Смертельный ужин

– Это нити, – перебил Казанцев. – Но по нитям не вешают обвинение. По нитям вяжут сеть.

Он поднял взгляд на Дарью.

– Ты понимаешь разницу?

Дарья кивнула, хотя внутри хотелось крикнуть: “какая разница, если там нога”. Но она знала, что Казанцев держит их всех не потому, что не чувствует, а потому, что если они начнут чувствовать вслух, то развалятся.

За дверью послышались шаги. Быстрые, уверенные. Потом стук – короткий, раздражённый.

– Открывайте, – донёсся голос Мосиной. – Я мокну тут, как рыба в пакете.

Дарья вздрогнула от слова “пакет”. Игнатова поднялась.

Казанцев открыл дверь. Мосина вошла, стряхнула воду с рукавов, посмотрела на всех так, словно оценивала, кто уже на грани.

– Ну? – спросила она. – Что привезли?

Казанцев молча указал на стол.

Мосина подошла, надела перчатки, как надевают броню, и начала осмотр. Движения – экономные, опытные. Она открыла пакет с коробкой из-под лекарства, посмотрела на порошок, поднесла ближе – не к носу, а к свету.

– Это не травка из киоска, – сказала она сухо. – Это смесь. И она не случайная.

Игнатова кивнула.

– Я так и думала. Он должен сначала “успокоить”.

Мосина посмотрела на неё.

– “Он”? – спросила она с насмешкой. – Вы уже решили?

Игнатова не моргнула.

– Я пока не решила, – сказала она спокойно. – Я фиксирую: действует тот, кто умеет дозировать. Кто понимает, что такое сознание у жертвы и как его выключить.

Мосина хмыкнула.

– Это похоже на медика, – сказала она. – Или на человека, который медиков наблюдал. Долго.

Дарья почувствовала, как внутри нарастает липкое ощущение: будто убийца не просто где-то рядом – он где-то в системе. Там, где люди привыкли к телам. Там, где формалин – не ужас, а расходник.

Мосина открыла пакет с флаконом. Не вынимала – просто рассмотрела через пластик.

– Вот это меня бесит, – сказала она. – Потому что такие флаконы не в хозяйственном берут. Это или лабораторное, или медицинское. И если там формалин… – она подняла глаза на Казанцева, – то вы понимаете, что кто-то играет с временем.

– В каком смысле? – спросила Дарья.

Мосина посмотрела на неё и вдруг стала на секунду мягче – не из доброты, а из профессиональной честности.

– В таком, что тело разлагается по законам природы, – сказала она. – А формалин делает вид, что природы нет. Он консервирует. Сохраняет. И если этот человек оставляет части так, чтобы их находили не сразу… – Мосина замолчала, подбирая слова, – то он может управлять вашим ощущением “когда это случилось”. Вы будете думать, что свежее. А может быть – нет.

Дарья почувствовала, как по спине прошёл холод.

– То есть… – она сглотнула, – он мог убить раньше?

– Мог, – сказала Мосина. – И мог не одного.

Казанцев, до этого молчавший, спросил:

– Мышьяк подтвердите?

Мосина подняла бровь.

– Откуда вы про мышьяк? – спросила она.

– Гипотеза, – ответил Казанцев. – Консервация плюс… аккуратность. Он хочет не только сохранить. Он хочет… стерилизовать.

Мосина посмотрела на него внимательно. Дарья заметила: Мосина впервые видит в Казанцеве не “московского начальника”, а человека, который думает. Это меняло её отношение.

– Я возьму пробы, – сказала Мосина. – Но если там мышьяк, то это уже не “случайный гаражный химик”. Это доступ. Это голова.

Игнатова раскрыла блокнот.

– Мне нужно всё по карликовым растениям, – сказала она. – Пыльца, экстракт. Это не просто “цветочки”. Это след среды. У кого дома стоят мини-деревца? Кто делает экибаны? Кто возит такие композиции по ресторанам, по отелям? По элитным местам?

Дарья вздрогнула.

– По ресторанам… – повторила она.

Игнатова кивнула.

– Потому что жертвы – приезжие, – сказала она. – Их проще ловить там, где они расслаблены. И у моря. И где у них нет привычных связей. Никаких соседей, которые знают “когда он пришёл”. Никаких коллег, которые забьют тревогу на следующий день. Только отпуск. И тишина.

Мосина фыркнула.

– Тишина у вас везде, – сказала она. – У нас тут она особенно дорогая. Её покупают.

Казанцев поднял голову.

– Кто? – спросил он просто.

Мосина посмотрела на него и на секунду задержалась.

– Те, кто боится, что сезон сорвётся, – сказала она. – Те, у кого бизнес на людях. Те, кто не хочет слова “маньяк” на набережной. И те, кто привык, что проблемы решают тихо. – Она сняла перчатки и бросила их в пакет. – Только это не проблема. Это… – она кивнула на стол, – это уже чья-то работа. Профессиональная.

Дарья заметила, как Казанцев сжал челюсть. Вот он – его конфликт: факты против системы. Не в кабинетах Москвы, а здесь, в городе, где все улыбаются на набережной и молчат в гаражах.

Зазвонил телефон Игнатовой. Она подняла трубку, слушала несколько секунд, потом сказала коротко:

– Поняла.

Она положила телефон и посмотрела на Казанцева.

– По пропавшим, – сказала она. – За последние два месяца есть несколько заявлений… но все размытые. “Уехал на море и не вернулся”. “Снимал жильё и пропал”. И – почти везде всплывают фото с набережных и ресторанов. Не местные. Все приезжие.

Дарья почувствовала, как в груди что-то сжимается не от ужаса, а от мысли: сколько людей исчезает, пока город делает вид, что живёт.

Казанцев встал.

– Значит так, – сказал он. – Мы делаем два списка.

Он подошёл к белой доске, которую хозяин отеля принёс им “для удобства”. Дарья заметила, как нелепо выглядит доска в этой комнате – как офисный аксессуар в месте, где пахнет формалином.

Казанцев написал:

1. Приезжие пропавшие (мужчины)

2. Морские тату / тату-салоны / мастера

3. Рестораны побережья / камеры / бронь

4. Доступ к формалину, мышьяку, реактивам

5. Cherokee-конструктор / гаражи / детали

Он повернулся к Дарье.

– Ты берёшь рестораны и камеры, – сказал он. – Не “все подряд”. Те, где любят сидеть приезжие. Те, где приличные чеки. Те, где человек может исчезнуть, и это объяснят “перебрал”.

Дарья кивнула.

Казанцев посмотрел на Игнатову.

– Ты – тату и химия, – сказал он. – С Мосиной в связке. И ещё – ПНД и психбольницы. Не потому что “маньяк с учёта”, а потому что туда иногда утекают такие люди, как наш хозяин Cherokee. Декорации. Через них можно выйти на того, кто ими пользуется.

Игнатова кивнула.

Мосина взяла пакеты.

– Я поехала, – сказала она. – И да, Казанцев… – она задержалась у двери, – если у вас там наверху кто-то захочет “замять”, вы мне скажите. Я тоже умею быть неприятной.

Казанцев чуть наклонил голову. Это было почти спасибо.

Когда дверь закрылась, Дарья осталась в комнате с Казанцевым и Игнатовой. Дождь стучал по подоконнику, причал скрипел, как старое дерево, и море за окном казалось слишком спокойным для того, что происходило.

Дарья посмотрела на список на доске.

– Мы успеем? – спросила она тихо, сама не понимая, что именно имеет в виду: успеют поймать, успеют спасти, успеют не сойти с ума.

Казанцев не ответил сразу. Он смотрел на море – туда, где медузы делали воду непригодной для купания, но не для смерти.

– Мы обязаны, – сказал он наконец.

Игнатова закрыла блокнот.

– Он играет с временем, – сказала она. – Значит, он терпелив. А терпеливых ловят только так же – терпением. И точностью.

Дарья сжала пальцы под столом. Терпение – это то, чему её не учили. Её учили быть быстрой. Смелой. Эффективной.

Но сейчас, глядя на доску со списками, она впервые поняла: это расследование не про скорость. Оно про тишину. Про то, что в тишине остаются только следы. И кто их не видит – становится следующей частью в пакете.

А где-то по побережью, среди ресторанного света и отпускного смеха, кто-то уже выбирал нового “скучного” мужчину.

Глава 7. Наоборот

Этой ночью она выбирала долго.

Не потому что не было из кого. Наоборот – в ресторане на набережной лица сменяли друг друга, как картинки в телефоне: загорелые, уставшие, самодовольные, беспечные. Пары, компании, одинокие. С детьми и без. С кольцами и без. С деньгами и в долг. Они ели, смеялись, спорили с официантами о чеке и выкладывали свои тарелки в сеть, будто это было важнее, чем то, с кем они за этим столом.

Её интересовали не тарелки.

Она сидела у окна, в тени, в простом платье, которое не привлекало внимания. Волосы собраны, лицо – частично прикрыто прядью, как будто просто неудачно уложено. Свет падал так, что левую сторону лица почти не было видно. Никто не вглядывался. Никому не было дела.

Она знала, как сделать так, чтобы “не было дела”.

Официантка поставила перед ней бокал вина и тарелку с чем-то, что когда-то называли салатом, а теперь – “тёплой закуской”. Она не смотрела на еду. Она смотрела на отражение в стекле: столы позади, барную стойку, вход. Здесь отражения были честнее, чем люди.

За её спиной громко смеялся стол туристов. Четверо мужчин, двое уже красные, один молчаливый, один – слишком громкий. Громкий рассказывал анекдот про каких-то “баб” и “море”, размахивал руками, цеплял локтями тарелки. Молчаливый лишь изредка усмехался, но глаза его скользили по залу – неосознанно, но жадно. В каждом взгляде – привычка выбирать.

Таких она узнавала сразу.

Он был не стар и не молод – тот самый возраст, когда мужчины особенно уверены, что мир им должен. На предплечье у него, из-под рукава футболки, выглядывали чёрные линии. Если присмотреться – волны. И корабль. Морская татуировка, сделанная явно не вчера.

Она видела сотни таких. Ей хватало одной секунды, чтобы понять, к какому миру он себя приписал: к “морякам”, к “своим”, к тем, кто любит рассказывать, как “там было тяжело”. Он уже рассказывал – судя по взглядам друзей. И ещё будет.

Она отхлебнула глоток вина. Без удовольствия. Вкус был правильный, сомелье бы одобрил. Ей было всё равно. Вино было не напитком, а декорацией.

Мужчины смеялись громче. Музыка в зале поднимала голос. Официанты носили подносы так, будто играли в игру “не уронить мир”. За соседним столом двое спорили о цене рыбы. Женщина в блёстках фотографировала десерт с фейерверком.

Он поднялся из-за стола, что-то сказав друзьям, и пошёл к бару. Взять ещё одну. Или две. Она знала этот маршрут. Сначала к бару. Потом – на улицу, “подышать”. Потом – “чистый воздух”, где можно говорить без свидетелей.

Она сделала вид, что ищет что-то в сумке. Слегка повернула голову. Свет скользнул по щеке, зацепив край шрама. Она знала, как это выглядит в полутьме: не дефект, не уродство – просто тень. Люди не любят смотреть в упор. Люди любят додумывать в свою пользу.

Он остановился рядом, ожидая бармена. Бросил взгляд в её сторону. Оценил – автоматически, по привычке. Уголок рта дернулся.

– Одинока? – спросил он, как будто делал одолжение.

Она подняла глаза. Медленно. Как будто её оторвали от мыслей.

– Это видно? – спросила она тихо.

Голос у неё был ровный, без кокетства. Мужчина усмехнулся.

– Тут все одиноки, – сказал он. – Даже те, кто с жёнами.

Она слегка улыбнулась. Не ему – фразе. Как на скучную реплику из фильма, который уже видел.

– Жена… – повторила она. – Она в курсе?

– Сегодня – нет, – ответил он. – Сегодня у меня отпуск.

Он ждал смеха. И не получил. Она просто кивнула, как будто отметила факт.

– Откуда вы? – спросила она.

Он назвал город. Большой. Далёкий. Там тоже было море – но другое. Он стал рассказывать, не дожидаясь вопроса. Про работу, про море, про “своих пацанов”, про то, как “там” было, а здесь – “так, детский сад”.

Она слушала. Смотрела на его губы, на морщины возле глаз, на то, как он невольно трогает татуировку на предплечье, когда говорит о море. Это был жест принадлежности: “я из тех”. Таких жестов у него было много.