Смертельный ужин

Машина проехала, и на секунду камера поймала боковое стекло. Ничего. Ни лица. Ни силуэта. Только тёмная глубина и отражение неба.

– Останови, – сказал Казанцев.

Мужчина остановил.

– Приблизь.

Картинка стала зернистой, грязной, но Казанцев всё равно смотрел, как будто в этом шуме можно найти истину.

– Видите? – пробормотал местный, наклоняясь. – Там… там же ничего.

– Видим, – сказал Казанцев.

Он развернулся к Дарье.

– Снимай копию, – сказал он. – И отдельно – кадр с боковым стеклом. Ищи детали. Стикер, трещину, что угодно. Мы будем ловить не человека – мы будем ловить его привычки.

Дарья кивнула, чувствуя, как его “холод” вдруг становится понятным. Он не отталкивал ужас. Он переводил его в задачу.

Игнатова вернулась спустя двадцать минут. На ботинках – глина, на джинсах – мокрые пятна.

– Там есть место, – сказала она, подходя к Казанцеву. – Чуть ниже по грунтовке. Карман, где можно встать так, чтобы с дороги не видно. И ещё – следы шин. Не свежие, но повторяющиеся. Будто кто-то туда ездит часто. И разворачивается там же.

– Живёт? – спросил Казанцев.

Игнатова чуть пожала плечами.

– Не обязательно. Может, “ждёт”. Место для ожидания. Для контроля. – Она посмотрела на экран. – Машина действительно “конструктор”. Это не случайно. Это подход.

Дарья почувствовала, как слово “конструктор” цепляется к мозгу. Машина из чужих деталей. Тело из частей. Символ – якорь. Как будто кто-то собирал не просто труп. Как будто кто-то собирал историю.

– И ещё, – добавила Игнатова, – эта женщина сказала “тонкие пальцы”. Я бы не делала из этого выводов, но… это важно как ощущение. Свидетели часто помнят не лицо. Они помнят нарушение ожидания.

Казанцев коротко кивнул.

– Хорошо, – сказал он. – Тогда так. Сейчас – в город. Поднимаем все обращения по пропавшим приезжим за лето. Все. Не только по Судаку. По побережью. И отдельным списком – мужчины с морскими тату. Я хочу понять, это случайность или выбор.

Дарья удивилась.

– Мы ещё не знаем про тату, кроме якоря…

– Узнаем, – сказал Казанцев. – Потому что якорь – это не просто рисунок. Это метка. А метки повторяют.

Он повернулся к местному.

– Где ближайший гаражный кооператив? – спросил он. – Там, где могут “собирать” машины.

Местный моргнул.

– У нас тут… есть один… на окраине… но там люди… – он снова попытался заговорить о сезонной тишине.

– Люди всегда, – сказал Казанцев. – Мы тоже люди.

Дарья посмотрела на него и внезапно подумала: он правда верит, что их работа – это единственное, что держит мир от распада на части. На такие же аккуратные части, как в пакете у Мосиной.

Они вышли из подсобки. На улице снова пахло мокрой глиной и морем. Небо затянуло плотнее. Будто дождь ещё не закончил.

Дарья посмотрела вниз – туда, где дорога уходила к бухте, к тине, к медузам. В груди поднялось ощущение, что кто-то смотрит на них из тех диких мест, где камер нет.

Но Казанцев не оглядывался.

Он просто шёл к машине – как человек, который уже принял решение ехать туда, где не хотят, чтобы его ждали.

Глава 4. Гаражи

Кооператив на окраине Судака начинался не с ворот, а с запаха. Металл, прогретый до сердцевины. Масло, которое въелось в бетон так, что его невозможно было смыть даже морской водой. Сырая глина на колёсах и пыль, которая липла к коже, будто хотела присвоить себе каждого, кто сюда заходил.

Дорогу сюда местный следователь называл просто: “за виноградниками”. Как будто это объясняло всё. Как будто у города есть две стороны – курортная, с мороженым и набережной, и настоящая, где люди чинят жизнь руками и боятся слов, которые произносят вслух.

Казанцев вышел из машины первым и оглядел ряды одинаковых боксов. Номера на дверях – выцветшие, кое-где закрашенные. Несколько гаражей были открыты: внутри мелькали фигуры, слышались удары, мат, радио с хриплым голосом. Здесь никто не улыбался “как в сезон”. Здесь улыбка означала слабость.

Дарья выдохнула – слишком резко. Её нервировало не место. Её нервировало ощущение, что они идут туда, где их не ждут. И где вполне могут “случайно” не заметить.

Игнатова шла рядом, внимательно смотря под ноги. Она не боялась, но Дарья заметила: Алиса отслеживает всё – сигаретные окурки, свежие следы шин, следы обуви. Как будто в земле можно прочитать больше правды, чем в показаниях.

– Если он собирал “конструктор”, – сказала Игнатова тихо, почти для Казанцева, – ему нужен был либо гараж, либо место, где можно спокойно работать ночью. Здесь таких мест много.

– Не “он”, – ответил Казанцев так же тихо.

Дарья повернулась к нему.

– Что?

Казанцев не объяснил. Он просто посмотрел на ряд гаражей так, будто выбирал дверь, за которой спрятан смысл.

Местный следователь, который сопровождал их, нервно сглатывал.

– Тут… ребята… – начал он, и голос его прозвучал жалко.

– Тут люди, – спокойно сказал Казанцев. – Мы тоже люди.

Они подошли к гаражу, который местный назвал “самый рукастый”. На двери висела вывеска, сделанная маркером на фанере: «СТО. Электрика. Сварка. По договорённости».

Дарья подумала, что “по договорённости” – слово сезона, только в другом месте.

Внутри, среди инструмента и снятых деталей, стоял мужчина лет пятидесяти. Крепкий, в майке, с руками, которые будто были сделаны из той же стали, что и домкраты. Он поднял взгляд и окинул их быстрым сканирующим взглядом.

– Чё надо? – спросил он без приветствия.

Казанцев показал удостоверение.

– Надо поговорить, – сказал он.

Мужчина усмехнулся.

– Поговорить все любят. Полиция особенно. А мне работать надо.

– Мы не про разговоры, – сказал Казанцев. – Мы про машину.

Усмешка исчезла.

Дарья заметила это. И Игнатова тоже – она чуть наклонила голову, как будто прислушивалась к паузе.

– Какая машина? – спросил мужчина, и в голосе уже было меньше уверенности.

Казанцев достал планшет с кадром с камеры. Тёмный Cherokee, грязный, без номеров. Вид сбоку. Неидеально, но узнаваемо.

– Такая, – сказал Казанцев.

Мужчина прищурился.

– “Чероки”, – буркнул он.

– Без номеров, – добавила Дарья.

Мужчина посмотрел на неё, как на человека, который сказал очевидное.

– Номера снять – не проблема, – сказал он. – Модифицировать – тоже. Только зачем?

– Это мы выясняем, – ответил Казанцев. – Вы такую видели? Делали?

– Я? – мужчина даже обиделся. – Я что, дебил? Без номеров ездить – это себе могилу копать. Я тут живу. Мне тут не надо.

– Кто может? – спросил Казанцев.

Мужчина молчал секунду. Потом бросил взгляд на улицу – на проход, где могли быть другие люди.

Дарья почувствовала, как внутри поднимается знакомое раздражение: все смотрят по сторонам, все боятся, все делают вид, что ничего не знают. А нога с якорем лежала на столе, и от этого “не знаю” становилось физически тошно.

– Тут всякие, – сказал мужчина наконец. – Приезжие. Сезон. Понаехали… – он сплюнул. – Кто угодно мог. Мог из Ялты приехать, мог из Симферополя. Тут кооператив большой, входов куча.

– Конкретнее, – сказал Казанцев. – Кто делает “сборки” из разных машин? Кто любит менять детали, чтобы не узнать?

Мужчина снова замолчал. Потом сказал тихо:

– Есть один… но он… – он мотнул головой, – он не в себе. Живёт недалеко. Раньше работал тут, потом… кукуха.

Дарья напряглась.

– “Не в себе” – это как? – спросила она.

– Как люди, которых лучше не трогать, – ответил мужчина. – Он и на учёте вроде. Его тут все стороной.

Игнатова подняла взгляд.

– ПНД? – спросила она.

Мужчина пожал плечами.

– Я не врач. Но к нему скорая пару раз приезжала. И полиция. Но… – он снова посмотрел на Казанцева, – вы же понимаете. Тут все знают – лучше не связываться.

Казанцев кивнул, будто ожидал именно этого. Дарья почувствовала холодок: они уже шли к дому “не в себе” раньше. И теперь снова. Слишком гладко. Слишком удобно.

– А кроме него? – спросил Казанцев.

– Кроме него… – мужчина развёл руками. – Люди тут деньги делают. Никому проблемы не нужны. Если вы про маньяка… – он запнулся на слове, как будто оно обожгло язык, – то маньяк не из наших. Наши так не будут. Наши… – он снова сплюнул, – наши максимум морду набьют.

Дарья поймала себя на мысли, что слово “наши” здесь звучит как закон.

Казанцев убрал планшет.

– Нам нужен доступ к записи с камеры, – сказал он. – И список, кто в последние две недели приходил за деталями. Особенно – бампер, крыло, морда, что угодно.

Мужчина усмехнулся.

– Список? – он покачал головой. – Тут не супермаркет. Тут “помнишь – помни”. А если не помнишь – значит, не было.

Казанцев посмотрел на него долго. В этом взгляде не было угрозы. Было решение.

– Тогда будем вспоминать, – сказал Казанцев.

Он повернулся к Дарье.

– Пройдись по кооперативу. Спрашивай про “Чероки”, про детали, про того, кто любит сборки. Только аккуратно. Не дави – пусть сами скажут, что хотят. И запоминай, кто отворачивается слишком быстро.

Дарья кивнула, хотя внутри у неё всё протестовало: ей хотелось давить. Хотелось ломать это молчание. Но она понимала, что Казанцев прав – в закрытой среде давление рождает стену.

– Игнатова, – сказал Казанцев, – с Мосиной созвонись. Пусть ускоряют токсикологию. И мне нужно всё по пропавшим приезжим за лето. Мужчины. Возраст примерно… – он бросил взгляд на местного, – какой?

– По ноге… – местный запнулся, – тридцать плюс-минус.

– Тридцать–сорок пять, – уточнил Казанцев. – И отдельным фильтром – морские тату. Якорь, штурвал, компас, всё.

Игнатова кивнула, доставая телефон.

Дарья вышла из гаража в проход между боксами. Воздух был густой от запаха топлива, и где-то вдалеке снова начинал накрапывать дождь. Она пошла вдоль рядов и ловила на себе взгляды: кто-то смотрел прямо, с любопытством; кто-то делал вид, что не видит; кто-то резко отворачивался, будто у него внезапно появилась срочная работа.

В одном из открытых боксов двое парней варили что-то искрами. Дарья подошла, показала удостоверение.

– “Чероки” без номеров видели? – спросила она, стараясь говорить ровно.

Парни переглянулись.

– Тут много “Чероки”, – сказал один.

– Этот – старый, грязный, морда другая, – уточнила Дарья. – Как будто из разных машин собран.

Второй парень нахмурился.

– Собран… – повторил он медленно. – Вы про того, что иногда ночью приезжает?

Дарья почувствовала, как сердце стукнуло сильнее.

– Когда? – спросила она.

Парень пожал плечами.

– Да кто ж знает. Ночью. Раз – и есть. Раз – и нет. Пару раз слышали. И… – он замялся.

– Говори, – сказала Дарья мягче.

Парень посмотрел на неё, и Дарья увидела в его глазах страх, который он пытался спрятать за бравадой.

– Не мужик там, – сказал он наконец. – Я… не видел, но… голос. Тонкий. И… шаги. Быстрые. Не как у нашего “быка”. – Он сглотнул. – Только вы это… не записывайте. А то потом…

Дарья медленно кивнула.

– Не записываю, – сказала она. – Я запоминаю.

Она отошла, и дождь усилился. Капли били по крышам гаражей, по металлу, и звук был как барабанная дробь. Дарья вдруг поняла, что этот кооператив – тоже барабан. Он гремит, но внутри – молчит.

Она подняла голову и увидела Казанцева в проходе. Он стоял неподвижно, смотрел на ряды боксов и на то, как дождь превращает землю в вязкое месиво. Он будто слушал не дождь, а город – как тот дышит, где замирает, где прячет свои страхи.

Дарья подошла к нему.

– Говорят, ночью приезжает, – сказала она тихо. – И… голос тонкий. Не мужской.

Казанцев не удивился. Он только чуть сжал губы.

– Запомнила, – сказал он. Не вопрос – констатация.

Дарья кивнула.

– И ещё… – она замялась. – Они все боятся.

– Потому что сезон, – сухо сказал Казанцев.

– Нет, – Дарья сама не ожидала, что скажет это так уверенно. – Не только. Они боятся не за сезон. Они боятся за себя. Как будто… как будто это рядом. Как будто это может случиться с ними.

Казанцев посмотрел на неё, и в его взгляде было что-то похожее на одобрение. Почти незаметное.

– Значит, мы близко, – сказал он.

В этот момент у Игнатовой зазвонил телефон. Она подошла быстро, лицо осталось ровным, но голос стал чуть жёстче.

– Мосина говорит: по первичным реакциям есть признаки консервации, – сказала она. – И… ещё. На коже – следы вещества, похожего на формальдегид. Подтвердят позже.

Дарья почувствовала, как внутри снова поднялась тошнота. Не от вида. От понимания, что где-то здесь, рядом, живёт человек, который берёт то, что должно быть в морге, и использует это на берегу моря, среди медуз и палаток.

– Медработник, – сказала Дарья вслух, прежде чем успела подумать.

Казанцев посмотрел на неё.

– Или тот, кто умеет выглядеть им, – сказал он.

Дождь стучал по металлу всё сильнее.

И Дарья вдруг ясно представила: кто-то сейчас тоже слушает этот дождь. Где-то в другой точке города. В тёплой комнате, где пахнет спиртом и чем-то сладким. Слушает и знает, что они идут по его следу.

И ему это может нравиться.

Глава 5. Следы в тишине

Дождь делал кооператив честным: под его шумом нельзя было притворяться, что ничего не происходит. Металл звенел, вода стекала по воротам гаражей, превращая пыль в грязь, а грязь – в доказательство. Всё, что вчера можно было смести веником, сегодня прилипало к подошвам и оставалось на виду.

Казанцев не любил дождь, потому что он давал ложное чувство чистоты. Смывал кровь с асфальта – и тем самым будто отменял факт, что кровь там была. Но он любил дождь за другое: люди становились нетерпеливее. Торопились закрыть ворота, убежать в тепло, спрятаться. А когда человек торопится – он ошибается.

Они вернулись к машине, и Дарья, прижав папку к груди, попыталась согреться одним движением плеч. Бесполезно. Холод был не в коже – он поселился где-то глубже, там, где мозг переваривает слово “сухожилие” и понимает, что это сделал не случайный псих с ножом, а человек, для которого сухожилие – точка, а не препятствие.

– Мы возвращаемся к “не в себе”? – спросила она, не глядя на Казанцева.

– Да, – сказал он. – Но по-другому.

– По-другому – это как? – спросила Дарья и сама услышала в голосе раздражение.

Казанцев повернул к ней голову.

– Не делаем из него удобную развязку, – сказал он. – Мы проверяем его как узел: кто вокруг, кто приходит, кто использует его дом как ширму. Удобные люди редко действуют в одиночку. Их используют.

Дарья проглотила ответ. Она хотела спросить, почему Казанцев уверен, что их используют. Но она уже знала: потому что всё складывалось слишком гладко. Как будто кто-то заранее оставил им крошки, ведущие к одной двери.

Игнатова сидела сзади, глядя в окно. Когда Дарья обернулась, Алиса поймала её взгляд и чуть заметно качнула головой – знак: не спорь сейчас. Работай.

Дорога к дому “не в себе” шла через частный сектор, где дворики прятались за заборами, а виноградные лозы тянулись вдоль сетки-рабицы, будто пытались удержать жизнь на месте. Судак тут был другим: не открыткой, а коммунальной реальностью. Здесь знали друг друга по шагам, по звуку калитки, по тому, как человек здоровается.

И здесь чужих замечали сразу.

Дом стоял в низине, среди кустов и старых деревьев. Забор – перекошенный, калитка – на одной петле, во дворе – груда металлолома, от которой пахло ржавчиной и прошлым. На крыше – кусок рубероида, прижатый кирпичом, как временная мысль о ремонте.

Казанцев остановил машину, не подъезжая вплотную. Он всегда оставлял себе угол для манёвра.

– Даша, – сказал он, – не лезь вперёд. Смотри. Слушай. Если почувствуешь, что тебя “ведут” эмоцией – отступай.

Она хотела огрызнуться: “я не ребёнок”. Но вместо этого кивнула. Потому что он был прав: её эмоцией можно было вести. Шоком, злостью, жалостью – чем угодно.

Они вошли во двор. Дождь здесь звучал иначе – капли били по железу, создавая дребезг, похожий на нервный смех.

Дверь в дом была приоткрыта.

– Эй! – крикнул местный следователь, который снова был с ними. – Откройте! Полиция!

Тишина.

Казанцев шагнул вперёд и остановился. Он не делал лишних движений. Он слушал.

Дарья тоже прислушалась и услышала: где-то внутри – слабое радио. Не музыка, а голос ведущего, который говорил о погоде и пробках. Как будто за этой дверью жил нормальный человек.

Казанцев толкнул дверь.

Внутри было темно и пахло сырым деревом. И ещё – чем-то медицинским. Не больницей, а процедурным кабинетом: спирт, резина, старый пластик. Дарья почувствовала, как желудок снова сжался.

На столе в кухне стояли пустые бутылки из-под дешёвого вина, банка с окурками и аккуратно сложенные тряпки. На стене – календарь с видом моря и датой, зачёркнутой чёрным маркером. Не один день – несколько. Как отсчёт.

Из комнаты слева послышался шорох.

– Кто там? – раздался сиплый голос.

Мужчина вышел медленно. Он был худой, с впалыми щеками и глазами, которые смотрели не на людей, а мимо них. Руки дрожали – то ли от болезни, то ли от страха, то ли от чего-то другого. На нём была старая рубашка, застёгнутая не на те пуговицы.

Дарья увидела его – и в груди вдруг поднялась жалость. Ненависть рядом с жалостью всегда опасна: жалость смывает бдительность.

– Вы… – начал местный.

Казанцев поднял руку, останавливая.

– Вас зовут…? – спросил Казанцев спокойно.

Мужчина заморгал, как будто вопрос был сложным.

– А… зачем? – спросил он.

– Потому что нашли тело, – сказал Казанцев. – Часть тела. И вы владеете машиной, похожей на ту, что видели на выезде из бухты.

Глаза мужчины расширились. На секунду – живой страх.

– Я… – он облизнул губы. – Я не ездил. Я… не могу. У меня… – он махнул рукой неопределённо, – у меня голова.

Дарья посмотрела на его руки. На коже – мелкие ожоги, как от сигарет, и следы старых порезов. Не свежих. Старая история.

Игнатова сделала шаг вперёд.

– Можно посмотреть машину? – спросила она мягко.

Мужчина дернулся.

– Не трогайте… – прошептал он. – Там… там нельзя.

– Почему? – спросил Казанцев.

Мужчина не ответил. Он смотрел куда-то в угол, как будто там стоял кто-то ещё.

Дарья почувствовала, как по спине прошёл холодный пот. В комнате было тесно, но ощущение было такое, будто здесь слишком много пустоты – и в этой пустоте может быть спрятан любой ответ.

Казанцев кивнул местному:

– Во двор.

Они вышли за дом. Под навесом действительно стоял Cherokee. Старый, грязный, побитый. Без номеров. Передняя часть – другая, крыло – не родное, бампер – чужой. Машина выглядела так, будто её собирали без любви, но с целью.

Дарья подошла ближе, и запах ударил в нос: смесь сырости, бензина и… формалина? Она не была уверена, но слово всплыло само собой, как тина в бухте.

Игнатова наклонилась к задней двери, посмотрела на уплотнители, на ручку, на щели.

– Тут недавно открывали, – сказала она.

– Он говорит, что не ездит, – буркнул местный.

Казанцев не ответил. Он открыл багажник.

Дарья задержала дыхание.

Внутри не было тела. Не было пакетов. Не было крови. Только инструменты – аккуратно уложенные, как в медицинском наборе: ножовка, перчатки, пластиковая канистра, рулон полиэтилена, моток верёвки. И – странная мелочь, которая выбивалась из всей этой “логики гаража”: маленький стеклянный флакон с прозрачной жидкостью.

Игнатова взяла флакон так, будто держала доказательство, а не вещь.

– Это… – сказала она тихо.

– Не нюхать, – сказал Казанцев резко.

Дарья увидела, как Игнатова остановилась. Она была профи, но даже профи иногда забывают, что не все вещества пахнут, прежде чем убивают.

Казанцев посмотрел на флакон.

– Мосиной покажем, – сказал он. – И токсикологию.

В этот момент из дома донёсся крик – сиплый, сорванный.

– Это не моё! – кричал мужчина. – Не моё! Они… они оставили! Они приходят! Вы не понимаете, они…

Дарья вздрогнула. Слова “они приходят” ударили по нервам сильнее, чем любой вид крови.

Казанцев пошёл к дому. Дарья за ним.

Мужчина стоял в дверях, держась за косяк, как будто дом мог уехать вместе с ним.

– Кто “они”? – спросил Казанцев.

– Не знаю! – мужчина почти плакал, но слёзы не шли. – Я не знаю! Они… ночью. Машина… шумит. Я… я прячусь. Я закрываю. А они… всё равно…

Дарья поймала себя на мысли: он говорит правду так, как говорят люди, когда их страх старше их памяти.

Игнатова подошла ближе.

– Вы пускаете их? – спросила она.

Мужчина замотал головой.

– Я не… я не могу. Я… – он вдруг посмотрел на Дарью и прошептал: – Она… она сказала, что если я скажу, то меня порежут. Как рыбу.

Дарья почувствовала, как внутри всё сжалось. Он сказал “она”. Не “он”. Не “они”. “Она”.

И это слово прозвучало не как улика. Как щель, через которую в комнату вошёл холод.

Казанцев не дрогнул.

– Вы видели её? – спросил он.

– Нет, – мужчина снова замотал головой. – Я не видел. Я слышал. Голос. И… шаги.

Дарья вспомнила слова парня из кооператива: “тонкий голос”. Вдруг они перестали быть “интуицией”. Они стали нитью.

– Где она оставила вам что-нибудь? – спросил Казанцев.

Мужчина снова посмотрел в угол, как будто там стояла память.

– Там… – прошептал он и указал на кухню.

Они вошли. На столе, среди бутылок и окурков, лежала маленькая коробка. Картонная, из-под лекарства. На ней – наклейка с аптечным штрихкодом.

Дарья подошла ближе и увидела: внутри не таблетки. Внутри – сухая, почти пылевидная смесь. И ещё – маленький, аккуратный кусочек чего-то зелёного, прессованного, как чай.

Игнатова осторожно закрыла коробку.

– Дурман, – сказала она тихо. – Или что-то рядом.

Казанцев посмотрел на коробку и на мужчину.

– Вы понимаете, что это значит? – спросил он.

Мужчина сжал глаза.

– Это значит… – прошептал он, – что она вернётся.

Дарья почувствовала, как на секунду всё встало на место. Лисья бухта. Дорога, которую размывает дождь. Машина без лица. Формалин в багажнике. Распил, как у судмеда. И человек, которого удобно посадить вместо настоящего.

Казанцев вышел из кухни и достал телефон.

– Даша, – сказал он, – оформляй изъятие. Всё. Инструменты, флакон, коробку. И… – он посмотрел ей в глаза, – держи себя. Не из жалости. Из работы.

Дарья кивнула. Она чувствовала, как внутри поднимается усталость – будто её прожевали и выплюнули.

Игнатова стояла рядом с коробкой, и её голос прозвучал ровно, но в нём появилась сталь:

– Это не просто медработник, – сказала она. – Это человек, который умеет жить так, чтобы его не было. И при этом оставлять следы ровно там, где ему нужно.

Казанцев посмотрел на мужчину, который дрожал у стены.

– Он не убийца, – сказал Казанцев тихо. – Он – декорация.

Дарья услышала это слово и вдруг поняла: всё, что они видят, может быть декорацией. И если так – то настоящая сцена ещё впереди.

Дождь за окном усилился. Словно кто-то там, снаружи, тоже слушал. И ждал.

Глава 6. Пыльца

В отеле у причала пахло влажными полотенцами и дешёвым освежителем воздуха – сладким, приторным, как попытка скрыть чужие следы. Хозяин ходил на цыпочках, будто боялся потревожить не гостей, а их работу. На стойке лежали аккуратные бланки регистрации, рядом – вазочка с мятными конфетами. Всё выглядело так, словно здесь готовились принять семейную пару на выходные, а не спецгруппу, которая привезла с собой коробку с дурманом и флакон с прозрачной жидкостью неизвестного происхождения.

Дарья поднялась на второй этаж и остановилась на секунду у окна. Судак внизу жил: машины, люди, смех. Сверху город казался невиновным. Почти красивым. И от этого становилось хуже.

Она вошла в комнату, где Казанцев разложил на столе пакеты. Всё было упаковано по правилам: перчатки, бирки, подписи. Рядом – планшет с кадром Cherokee, распечатки с камеры, список контактов местных.

Игнатова уже сидела на стуле, не снимая куртки. Она смотрела на флакон, как на загадку, которую нельзя трогать руками. Алиса не любила ошибки – потому что ошибки в её работе пахли не позором, а формалином.

– Мосина на связи? – спросил Казанцев.

– Едет к нам, – ответила Игнатова. – Сказала, что у неё “на коленке” не делается, но предварительно по запаху и поведению ткани у неё уже есть мысли.

Дарья села на край кровати и почувствовала, как руки дрожат. Она спрятала их под колени.

– Он сказал “она”, – произнесла Дарья наконец. – Этот… хозяин машины. Сказал: “она сказала”.

Казанцев не поднял головы.

– Сказал, – подтвердил он. – Но это ещё не доказательство.

Дарья сжала губы.

– А тонкий голос? И пальцы на руле? И…