Смертельный ужин

Татьяна Осина

Смертельный ужин

Глава 1. Лисья бухта

Дождь прошёл ночью, но утро не стало чище. Он просто сменил тон: с грохота на шёпот. Небо висело низко, серым полотнищем, и казалось, что горы сдвинулись ближе к воде, чтобы подслушать, о чём шепчутся люди на берегу.

Мужчина шёл к морю медленно, оглядываясь на редкие палатки, на вдавленные в мокрую глину следы шин, на безнадёжно застывший у обочины «Логан» с открытым капотом. Кто-то ещё пытался оживить машину, ругался тихо и зло, но ругань тонула в ветре.

Он не должен был идти купаться. Он и не собирался купаться – только «зайти по колено», остудиться. Вчера на набережной в Судаке казалось, что без воды можно сойти с ума: воздух стоял тяжёлый, липкий, как сироп. Сегодня здесь было другое безумие – пустота.

Лисья бухта не любила людей, и люди это чувствовали. Именно поэтому сюда ехали те, кто хотел спрятаться. Не от полиции – от своих мыслей, от чужих глаз, от календаря с его обязательствами. Здесь не было шезлонгов, музыки из колонок, продавцов пахлавы. Только камень, глина, шорох редкой травы и море, которое в сезон медуз не принадлежало никому.

Он спустился к воде, осторожно выбирая, куда поставить ногу. Глина после дождя становилась коварной: на вид плотная, а под пальцами – мыло. Море встретило его холодным дыханием и тонкой, противной плёнкой, которую оставляли медузы. Они качались у берега, прозрачные, будто кто-то высыпал в воду пакет с обрезками стекла и желе.

Он скривился.

– Ну вас… – пробормотал он, и его собственный голос показался здесь слишком громким.

Вода доходила до щиколоток. Он сделал ещё шаг и остановился. Волна принесла к его ногам пучок тины, тёмной и тяжёлой, как мокрые волосы. Он отступил, но тина потянулась за ним, цепляясь.

Мужчина наклонился, чтобы отодвинуть её рукой, и в этот момент увидел не тину.

Сначала это было просто пятно – светлее, чем всё остальное. Потом – форма. Потом – кожа.

Он замер.

Море мягко толкнуло находку к берегу, как будто возвращало потерянную вещь хозяину. Тело – не целое, нет. Часть. Отрезанная ровно, странно аккуратно. Нога, оканчивающаяся не рваной плотью, а гладким срезом, прикрытым тканью – будто кто-то пытался сохранить приличия.

Мужчина почувствовал, как желудок сжался в узел. Он отступил, но ноги не слушались. Воздух стал густым. В ушах зазвенело.

Он смотрел на стопу, на пальцы, на ноготь большого пальца с облупившимся лаком – или это была грязь? – и почему-то думал не о смерти. Он думал о том, как далеко Судак. Как долго отсюда ехать. Как дождь размыл дорогу так, что даже если сейчас развернуться, можно не выехать.

Его вырвало бы, но нечем: утром он выпил только кофе в пластиковом стаканчике. Горечь кофе стояла во рту и мешалась с солёным запахом моря.

Он поднял взгляд – как будто искал подтверждение, что это видит кто-то ещё. Но вокруг было слишком мало людей, и никто не смотрел в его сторону. Пара фигур у палаток, кто-то у машины, одинокий силуэт на камне – все занимались своими маленькими делами, будто мир не изменился.

Он заставил себя сделать шаг ближе. Не потому что хотел – потому что мозг требовал убедиться, что это не обман. Волна отступила, и тина чуть разошлась.

На икре – чуть выше щиколотки – темнело тату. Чёткое, не расплывшееся. Якорь. Аккуратный якорь, как на старых морских рисунках: дуга, лапы, кольцо сверху. И тонкая линия – будто верёвка.

Это было слишком… знакомо. Не якорь, а сама идея. Символ, который носят люди, желающие казаться сильнее, чем они есть. Символ принадлежности – к морю, к свободе, к дисциплине. К чему угодно, что звучит мужественно.

Мужчина выпрямился резко, как от ожога. В груди стало пусто.

– Эй! – крикнул он, и голос сорвался. – Эй! Люди!

Несколько голов повернулись. Кто-то отмахнулся, раздражённый, будто его позвали не вовремя. Но одна женщина, стоявшая ближе всех к воде, поднялась со складного стула и пошла к нему быстрым шагом, натягивая на плечи куртку.

– Что случилось? – спросила она, ещё не видя.

Мужчина не смог ответить. Он просто ткнул рукой в воду.

Женщина подошла ближе, наклонилась и… замерла так же, как он минуту назад. Лицо её стало белым, почти серым. Она отступила и схватилась за рот ладонью.

– Господи… – прошептала она. – Это…

– Ногу прибило, – сказал мужчина глупо, сухим голосом, будто комментировал погоду.

Женщина смотрела на татуировку, и по тому, как дрогнули её глаза, было видно: она тоже понимает, что это не «прибило». Это принесли. Аккуратно положили так, чтобы нашли. Так, чтобы увидели знак.

– Надо звонить, – выдавила она.

– Здесь связи нет, – сказал мужчина. – Или есть… где-то там, наверху. У дороги.

Слово «дорога» прозвучало не как спасение, а как угроза. Потому что дорога после дождя – это лотерея. А если кто-то хотел, чтобы они не выехали, то лучше места, чем Лисья бухта, не найти.

К ним подошёл ещё один человек – молодой парень в мокрой футболке, с телефоном в руке.

– Я пытался, – сказал он. – Ноль. Вообще ноль. Надо наверх.

– Наверх, – повторила женщина, и голос её вдруг стал деловым, будто она ухватилась за работу, чтобы не упасть. – Я пойду. Я быстрее. А вы… вы не трогайте. Ничего не трогайте.

Мужчина кивнул. Он и не собирался трогать. Он боялся, что если коснётся, то мир окончательно станет таким, как эта тина – липким и чужим.

Женщина побежала по склону вверх, скользя, цепляясь за кусты. Парень смотрел ей вслед и нервно сглатывал.

– Слушайте, – прошептал парень. – Это… маньяк? Это же… не может так…

Мужчина не ответил. Он снова посмотрел на море. Медузы качались у берега, равнодушные. Волна лизнула ногу, будто пыталась унести обратно, но тина держала. И якорь на икре выглядел особенно нелепо: знак удержания там, где уже никто не удержится.

Он поймал себя на странной мысли: кто бы это ни сделал, он не спешил. Он работал спокойно. Уверенно. И главное – он был здесь не один раз. Он знал эту бухту. Знал, что после дождя сюда трудно попасть и почти невозможно быстро выбраться. Знал, что людей мало, а значит, находка станет событием, которое быстро превратится в слух.

И слухи разойдутся по побережью быстрее, чем полиция доедет по размытой дороге.

Где-то наверху раздался крик – короткий, отрывистый, как сигнал.

Потом – звонок. Телефон парня завибрировал, но связи всё равно не было. Он посмотрел на экран и выругался.

– Чёрт! – он поднял голову. – Там… там связь есть! Она кричит, что дозвонилась!

Мужчина закрыл глаза на секунду. Ему хотелось, чтобы это было сном. Но солёный ветер, запах тины и глухая тяжесть в груди говорили: нет.

Это только начало.

И где-то очень далеко – в Судаке, за десятками километров мокрой глины, гравия и ломаных серпантинов – ещё никто не знал, что к ним уже едут. Что в городе сейчас включатся телефоны, зазвучат команды, и через несколько часов сюда спустятся люди, которые умеют смотреть на смерть без крика.

Люди вроде Казанцева.

Мужчина снова посмотрел на якорь.

И впервые понял: тот, кто это сделал, хотел, чтобы они увидели именно его. Не просто ногу. Не просто ужас. А знак.

Как приглашение. Как насмешку. Как метку на карте.

Он не знал, что хуже: то, что его жизнь только что изменилась, или то, что кто-то заранее это рассчитал.

Глава 2. Спецгруппа

До Судака звонок дошёл не сразу. Сначала – в дежурную часть, где дежурный привычно записал: «обнаружена часть тела на берегу», привычно переспросил: «точно часть?», привычно уточнил координаты. Потом – начальнику, который спал чутко и проснулся злым. Потом – тем, кто отвечал за сезон, за цифры, за спокойствие, за то, чтобы в лентах новостей не появлялись слова “Лисья бухта” и “ноги”.

Слово “тело” в августе на побережье звучало как пожар. Пожар можно тушить, пока он в траве. Когда он перекидывается на дома – поздно.

К полудню у причала, где волны шлёпали о доски с ленивой уверенностью, что море здесь главнее всех, стоял невысокий частный отель. Никакой вывески – только белёная стена, аккуратная плитка и запах свежей краски, которой, кажется, пытались закрасить саму реальность. Хозяин отеля суетился с ключами, улыбался слишком широко и говорил слишком быстро.

– У нас тихо, у нас вообще… вы не подумайте… тут же сезон, люди… – он не договорил, потому что увидел взгляд Казанцева.

Василий Казанцев не любил лишних слов. Они всё равно потом превращались в показания, а показания – в дым. Он предпочитал факты.

Он вышел из машины, оглядел двор, причал и улицу, как будто складывал в голове карту. Августовский Судак жил своей жизнью: кто-то тащил надувной круг, кто-то ругался у такси, кто-то фотографировал море на фоне гор. Никакой паники. Никаких сирен. В этом было что-то неправильное – как будто город ещё не понял, что ему сделали больно.

Рядом с Казанцевым стояла Дарья Стрельцова – младший лейтенант, слишком молодая для таких вызовов и слишком амбициозная, чтобы отказаться. Она держала сумку с документами так, будто это было оружие. На лице – напряжение, которое она пыталась спрятать.

– Это точно оно? – спросила она, кивнув на папку, которую держал местный следователь, и тут же спохватилась, что вопрос звучит глупо.

– Точно, – ответил местный. Он был из тех, кто говорит «точно» не потому, что уверен, а потому, что ему страшно сказать «не знаю». – Нога. Татуировка. Якорь. Нашли в Лисьей. Там же грязь, туда сейчас… ну, вы понимаете.

– Понимаю, – сказал Казанцев.

Он посмотрел на море, потом на причал, потом на хозяина отеля.

– Комнаты готовы? – спросил он.

Хозяин закивал, и в этом кивке было слишком много желания угодить.

– Конечно! Вам отдали весь второй этаж, чтоб никто… чтоб вы могли… и причал, если нужно. У нас тут лодка есть, мотор, всё…

– Не надо, – отрезал Казанцев. – Пока не надо.

Дарья заметила, как легко он поставил точку. Её это каждый раз задевало: люди вокруг метались, объяснялись, оправдывались, а он разговаривал так, будто речь шла о сломанном замке, а не о человеческой ноге в тине.

Из машины вышла Игнатова – Алиса Андреевна. Она не была похожа на “профайлера” из кино: ни ярких жестов, ни театральной задумчивости. Сухая, собранная, в простой одежде, с аккуратно убранными волосами и глазами человека, который привык смотреть на то, от чего других выворачивает.

Она кивнула Казанцеву коротко.

– Морг где? – спросила она.

– Сейчас поедем, – ответил он. – Сначала вводные.

Они поднялись в маленький холл отеля. Хозяин тут же исчез – как будто понял, что лучше не слышать, что здесь будут говорить.

Местный следователь раскрыл папку, вынул листы.

– Нашёл отдыхающий. Мужчина. Пошёл к воде… – он сбивался, но говорил. – Сезон медуз, никто не купается, но он пошёл… Видел в тине… Нога. Женщина ещё была, она тоже видела, потом наверх бегала, ловила связь. Дорогу размывает, выезд… ну, вы знаете, там глина…

– Кто первым звонил? – перебил Казанцев.

– Женщина. Имя… сейчас… – местный полез в бумаги. – Татьяна, вроде. Фамилия в протоколе.

Казанцев слушал, как слушают диагноз. Не сочувственно и не равнодушно – просто точно. Он уже строил цепочку, где каждая деталь должна была встать на место.

– Тату – якорь, – сказал местный. – Судмед пока… ну, местный наш. Но… – он замялся, – там…

Дарья увидела, как у него дрогнули пальцы.

– Что “там”? – спросила она резко, и в голосе прозвучала злость – на него, на себя, на эту бухту, на медуз.

– Срез, – сказал местный тихо. – Не рвано. Ровно. Как будто… – он не смог подобрать слова.

Игнатова спокойно наклонилась над бумагами.

– Чем резали? – спросила она.

– Не знаю, – признался местный, и в этот момент у него будто стало легче: он наконец сказал правду.

Казанцев кивнул.

– Едем в морг, – сказал он.

Дарья ожидала, что сейчас будет что-то вроде “держитесь”, “это тяжело”. Но Казанцев уже шёл к двери.

На улице солнце выглянуло из-за туч на несколько секунд, и Судак снова стал похож на курорт. Эта нормальность раздражала. Дарья поймала себя на мысли, что хочет, чтобы все вокруг знали, что произошло. Чтобы перестали смеяться, покупать мороженое и фотографироваться. Чтобы хотя бы на минуту почувствовали, как будто в воздухе появился запах тины.

Но они не чувствовали. И, возможно, не должны были.

По дороге к моргу местный говорил быстро, будто боялся, что его снова перебьют.

– У нас камеры есть. На выезде из Лисьей… не на самой дороге, там нет, но выше – на развилке. И одна женщина сказала: видела джип. Старый “Чероки”, без номеров. Побитый. Как будто детали… – он махнул рукой, – не родные.

Казанцев поднял взгляд.

– Камеры смотрели?

– Да. Там правда джип. Номеров нет. Морда… – местный поёрзал, – морда как будто от другой машины.

Игнатова ничего не сказала, но Дарья заметила, как она чуть сильнее сжала ремень сумки. Это был не страх, а интерес. Профессиональный, холодный.

– Значит, кто-то хотел быть без лица, – сказал Казанцев.

Местный кивнул.

– Но у нас… это же не Москва. Тут если без номеров – заметят. Поэтому и странно.

– Тут много странного, – ответил Казанцев.

Морг оказался в стороне от набережной, за складскими зданиями и гаражами, где воздух пах не морем, а железом и соляркой. Внутри было прохладно, и эта прохлада сразу отрезала курортную реальность. Здесь отдых заканчивался.

На входе их встретила женщина лет сорока пяти – крепкая, с прямой спиной и уставшими глазами. Мосина.

– Это вы московские, – сказала она без приветствия. – Долго.

– Дорога, – ответил Казанцев.

– Дорога всегда, – отрезала Мосина. – И что теперь, мне тут сезон отменять? Проходите.

Дарья ощутила странное облегчение: Мосина не пыталась быть вежливой. Значит, не играет. Значит, работает.

Внутри пахло хлоркой, металлом и чем-то сладковатым, что Дарья не хотела узнавать. Она шла за Казанцевым и пыталась дышать носом, мелко и ровно.

Мосина привела их в небольшую комнату, где на металлическом столе лежал пакет. Чёрный. Обычный. Но Дарья увидела, как у него натянута ткань в одном месте – и поняла, что там.

Её желудок сжался, как в бухте. Только здесь не было моря, которое можно обвинить. Был стол. Была работа.

– Вот, – сказала Мосина.

Игнатова подошла ближе первой. Она не моргнула.

– Можно? – спросила она.

– Можно, – сказала Мосина. – Только руками не лезьте. У нас тут не кино.

Казанцев стоял чуть в стороне, чтобы видеть всех. Дарья заметила: он смотрит не на пакет, а на людей. На их реакции. Как будто проверяет не тело, а команду.

Мосина раскрыла пакет. Дарья увидела кожу, срез, и – татуировку. Якорь был чёрным, чётким, будто его сделали вчера.

– Это свежо? – спросила Игнатова.

– Свежо, – ответила Мосина. – Но не так, как вы думаете.

Дарья почувствовала, как холод прошёл по спине.

– Что значит “не так”? – спросила она.

Мосина посмотрела на неё прямо.

– Значит, что оно не должно так выглядеть, если бы его просто… – она не договорила, – если бы его просто выбросило. Дождь, тина, море – всё это должно было сделать своё дело. А оно… – она ткнула пальцем в сторону кожи, не касаясь, – будто кто-то позаботился.

Казанцев поднял голову.

– Позаботился, – повторил он, как будто пробовал слово на вкус.

Игнатова наклонилась ближе.

– Срез? – спросила она.

Мосина коротко кивнула.

– Ровно. По месту. По сухожилию. Я так режу, когда мне надо аккуратно. – Она посмотрела на Казанцева. – И если вы хотите сказать, что это “случайность”, я вас разочарую.

Дарья почувствовала, как в груди поднимается тошнота. Не от вида – от смысла. От того, что кто-то делал это так, как делают здесь, в этой комнате.

Игнатова выпрямилась.

– Нужны анализы, – сказала она. – Полный спектр. Токсикология. И… – она посмотрела на Мосину, – вы сказали “не так”. Есть подозрение на консервант?

Мосина криво усмехнулась.

– Есть подозрение на многое, – сказала она. – Но у меня не Москва. Мне нужно время и реактивы.

Казанцев достал телефон.

– Время будет, – сказал он. – Реактивы будут.

Дарья слышала, как он говорит это так, будто обещает доставку документов, а не борьбу с человеком, который режет по сухожилиям и “заботится” о татуировке.

Она не выдержала.

– Василий… – сказала она тихо, почти шёпотом, – как вы… так спокойно?

Казанцев посмотрел на неё. Взгляд был не жёсткий, не злой – рабочий.

– Спокойно – это не значит нормально, – сказал он. – Спокойно – это значит, что мы успеем.

Дарья хотела ответить, но не нашла слов.

Мосина закрыла пакет.

– Ещё, – сказала она. – Мне звонили. Сверху. Сказали: “поменьше шума”. Я сказала: “шум – это когда вы делаете вид, что ничего нет”. – Она посмотрела на Казанцева. – Вы сможете?

Казанцев кивнул один раз.

– Смогу, – сказал он.

И в этот момент Дарья поняла: он не холодный. Он просто держит в себе то, что другим нужно выплеснуть криком.

Игнатова уже записывала что-то в блокнот.

– Якорь, – сказала она тихо, будто себе. – Это не просто тату. Это метка. Это выбор.

Дарья снова увидела Лисью бухту, медуз, тину и этот якорь – чёрный, чёткий. Как знак на карте.

Казанцев повернулся к выходу.

– Поехали на развилку, – сказал он. – Камеры. Джип. И свидетели – по очереди.

Он вышел первым.

За дверью снова был Судак: солнце, запах жареной кукурузы, смех. Город ещё не знал, что его спокойствие уже прострелили насквозь.

Дарья шла следом и понимала: это только начало их маршрута. Дальше будет больше частей. Больше якорей. Больше “заботы”.

И где-то между моргом и набережной уже ехал по крымским дорогам старый побитый джип без номеров.

Глава 3. Развилка

До Лисьей бухты “долго ехать” – выражение, которое на карте звучит смешно. Там всего-то несколько десятков километров. Но эти километры в дождь превращаются в отдельную жизнь: серпантин, глина, ямы, места, где мобильная связь пропадает внезапно, будто кто-то выключает её тумблером. И чем ближе к бухте, тем сильнее ощущение, что дорога не ведёт туда, а уводит от всего привычного – от асфальта, от людей, от правил.

Казанцев ехал молча. Он сидел на переднем сиденье, чуть наклонившись вперёд, и смотрел на дорогу так, словно мог прочитать по ней, кто и куда проезжал. Дарья, рядом, пыталась успокоить руки: пальцы то сжимали ремень сумки, то отпускали. Игнатова сидела сзади, не вмешиваясь, но Дарья слышала по тихим звукам – щёлкнула ручка, шуршит блокнот – что она уже раскладывает всё по полкам.

Местный следователь, который вёз их на своей машине, объяснял, куда именно ехать:

– Камера не на самой Лисьей. Там нет ничего. Камера выше – на развилке, где грунтовка уходит вниз, а основная дорога идёт дальше. Там, на столбе. И ещё одна – у магазина. Но магазин… ну, условно магазин. Ларёк.

– Время? – спросил Казанцев.

– Запись вчерашняя. Примерно… – местный заглянул в бумаги, – около семи вечера женщина его видела. А камера – около семи двадцать.

Дарья вспомнила, как Мосина говорила “свежо, но не так”. У неё возникло ощущение, что семь вечера – это не просто время. Это окно. Сумерки, усталость, люди возвращаются, и никто не думает о том, что рядом кто-то работает.

Они остановились у развилки. Здесь было пусто и мокро. Глина на обочине блестела, как жир, и налипала на ботинки тяжёлым грузом. На столбе действительно висела камера – маленькая, с облупленным пластиковым корпусом. Под ней – табличка, обещающая безопасность.

Дарья подумала, что табличка здесь выглядит особенно издевательски.

Казанцев вышел первым. Он подошёл к столбу, поднял голову, посмотрел на камеру, как смотрят на свидетеля, который может говорить только через запись.

– Кто обслуживает? – спросил он местного.

– Муниципалы… но фактически… – местный замялся, – тут всё через “договоримся”.

Казанцев ничего не сказал. Он просто повернулся к Дарье.

– Ты с ним, – кивнул он на местного. – Оформляете изъятие записи. Чётко. Без “договоримся”. Я – к свидетелю.

Дарья кивнула. Ей стало легче: работа понятна. Бумага, протокол, подпись. В бумагах меньше крови, чем в пакетах Мосиной.

– А я? – спросила Игнатова, выходя из машины.

Казанцев посмотрел на неё.

– Ты – на место. – Он кивнул вниз, туда, где грунтовка уходила к бухте. – Пройдись глазами. Посмотри, где можно остановиться так, чтобы тебя не заметили. Где можно развернуться. Где можно переждать.

Игнатова кивнула без лишних слов и пошла вдоль дороги, будто измеряя шагами пространство.

Казанцев подошёл к мужчине, который стоял у ларька с сигаретами. Мужчина был из местных – это видно сразу: по тому, как он держался, как смотрел на машины, как будто всё здесь принадлежало ему по праву рождения. Но в глазах была тревога. Он тоже слышал слово “нога” – и теперь ждал, что из-за этого слова жизнь станет хуже.

– Вы Татьяна? – спросил Казанцев, обращаясь к женщине, которая стояла чуть в стороне, с пакетом в руках.

Женщина вздрогнула и посмотрела на него, как на человека, который знает больше, чем должен.

– Я… да. – Она сглотнула. – Я звонила.

Казанцев показал удостоверение так, чтобы она увидела и не успела рассмотреть его слишком долго.

– Расскажите, что видели. По порядку. Без “кажется”.

Она нервно кивнула и заговорила быстро – слишком быстро, будто хотела, чтобы слова вылетели из неё и больше не возвращались.

– Я шла наверх… там связи нет, я знаю, я уже… – она запнулась, – я уже была там пару раз, но вчера… вчера всё размыло, и я подумала, что лучше сразу… я шла и увидела машину. Джип. Старый. Такой… побитый. И без номеров. Вообще. И он выезжал, – она ткнула пальцем вниз, – оттуда. Из бухты. Я его запомнила, потому что… потому что бампер другой. Как будто не от него.

– Цвет? – спросил Казанцев.

– Тёмный. Серый. Грязный. Он весь был грязный, я не знаю, может… – она снова сбилась.

– Не гадайте, – сказал Казанцев. – Что точно?

Женщина выдохнула.

– Тёмный. И без номеров. И… – она замолчала, потом добавила тихо: – И мне показалось, что внутри кто-то… не хотел, чтобы я смотрела.

Казанцев поднял бровь.

– Почему?

– Потому что… – она опустила глаза, – потому что стекло было… как будто затонировано, но не так, как обычно. Плёнка? Не знаю. И он проехал быстро. И я… я в тот момент почему-то подумала: “не надо запоминать”. А потом увидела внизу… – она не договорила.

Казанцев кивнул.

– Вы видели водителя?

– Нет. – Женщина торопливо мотнула головой. – Нет, я не видела. Я бы запомнила. Я только… руки на руле. И всё.

– Руки? – переспросил он.

Женщина замялась, и Дарья, стоявшая неподалёку, поняла: сейчас будет то, что люди называют “интуицией”.

– Пальцы… – прошептала женщина. – Не знаю. Может, показалось. Но… пальцы были… тонкие.

Дарья почувствовала, как внутри что-то дрогнуло. Она посмотрела на Казанцева, ожидая реакции. Но Казанцев никак не изменился.

– Хорошо, – сказал он. – Вы нам нужны. Будете на связи. И никому – слышите? – никому не рассказывайте подробностей.

– Но уже… – женщина нервно улыбнулась, – уже говорят. Вчера вечером на набережной…

– Пусть говорят, – сказал Казанцев холодно. – Говорят – это шум. А нам нужны факты.

Он повернулся и пошёл к ларьку, к мужчине.

– Камера пишет? – спросил он.

– Пишет, – буркнул мужчина. – Только вы не думайте, что тут всё… тут люди… сезон…

Казанцев посмотрел на него так, что тот проглотил остаток фразы.

– Дайте доступ.

Мужчина провёл их в маленькую подсобку, где на столе стоял монитор и старый системник. Экран мигал, изображение дергалось, но было видно дорогу. Видно было, как машины проезжают, как люди идут, как дождь превращает всё в серую кашу.

Дарья стояла рядом с местным и оформляла изъятие, стараясь не смотреть на экран слишком долго. Но экран тянул глаза – как яма.

– Вот, – сказал мужчина, нажимая на кнопки. – Это вчера.

На экране появилась развилка. Дорога. Пусто. Потом – тёмное пятно вдалеке. Оно росло. Приближалось. И стало машиной.

Старый Cherokee действительно выглядел как собранный из нескольких: передняя часть – чуть другая, крыло – не в тон, бампер – словно чужой. Машина была грязная, и грязь на ней лежала слоями, как маска.

– Номеров нет, – тихо сказала Дарья, хотя это и так было видно.

– Нету, – подтвердил мужчина. – И никто не остановил. Потому что… – он пожал плечами, – потому что тут всем не до того.

Казанцев смотрел на экран не моргая. Он будто пытался прожечь взглядом то место, где должен был быть водитель.