Митрич, и как Киса Воробьнинов почувствовал, что за время пребывания в поезде он приобрел несвойственное ему раньше нахальство.

– А какой, простите за нескромность? – спросила «Лиза».

– К круизу, который я в настоящий момент представляю, а точнее сказать, в котором участвую, это не имеет отношения! – перекроил Митрич ответ Кисы и посмотрел на Вику: поняла ли?

Но Вика не поняла.

– Но всё-таки? Бизнесмен?

– Нет.

– Предприниматель?

– Почти. Журналист.

– У-у… Жаль! Ну ничего! А вам, наверное, неинтересно со мной разговаривать? Я же мало знаю. А мне с моими ровесниками неинтересно!

– Почему?

– А! Они тоже знают мало! – махнула Вика рукой и, подавшись вперед, возбужденно, вполголоса стала говорить. – А еще вот знаете, что про них расскажу! Случай такой был… Нас пригласили выступить на дне рождении… А он бандитом оказался! И потом деньги не хотел платить! И знаете, как они себя…

– Вика! Ты что это разошлась? – выглянула в проход молодая женщина, та, что «главная», и с укоризной глянула в сторону говорившей, видно, напомнившей ей об унизительной ситуации, в которой они когда-то оказались, и кто-то из артистов повел себя трусливо… Так понял бывалый Митрич.

– Ой! Извините! – испугалась Вика. – Мне пить категорически запрещено! Я совсем дурой становлюсь! – она приложила ладони к щекам, помотала головой и побежала в тамбур. Митрич пригладил волосы, поправил воротничок рубашки, встал со своего места…

– Разрешите?

– Пожалуйста! – пожала плечами молодая женщина и отвела взгляд на окно. «Сердится на Вику…»

– Спасибо! – он сел на полку напротив.

– Это с вами наша Вика хотела поделиться сплетнями о своих коллегах? – перевела она взгляд от окна на него. – Как журналисту, вам, наверное, это было бы интересно?

– Ну что вы… – растерялся Митрич.

– Да ладно, не стесняйтесь! Деликатности не только у артистов нет!

– Что же вы их не учите этому? – поддел он, защищаясь.

– «Деликатности и достоинству само сердце учит, а не танцмейстер!» Это Достоевский сказал. Вернее, героиня его, Лизавета Прокофьевна. Из романа «Идиот».

– Не читал. Вот будет свободное время, почитаю. Я у Достоевского только один роман прочитал «Преступление и наказание». В молодости, по одной такой причине…

Смешавшись, Митрич замолчал, даже рукой махнул: не о чем рассказывать! Не мог же он рассказать, что причиной было поступление молодого Алеши на службу в милицию.

– А вы, правда, журналист? – внимательно посмотрела она на него.

– Ну как вам сказать… – замялся он, почувствовав ее недоверие, да еще, как понял из разговора с Викой, что журналистов здесь не жалуют. – Извините, а как вас зовут?

– Тоня.

– А я – Алексей. Алексей Дмитриевич. Друзья зовут меня – Митрич!

– Я бы назвала вас Мегре!

– Почему? – насторожился он.

– «Преступление и наказание» читали. И еще вы похожи на Жана Габена в роли Мегре! Только не старого и не толстого!

– Спасибо! – поблагодарил Митрич за «не старого» и предложил: – Тоня, а пойдемте в ресторан пообедаем. А то я ничего с собой поесть не взял – ни курицу, там, вареную, ни – котлет холодных.

– Да и у меня яиц вкрутую с собой нет. Пойдемте! – легко поднялась она со своего места.

Вагон-ресторан

Народу в вагоне-ресторане было немного.

На вошедших никто не обратил внимание. Ну, может, на Тоню отвлеклись пара-другая «нефтяных» глаз. Восточные мужчины умеют прятать интерес во взгляде за маской безразличия и даже пренебрежения. Славик приветствовал Митрича вскинутым кулаком в интернациональном дружеском жесте. Тот с готовностью ответил ему тем же жестом. Тоня на всё это внимание к ним только улыбнулась. Они уселись за свободный столик и заказали подошедшей официантке по комплексному обеду. Ожидая заказанное, разговорились.

– А за что вас «сослали» в плацкартный вагон? Все важные гости едут в купейных или в спальных вагонах. А вы – журналист!

– Видно, не особо важный. А вот вы почему – в плацкартном? Такие красивые и молодые. А в спальном вагоне на чужих местах едут злые и страшные.

– Понятно. Вас эти злые из вашего купе выгнали?

– Ну… скажем так, я сам ушел.

– Позорно бежали. Я даже догадываюсь, от кого, – и она кивнула в сторону стола, где сидели Лида с Региной. – Они и на наших местах разместили свою «гвардию».

– И вы не отстояли свои места?

– Вы же не отстояли свои.

– Не захотелось связываться.

– Вот и нам – тоже. А потом наш театр «Жако» называют эротическим. Из-за того, что грудь молодых, тренированных танцовщиц не всегда упрятана в «сбрую». А эротика – это уже что-то вроде второго сорта. У вас-то с эротикой всё в порядке?

– Не заподозрен!

– Это видно!

– Правда? – удивился Митрич. – И по чему это видно?

– Беру свои слова назад! – шутливо пригляделась она к нему. – Очень даже можно заподозрить.

– Можно? – приосанился он.

– Можно! Но не настолько, чтобы сослать вас в плацкартный. А может, это вы сами «в народ» пошли, чтобы «нарыть» что-нибудь «такого» для интересующихся «таким» читателей?

– Я вижу вы журналистов не любите?

– Не люблю. Правду про них говорят, что вторая древнейшая профессия. А, может, и первая. Вы уж извините!

– Да нет, ничего! Вы на них, смотрю, обижены?

– Не то слово! Журналисты – народ циничный, немилосердный! Особенно сейчас! Никто не станет хорошо о ком-то писать, если конечно статью не проплатят. Уже есть и прикормленные Артурчики, которые «звезде» эпохальную легенду заранее создают! Неприкормленные – глумятся! Как будто долго терпели, а сейчас прорвало. Ведут себя как провокаторы! Провоцируют обывателей на злобу и зависть к чьего-нибудь успеху. На сплетнях строят разоблачения. Я уже попереживала от их гнусных, поверхностных статей!

Принесли первое. Мясную солянку.

– Приятного аппетита! – буркнула Тоня и уткнулась в еду.

Митрич вежливо пожелал того же и тоже стал есть, обдумывая, как себя вести дальше. Предложение Кольцова представиться журналистом создавало сложности в общении. Оказалось, что многие боятся этой журналистской «двуликости». И, видно, не зря!

В это время в вагоне-ресторане возникло оживление. Радостно зазвучали женские голоса, приветствуя кого-то. В ресторан входил народный артист Долин. И Лида, и Зоя Петровна махали руками и звали его за свой столик. Артист с сердечной улыбкой поблагодарил за приглашение, но показал рукой на пустой стол за спиной Алексея Дмитрича: «Мне там будет удобней!». К артисту тут же подошла улыбающаяся официантка.

– Ой… здра-асте! А вы мне потом роспись дадите?

– Обязательно!

– Ой, спасибочки! Что будем кушать? У нас – комплексный!

– Важно, какие у этого комплЕксного числа, то есть, обеда, действительная и мнимая части! – поднял он указательный палец: вспомнилась роль профессора математики, и он не удержался, чтобы не сымпровизировать.

– А что это вы сейчас сказали?

– Давайте комплексный!

– Несу!

Тоня и Алексей Дмитрич доели первое.

– Вообще-то я такой… внештатный журналист, – попытался Митрич реабилитировать себя, как журналиста. – Свободный автор со своим собственным мнением. Буду писать о самом круизе и ни в коем случае не ругать его, а, наоборот, только хвалить!

– Что, за хвалебную статью заплатили?

– Да нет. Я…

– Знаю я вас! А сами заодно и желтый материальчик впрок запасать будете! Что-нибудь напридумываете про меня или про артистов, чтобы в какую-нибудь гадкую газетенку продать!

Официантка принесла артисту первое, и он, как бы ненароком оглянулся и с интересом глянул на говорящих.

– Ну что вы, Тонечка, не буду! Честное слово! Вы знаете, мне кажется, что я видел передачу о вас и вашем театре. По телевизору. Кусочек спектакля показывали, – вдруг вспомнил он и решил взять несговорчивую барышню искренностью. Он говорил, не замечая, что увлекся и говорит с несвойственным ему воодушевлением. Был в нем талант к сочинительству, который никто вовремя не разглядел, не направил. И вот сейчас, как бы в роли «журналиста», вдруг раскрылся: – …а кавалеры набросили на девушек развязанные банты, как шарфы, и они совсем стали похожи на стройные пестики в завязи и, легко перешагнув через лепестки упавших платьев, продолжили свой красивый медленный танец. Там еще музыка такая прозрачная!.. – Митрич смущенно замолчал: «Что это на меня нашло?..»

Народный артист неторопливо ел суп и прислушивался к разговору за спиной.

– Вы очень хорошо рассказываете! – сказала Тоня. Своим искренним, как ей показалось, и таким поэтическим воспоминанием, журналист расположил ее к себе. – Интересно было бы почитать ваши статьи! У вас хороший стиль.

– Ну, как-нибудь… – еще смущенней бормотнул Алексей Дмитрич.

– Вы, случайно, не писатель?

– Журналисты – все писатели, – выкрутился Митрич и поспешил перевести разговор на другую тему: как раз официантка несла в их сторону поднос с тарелками.

– А вот и второе! – потер он руки в предвкушении.

Но официантка с улыбкой проплыла мимо них. Митрич уловил необыкновенный укропно-чесночный аромат со смородиновым духом… Он обернулся. Официантка ставила на стол перед артистом тарелку с золотистой горкой жареной картошки, сбоку залитой аппетитным гуляшом. И еще одну, в которой лежали крепкие пупырчатые соленые огурцы с налипшими на них мокрыми дубовыми и смородиновыми листьями.

– Вы моей маме в последнем фильме очень понравились! Вы так там хорошо сыграли! Угощайтесь! Бочковые… подлёдные!

– Откуда чудо такое? – искренне восхитился артист, с хрустом надкусив один. Митрич даже слюну сглотнул, представив вкус соленого огурчика.

– А это от мамы. Она у меня в Истобенске живет. Это на реке Вятке, что в Кировской области.

Артист Долин подвинул к себе тарелку с огурцами и схрустел их все, один за одним! Официантка стояла рядом, скрестив руки под фартучком и с нежностью смотрела, как он ест.

– Я никогда таких вкусных огурцов не ел! – восхищенно сказал артист.

– А вы приезжайте к Истобенск в гости! Я вам сейчас мамин адрес напишу!

Она прошла мимо с тарелкой, на которой остались лежать в рассоле лишь сморщенные листья, и Митрич, напоследок вдохнув рассольный аромат, от разыгравшегося аппетита, напомнил о самих себе, пришедших раньше артиста:

– Девушка, про нас забыли!

Обычно официантки на напоминание о существовании клиента начинают нервничать. А тут кудрявая официантка… улыбнулась!

– Это же Долин! Наш любимый артист!

И Митрич обезоружено поднял руки: «Понимаем! Это – святое! Ждем!»

– Вот что значит – волшебная сила искусства! – прошептала Тоня.

– Народный артист! Не по званию, а по любви народа!

– Да! – согласилась она. – Вы знаете, я почему-то верю, что вы гадости про нас писать не будете! А вы танцами интересуетесь?

– Скорее, танцовщицами! Шучу-шучу! – замахал он руками, испугавшись, что своей шуткой разрушит только что возникшее доверие к нему.

– И что же вас в них интересует? – тут же прищурилась она.

«Все-таки, разрушил! Ну да ладно…» И Митрич, не успев придумать нейтральный вопрос, честно спросил:

– Ну… вот интересно: они только у вас в театре работают или где подрабатывают?

– А вы у них спросите, если это единственное, что вас в них интересует! Они вам сами скажут. Если захотят, конечно.

Кудрявая официантка принесла им второе. Аппетитный гуляш с жареной картошкой. Но без маминых подлёдных огурцов!

Потом они пили чай из стаканов с никелированными подстаканниками с гербом СССР и смотрели в окно на плоскую однообразную степь с выжженной травой, редкими кустиками. И вспоминали, как сейчас красиво в средней полосе России.

«То березка, то рябина…» – тихо напел Митрич.

«Куст ракиты над рекой…» – продолжила она.

«Край родной, навек любимый! Где найдешь еще такой?..» – пропели уже вместе, и Тоня сказала:

– Хорошо бы, чтобы искать не пришлось! Правда? Как вы думаете?

– Так же.

А народный артист за соседним столом тоже смотрел в окно на унылую степь, беззвучно напевал вместе с ними про край родной. А потом написал милой кудрявой официантке на зеленом листке меню вагона-ресторана, в том месте, где было напечатано про комплексный обед: «С любовью и благодарностью за ваши истобенские огурцы!». Потом поставил дату и размашисто «дал свою роспись».

Одесса. Таможня

Одесская таможня, как и любая другая, встретила пассажиров круиза неприветливо. Ничто не проходило мимо внимания таможенников. Небольшой портативный магнитофон Тони, совсем не новый, вызвал подозрение, как товар, вывозимый для продажи.